СИГХЕ

❆❅✼❅❆

— Ты не решил, где будешь справлять Рождество? — Нет, мам. — Может, тогда к нам приедешь на выходные? Молчаливая пауза растянулась до минуты. — Даже не знаю, — кое-как выдавил Чонгук. — Прости, что лезу в твои планы. Просто хотелось увидеть тебя. — Мам, нет у меня никаких планов. Мы с Изной расстались давно уже. Не хотел тебе говорить. Расстраивать как-то. — Очень жаль, что ты не можешь построить отношения. Но может, пока не судьба? — Как-то… это… Уже всё ни в какие ворота. Кажется, я проклят… — Ерунду какую-то говоришь… — Мам, вот до смешного… Полгода и всё. Всё рушится, не успев толком начаться. За окном городской квартиры пронеслась, гудя, машина. Город готовился ко сну. Мама на том конце провода тяжело вздохнула, поглядывая на печку, в которой трещали поленья. — Знаешь же, у нас тут перед окошком берёза старая. Ей, наверное, лет сто. Каждую зиму ветер её треплет, ломает сучья, нагибает к самой земле. А весной она опять расправляется, зелёная стоит. Не потому что крепкая, а потому что гнётся. Корень у неё глубокий и держит. В тебе, Чонгук, такой же стержень есть. Ты просто в городе о нём забываешь. Мы с отцом в тебя всегда верили. Не в то, что ты будешь идеальным и никогда не оступишься. А в то, что в тебе есть та самая доброта, которая не даёт сломаться. Тот, кто в десять лет, сам дрожа от страха, мог спасти щенка из-под забора или двух волчат вырастить и отпустить в лес, тот человек в душе своей очень силён. И мы это знали всегда, — голос матери становился чуть тише, успокаивал. — А насчёт девушек… Сынок, может, дело не в том, что ты не можешь построить отношения? Может, твоё сердце… Оно просто ищет не того? Не лёгкое чувство, а верность, на которую только ты и способен. И пока оно это чувство не найдёт, не успокоится и не примет ничего поверхностного. Это не проклятие. Ты просто ещё не встретил того, кто будет по-настоящему верен. Чонгук? Помнишь, в детстве, когда тебе было плохо, ты куда убегал? Не во двор, не к реке. Ты садился на забор и смотрел в ту сторону, где старый деповский тупик и вагоны брошенные. И смотрел, пока сам не замёрзнешь. Будто ждал кого-то оттуда. Будто это тебе силы придавало. — Мам… При чём тут это? — А притом. Что самые верные связи могут годами ждать своего часа. Приезжай. Не на Рождество. Просто… Приезжай. Воздух тут другой. Тихий. В нём лучше слышно, что тебе твоё сердце нашёптывает. Чай с мёдом, свежеиспечённые булочки. Отец вина набродил, у меня сыр ждёт своего часа. А? — Ма-а-а-ам, умеешь ты в деревню заманивать постряпушками, от которых мне не отказаться! Оба рассмеялись, и это означало, что Чонгук почти сдался. — Ладно, — таки согласился Чон. — Приеду. Может, пораньше. Может, на Рождество. — Приезжай когда угодно, сынок. Дверь не заперта. Кому мы тут нужны. — Спасибо, мам. Чонгук завершил звонок, посмотрел на экран. Горящие цифры 22:22, как зеркало, в котором отражалось его собственное одиночество. Суеверная привычка загадывать желание в такие минуты сработала на автомате. Прикрыв глаза, в мыслях проговорил: «Хотелось бы найти искренние чувства. Чтоб взаимно. До слабости в сердце». И в тот же миг, прежде чем Чонгук успел открыть глаза, из глубины памяти, как ответ на его просьбу, всплыл взгляд. Глаза горели в полуметре от него. Изумрудного цвета. Не просто зелёные, а цвета хвойной мглы, весеннего яда, светящегося мха, покрытого росой на рассвете. В них не было ничего человеческого. Только преданность, абсолютная, как закон природы. И надежда, неугасимая, словно далёкий огонёк в чёрной тайге. — Оу, — Чонгук ахнул, открыл глаза и выронил телефон. Взгляд, возникший в ответ на глупое, загаданное на цифры желание, был реальнее всего, что его окружало. Чонгук, возвратившись в реальность, нагнулся, чтобы поднять телефон, машинально разблокировав его. На часах уже было 22:23. Какое-то странное, жгучее чувство, затерянное, вдруг начинало всплывать в глубинах памяти. Чонгук прижал ладонь к груди, точно проверяя, цело ли ещё сердце. А оно билось. Нечасто, но глухо и тяжело, как будто пыталось вырваться из клетки рёбер и умчаться туда, в ночь, навстречу изумрудному сиянию глаз. Это и была та самая слабость? Резко встряхнув головой и сбросив оцепенение, Чонгук направился на кухню, вспоминая, что где-то на столе лежало откусанное яблоко. Вгрызаясь в яблоко и открыв приложение по продаже железнодорожных билетов, тыкнул, не глядя, выбрав самое раннее отправление на завтра, на вечер. Платёж прошёл, и на экране появилось электронное письмо о подтверждении покупки и сам билет. Затем, открыв рабочий чат, настрочил пару предложений коллегам по работе. «Всем добрый вечер. Завтра буду онлайн до 16:00, затем уезжаю. Все срочные вопросы разберу по возвращении». Сообщение было отправлено до того, как успел передумать. Путь к отступлению был отрезан. Чонгук дожевал яблоко, потушил свет на кухне и подошёл к окну. На подоконнике горели свечи в маленьких керамических домиках. Тёплый, неуверенный свет замирал на стенах, пугливо вырисовывая смешные контуры теней. И вдруг этого тепла стало слишком много. Чонгук представил, как далёкая деревня выглядит в это время суток. Мороз звонкий, хрустальный. Деревянные дома, почерневшие от времени, плотно жмутся друг к другу под тяжёлыми, пухлыми шапками снега. Из печных труб тонкими струйками поднимается дым. Тянется вверх прямыми сизыми нитями куда-то туда, к звёздам. А небо такое низкое-низкое. Словно тяжёлое ватное одеяло, наброшенное на спящую землю. Синее-синее, самого глубокого оттенка. До него можно дотронуться рукой, если встать на крышу бани. И в этой синеве россыпью звёзды раскиданы кем-то. Этот кто-то их натёр до блеска. Они не мерцают, а пылают ледяным, немеркнущим светом. И под этим низким синим потолком, под этими алмазными огнями лежит снег. Чистый-чистый. Не укутывает, он очищает всё вокруг. Искрится миллиардами крошечных фонариков, поймавших отблеск небесных звёзд. В такой тишине, под таким небом, даже собственное сердцебиение кажется чересчур громким стуком, нарушающим вселенский покой. И где-то там, на самом краю длинной улицы, стоит дом с тёмными окнами. Столетняя берёза, укутанная снегом. Две ели и сосна. Дальше только поле, железнодорожные пути и чёрная тайга. Чонгук убрал руки от подоконника и отодвинулся от стекла. Город за окном с его жёлтыми фонарями и редкими машинами вдруг показался суетливым и каким-то невыносимым. Настоящий мир был в той морозной, звёздной, оглушительно тихой глубинке. Чонгук забыл, когда в последний раз приезжал туда именно зимой. Он помогал всегда по весне, иногда летом и всегда осенью. И помогал, потому что родительский дом жил не по календарю, а по кругу этих неизменных, вечных дел. У родителей было огромное хозяйство, они на этом зарабатывали. Коровы, куры, гуси, лошади. Пчеловодство и сыроварение. Зима в деревне — это время, когда дом и хозяйство замирали под снегом, а родители вдвоём вели свою тихую, ежедневную, менее интенсивную рутину, ухаживая за скотиной в парном хлеву, прочищая снег. Это время, когда все связи натягиваются, как струны, а одиночество становится осязаемым, как морозные узоры на стёклах. Самый тёмный сезон года звал Чонгука обратно, чтобы он заглянул в себя. Встретился с тем, кто был предначертан ему судьбой. Чонгук прошёл в зал, потушил свет и там. Помылся и пошёл спать. Завтра последний день в городе. А после дорога туда, куда тянуло неимоверно сильно. Домой…

❆❅✼❅❆

Утром всё было сделано на автомате. Чонгук, закончив рабочие задачи, вынес мусор, отключил воду. К вечеру он уже сидел в вагоне электрички. Поезд был битком набит сумками с подарками и предпраздничной усталостью, что омрачала лица пассажиров. Чонгук протиснулся к окну, воткнул в уши наушники, заглушая гомон, и прикрыл глаза. Дорогу он знал наизусть, каждую станцию, каждый поворот. Смотреть в окно, где за стеклом мелькали лишь бесконечные белые поля, погружённые в ранние декабрьские сумерки, не было смысла. К пяти вечера уже стемнело окончательно, и стекло превратилось в чёрное зеркало, в котором отражалось его собственное бледное, отрешённое и слегка уставшее лицо. Чонгук дремал в странном подвешенном состоянии, стук колёс сливался с ритмом сердцебиения, а в голове проносились одинаковые мысли. Цифры, слова матери и всегда эта пара зелёных точек во тьме. И эти мысли не смог заглушить самый взрывной плейлист, что покоился среди остальных, на случай поднятия настроения. Через три часа электричка остановилась на его платформе. Холод щипнул щёки. Чонгук закинул спортивную сумку на плечо, двинулся в сторону дома. Дорога от станции до дома занимала двадцать минут пешком по длинной прямой улице. Фонари здесь были редким явлением, и вскоре путника окружила кромешная темнота, которую лишь чуть разбавлял свет от окон редких домов. Шаги скрипуче отдавались в морозной тишине. И надо заметить, тут было холоднее в разы, чем в городе. Холод врезался в лёгкие тысячей мелких ледяных иголок. Открытым ртом Чонгук изредка судорожно захватывал воздух. Он забыл шарф, кутаясь лишь в вороте пуховика, на котором от каждого выдоха тут же смерзалось, и ресницы застывали, слипаясь. Из труб домов тянуло едкой сосновой смолой. На другом конце деревни коротко заскулила собака, и через пару секунд откликнулся другой лай, будто ответом, но сонно и нехотя. Чонгук шёл, слыша сквозь эту перекличку стук собственного сердца. Наушники он убрал ещё в тамбуре. Эту дорогу домой хотелось прочувствовать, как и раньше, в детстве. Когда он с родителями встречал дальних родственников, и они так же шли рождественской ночью к дому. Болтая и радостно смеясь. Вот и развилка. Свернув направо, Чонгук ступил ещё на одну длинную улицу, в конце которой стоял родительский дом. Из трубы вился дым, а в окнах горел жёлтый свет. Чон посмотрел на крыши. Из каждого строения, из каждой печной трубы тянулись струйки дыма. Но что-то было не так. Их собственное жильё стояло в конце улицы, по правую руку. Там дорога и заканчивалась. А по левую сторону улица должна была оборваться раньше. Ветхим домом, в котором вот уже десятки лет никто не жил. Чон, подойдя к нему, остановился напротив. Строение по-прежнему выглядело необитаемым. Снег не чищен. Света внутри не было. Но из трубы тянулся дым, совсем тонкой, едва заметной струйкой. И это было до жути странно. Чонгук постоял ещё немного напротив ветхой калитки. Дом был ещё мрачнее, чем в воспоминаниях. Совершенно тёмный, безмолвный, покрытый неровным пухляком снега. Только одно окно отражало бледный свет далёких звёзд. Зачем-то прислушался. Тишина была абсолютной. Ни звука. Ни движения. Но да! Было жутковато, но что-то притягивало. Как будто взгляд. Тяжёлый, пристальный, прожигающий. «Ты слышишь меня?» — вдруг так чётко пронеслось в голове. — Чё за хуйня, — испугавшись этого, Чонгук быстрым шагом заторопился домой. Три соседских избы, и вот знакомый штакетник, вычищенный снег, калитка, крыльцо. Одна дверь в холодные сени, пара шагов и ещё одна дверь, и… — Я дома… И тут его окутала такая теплота, пахнущая тушёным мясом, лавровым листом, сухими дровами и мокрыми валенками у порога. — Сыночек! Дошёл, не замёрз? — Мама обняла его за шею, её щека была такой горячей от жара плиты. — Всё нормально, мам. — Давай сюда сумку, — вызвался отец. — Раздевайся. Чонгук скинул куртку, с трудом стянул ботинки. Пальцы на ногах окоченели. — Ноги отогреть, — мама тут же сунула ему в руки огромные вязаные носки, как знала. Поднявшись на второй этаж, в свою комнату, Чонгук быстро переоделся в старый растянутый свитер, в серые треники и, конечно же, в мамины носки. Тепло стало медленно возвращаться в тело, но внутри всё ещё оставался холодный, напряжённый комочек непонятно чего и зачем, и этот голос из ниоткуда. Ещё и в самой спальне пахло немного иначе, зимней хвоей. «Может, мама сменила порошок?» — подумал Чонгук. Спускаясь на первый этаж, Чон прислушался к привычному гулу телевизора. Отец на всё том же месте, в кресле листал каналы, останавливаясь на новостях. На столе уже стояли тарелки с тушёным мясом и картошкой, миска с хрустящими солёными огурцами и маринованными перчиками, ломоть чёрного свежеиспечённого хлеба и горчица. — Садись, садись, пока не остыло. А ты, старый, чего в телевизор уставился? К тебе сын приехал! — засуетилась мама. Отец молча встал с кресла и нехотя поплёлся к столу. Откупорил бутылку тёмного домашнего вина, налил понемногу всем троим в стопочки. Ели сначала молча, под шум телевизора. Мама то и дело поглядывала на сына, не решаясь нарушить его усталое молчание. — Ну как, вкусно? — не выдержала, спросила мама. — Говядину часа два тушила. Огурцы хрустят же? А перец, помнишь, как ты маленький любил? — Вкусно, мам, спасибо, — Чонгук кивнул, отломив ещё кусок хлеба. Отец переключил новостной канал на какую-то старую комедию, звук приглушил, так как знал её наизусть. — Слушайте… А в том доме, напротив, через дорогу… никто не заселился? — не давала покоя эта избушка. — В каком доме? — спросил отец. — Ну… В заброшенном. Что почти напротив. Точнее, напротив семьи Хванов. — Да кто ж туда заселится? — фыркнул отец, снова как бы всматриваясь в экран телевизора. — Крыша там скоро рухнет. Давно никого нет. — А дым из трубы идёт, — тихо сказал Чонгук. — Какой дым, сынок? — осторожно спросила мама. — Там же печь разваленная. Давно. Мы дров туда, ещё когда Ли уезжали, подбрасывали, чтобы трубу просушить. Они даже не догорели. Там, наверное, и остались. — Идёт, — упрямо повторил Чонгук. — Тонкой струйкой. Я видел. — Почудилось тебе. Или пар от крыши. Мороз же сильный. От тёплой земли, бывает, идёт. Не придумывай. — Ну, может быть, и показалось, завтра схожу проверю… — Вот делать кому нечего, — усмехнулся отец. Мама быстренько принесла из печи яблочный пирог. Попили чай по традиции, отламывая пальцами тёплые, рассыпчатые кусочки пирога. Разговор поплыл как обычно. Про дела на работе, городские новости, планы на завтра, про сокращение хозяйства на следующий год, про аномальные погодные явления в мире, про то, что у соседа дочка уже третьего родила и прочее. — А баню я завтра с утра истоплю, — пообещал отец. — К вечеру как раз жаркая будет. Прям самое то. — Спасибо, пап. — Только дров наруби сначала, помощник, — усмехнулся отец, подмигивая. — Как здорово, что ты всё-таки приехал! — не унималась мама, поглаживая сына по руке. — А то мне в последнее время всё чудились шаги на втором этаже. Представляешь? — Ага! — посмеялся отец. — Среди ночи заставляла меня подниматься. — Заставишь тебя, как же… Посидев ещё немного, Чонгук поднялся к себе. В комнате на втором этаже было прохладнее. Присев на кровать, которая тихо заскрипела под ним, посмотрел в окно. Из его окна не было видно ни заброшенного дома, ни самой улицы. Только бесконечное, залитое лунным светом поле. И где-то на самом краю горизонта, у чёрной полосы леса, медленно уплывал в ночь состав – цепочкой жёлтых огоньков, растворяющихся в темноте. Чонгук смотрел на эти огни, слушая, как внизу мама моет посуду, звякают тарелки, а отец кашляет, поправляя поленья в печи. Шум телевизора стих. Укутавшись в одеяло и втянув всё тот же незнакомый, но такой приятный запах хвои. Как ни странно, но брать в руки телефон и возвращаться к той жизни, что осталась в городе, совершенно не хотелось. Чонгук ещё долго смотрел в потолок, где от луны прыгали бледные блики. А с поля доносились лишь далёкие, тоскливые и такие привычные гудки вновь и вновь уходящего поезда. И вой волка… Или показалось…

❆❅✼❅❆

Чонгук проснулся рано. На удивление даже выспался. Проснулся не от будильника, а от звука уведомления, булькнувшего на телефон. Проморгавшись и приподняв голову, вспомнил, что телефон так и остался валяться где-то в сумке, вчера даже не было сил поставить его на беззвучный режим, и, как оказалось, этого даже не требовалось. Выползать из-под одеяла равно подвигу. В доме утром всегда холодно. За ночь дом остывал, но было слышно, что печь уже начали шерудить снова. Значит, в доме давно не спали. От этого осознания вставать стало как-то проще. Чонгук быстренько откинул одеяло и буквально залетел сперва в треники, после в растянутый свитер и носки. Чтобы разогнать кровь, сначала потянулся, наклонился, пару раз подпрыгнул на месте и только после этого решился спуститься вниз. На часах было без пяти восемь. — Проснулся? Наливай себе чай скорее, — мама уже приготовила блинчиков, на столе стояла маленькая креманка с малиновым вареньем и неизменно глиняный горшочек с мёдом. Кофе в доме не водилось. А жаль, всегда по утру, в первый день в деревне Чонгук сильно страдал от этого. Но на следующий день кофе уже не хотелось. Вот такие они, странные привычки. Мистика. А за окном медленно проступал утренний свет, размытый и неясный. Поле до самого леса было укрыто сизой дымкой, что висела в воздухе тонкой пеленой, сквозь которую проступали очертания дальних деревьев. Снег терял свою кристальную белизну, становясь матовым и белёсым. Это был рассвет, который сам не решался начаться. Может, не выспался? Чонгук, плотно позавтракав, всё же решает подняться к себе в комнату и глянуть в телефон. Но ничего важного там для себя не находит. Ставит его на зарядку, чтобы собраться на улицу и помочь отцу по хозяйству. Спустившись вниз, открывает дверку большого шкафа, где обычно висят старые, но нужные сезонные вещи. И где Чонгук пытается найти свою двухгодичной давности зимнюю парку. — Ма-а-а-ам, — протягивает Чонгук, натянув шапку на уши посильнее, — а где моя парка? Не вижу… — Да здесь же висела! — мама подходит, начиная сдвигать вешалки с куртками и тёплыми кофтами на молнии, — точно здесь была. Я когда вещи перебирала, специально достала её. Думала, на всякий. Вдруг ты приедешь. — Ну-у-у, нету, не вижу… — Вот и я не вижу. Странно. — Может, батя надел? — Да ему-то она зачем? Словно барабашка завёлся, — отмахнулась мама, всё ещё не понимая, как такое могло случиться, ведь ясно помнила, что сама вывешивала её сюда. — Давай я тогда отцовскую вот эту надену. — Чонгук выхватил с вешалки тёплую защитного цвета куртку. — Шарф не забудь! — Зачем он мне? — Не бережёте вы себя, — вздохнула мама, уже повязывая тёплый старенький красный шарф вокруг шеи сына. Чонгук надел отцовскую куртку, застегнул и вышел во двор. В кармане куртки нашёл старые тёплые кожаные перчатки. Отец уже колол дрова возле дровяника, удары топора разносились по всей будто ещё спящей деревке. Пока отец не устал, Чон помогал уносить дрова сначала в баню, а после в дом. Ну, а потом сам взялся немного наколоть, чтобы про запас осталось. Работа была несложной. Установить полено, занести удар, расколоть. А после покормить скотину. Счистив сначала ледяную корку с корыт и заливая чистую студёную воду, раздавая сено лошадям и коровам и зерно остальным. Собрать яиц у наседок. Физический труд вытеснял городскую суету, оставалось только перенести снег с места на место, Чонгук никогда не понимал этого. Но сделал. Ну, в общем, вот и все дела. Когда всё было сделано, Чонгук остановился, опёршись на рукоять метлы. Он посмотрел через поле к темнеющей вдали полосе леса и силуэтам старых вагонов. Поставив метлу на своё законное место у крылечка, подошёл к забору. Не думая, по старой детской привычке. Облокотился на холодные шершавые жерди и уставился в ту сторону. На депо, на ржавые крыши вагонов, чуть розовеющие в косых лучах низкого зимнего солнца. Мороз щипал щёки, валенки вязли в снегу. Чонгук ясно вспомнил самую запоминающуюся историю из своего детства. Как они с мальчишками в возрасте семи-восьми лет прыгали с вагона на вагон, прочёсывая местность и играя в войнушку, залезли в укрытие – в третий без дверей вагон от края состава. Внутри пахло замёрзшей ржавчиной. В дальнем углу, на каких-то лохмотьях, смешанных со снегом, дрожали два маленьких тёмно-серых комочка. Они жались друг к другу, пытаясь сохранить тепло, их тонкие бока вздымались часто-часто. Один, поменьше и чуть светлее, жалобно поскуливал. Второй, наоборот, чернее, с уже тогда невероятными, светящимися в полутьме зелёными глазами, поднял на него голову и не зарычал. Посмотрел, водя носом, принюхиваясь к незнакомцам. Чонгук тогда, не раздумывая, размотал свой красный шарф, завернул в него обоих и понёс домой, бегом по сугробам, боясь, что они замёрзнут у него на руках. Помнил, как отогревал их у печки, капал тёплое молоко им в пасть из пипетки, как чёрный волчонок первым начал есть и тыкался потом мокрым носом ему в ладонь. Чонгук разместил их у себя на втором этаже, на пледике, возле своей кровати. Но один волчонок, что чернее, всегда поутру оказывался в ногах у Чонгука. Ходил за ним по пятам, любил играться и карабкаться на шею, повыше. Но особенно лежать на его груди. А весной, когда они окрепли, отец пояснил сыну, что это всё-таки волки и им не место среди людей. Настаивал отвезти в тайгу. Чонгук плакал, стоя на краю леса, когда ящик с волчатами увозили всё дальше. И как неистово скулил чёрный волчонок, понимая, что больше они уже никогда не встретятся. С тех пор Чонгук боле так и не подпускал к себе ни одно живое существо. В доме, конечно, были и щенки, и котята. Родители брали их для хозяйства или просто по доброте душевной. Он мог их покормить, погладить, но всегда было какое-то «но». Наблюдал с безопасного расстояния, чтобы не привязать и не предать. Эта осторожность была вовсе не от чёрствости. Назовём это прививкой. Прививка от сердечной боли, что разрывала грудь на краю леса, когда тихий скулящий звук растворялся в таёжной чаще. Прививка от дыры, которая оставалась после расставания. Прививка от той тишины в комнате, которая наступила, когда привыкшее к теплу твоих рук существо вдруг исчезало, унося с собой половину твоего сердца. Поэтому он и выбирал отношения, которые длились полгода, ровно столько, сколько нужно, чтобы привыкнуть, но не успеть пустить корни настолько глубоко, чтобы их вырывание стало смертельным. Он инстинктивно выстраивал свою жизнь так, чтобы ничто и никогда не могло повторить тот уход. Ничто не могло снова посмотреть на него преданными зелёными глазами, а потом навсегда скрыться в темноте, оставив его одного у холодной печки, в которой он так и не смог сжечь старый плед.

❆❅✼❅❆

После самой жаркой бани на свете тело становилось таким лёгким, распаренным, что ещё минут тридцать Чонгук просто пытался восстановить дыхание, лёжа на кровати лишь в плавках и с полотенцем на голове. А потом, уже переодевшись в пижаму, сильно хотелось пить. Мама на кухне жарила пирожки. — Ты будешь пирожок? — улыбалась она. — Пока нет. Компота вишнёвого хочется, — выпив стакан простой воды, озвучил свои желания Чонгук. — Ох, не достала я его чего-то. Это придётся в погреб лезть. — Мама судорожно вспоминала, крутила ли она банки с компотом в этом году, но вроде да. — Оу, как-то резко перехотелось… — Чонгук, слазь, а! Достань ещё квашенной капусты, завтра на борщ, отец сослепу салатную капусту достал. Для борща не совсем подойдёт, не кисленькая. — Блин, может, завтра? В чистой пижаме не хочется туда спускаться… — начал было Чонгук, но мама посмотрела на него тем самым взглядом, от которого даже отец всегда повиновался. — Ладно, ладно, иду… Чонгук, вздохнув, накинул всё тот же пуховик отца, поправил капюшон на голове и вышел в звёздную, морозную ночь. Всё тело после бани обожгло приятным холодом, но оно было до такой степени разогрето, что мороз не смог пробраться под кожу. Омшаник, в котором в полу был погреб, стоял в конце двора, за баней. Чонгук в валенках быстренько добежал до него, отворил тяжёлую дверь, нашёл выключатель и щёлкнул им. Тусклая одинокая лампочка тут же зажглась. В омшанике зимовали на специальных железных подставках ульи. И у самого входа был люк в полу, туда и надо было спуститься Чонгуку. Он наклонился, посвистывая незамысловатую мелодию, чтобы взяться за ручку и поднять деревянную тяжёлую крышку погреба, как вдруг заметил какое-то движение в углу омшаника. Холодок пробежал где-то в районе позвоночника. «Мышей тут ещё не хватало», — подумал Чон. Так и не открыв погреб, резко выпрямился, понимая, что здесь не один. — Кто тут? — голос Чонгука прозвучал громче, чем хотел. Озираясь по сторонам в поисках хоть какой-то палки, наткнулся взглядом на тяжеленный лом для льда, прислонённый к стене. Видимо, отец однажды не смог открыть заледеневшую дверь и оставил его тут. Чонгук, схватив лом, почувствовал холод металла, крепче сжимая пальцы. — Эх, ладно…спалился… — подпрыгнул человек из-за ульев. — Блять, — испугался Чонгук, отпрянув. — Да какого хуя? Ты кто ещё такой? И что ты тут забыл вообще? Воруешь? К Чонгуку мягкой поступью подходил воришка с самым милым ухмыляющимся лицом, выставив руки выше головы, как бы сдаваясь и совершенно его не боясь. Ну, он был пойман с поличным. Отросшие, взъерошенные чёрные волосы, как смоль, падали на лоб и скрывали часть лица. Одежда под расстёгнутой паркой была странной, не деревенской, но изношенной. Какие-то тёмные штаны, дранная чёрная вязаная кофта, стёртые кроссовки. Чонгук пригляделся. Парка была до боли знакомой. Глаза округлились сами собой. Она была его. Вот только замок снизу вырван. Воришка вышел к свету одинокой лампочки, и Чонгук разглядел его молодое лицо. Резкие скулы на смуглом лице, тёмные тени под зелёными глазами, которые говорили не о бессонной ночи, а о многих бессонных ночах. И что самое удивительное, на этом лице сияла самая широкая, самая безмятежная и слегка виноватая улыбка, какую только можно себе представить. Улыбка человека, которого поймали за руку, будто он сам того очень сильно желал. — Я просто грелся. Опять выгонишь? Чонгук стоял, сжимая лом, чувствуя, как гнев и страх внутри начинают странно пузыриться, смешиваясь с полнейшим недоумением. Этот тип своровал у него вещь из дома, причём жил в их омшанике, судя по всему, и теперь улыбался ему, как старому приятелю, встреченному в баре. И голос у него показался знакомым. — Ты… ты вообще в своём уме? — выдавил Чонгук, всё ещё не опуская лом. — И это моя парка! Ты и в дом прокрался? — Грел-ся, — растянул воришка, как будто объясняя что-то очевидное глупому ребёнку. — Спать тут невозможно. Ульи жужжат. Не люблю пчёл. Не понимаю, как кого-то это может убаюкивать. — Сделал шаг ближе. Его зелёные глаза, казавшиеся почти чёрными в тени, теперь ловили свет, и в них было чистое любопытство. — Так близко… А ты, я смотрю, почти не изменился. Ну, кроме… — жестом очертил в воздухе контур Чонгука, — всего вот этого. Стал взрослее. Серьёзнее. Широкий какой-то. Чонгук почувствовал, что хмурит брови так сильно, что у него начинает болеть лоб. Он был готов ко всему. Даже к драке, к побегу, к поискам вил, к угрозам. Но он не был готов к этому. К этой дружелюбной наглости. Звать отца? Звонить в полицию? — Снимай парку и проваливай, — пробурчал Чонгук. — И больше не смей сюда возвращаться. Увижу, позвоню в полицию. Понял? Воришка всё ещё с широко распахнутыми глазами притворно-огорчённо вздохнул и принялся стягивать с себя парку. Медленно, несуетливо, дуя губы. — Как прикажите… — Скинув парку, протянул её Чонгуку. Под паркой была рваная вязаная кофта. И рваная отнюдь не по последнему писку моды. Ткань висела клочьями, и сквозь один из самых больших разрывов, в районе нижних рёбер, виднелась запёкшаяся кровавая полоска. Рана. Порез. Взгляд ещё раз скользнул ниже, к штанам – тонким, на два размера больше. И на колене темнело ещё одно пятно, будто от крови, просочившейся сквозь ткань. — Ты не местный? Не помню тебя… — Чонгук схватил всё-таки парку, но думал уже не о том, как прогнать вора, а о том, как можно отпустить на лютый мороз человека, который явно истекает кровью. — Нет. Не местный, ну или когда-то им был… Из леса пришёл, — просто сказал парень, пожимая плечами, будто сообщал, что с соседней улицы. Он стоял, слегка подрагивая в тонкой, рваной одежде, но его улыбка не сходила с лица. Чонгук смотрел на него, сжимая в руках свою парку. Хоть этот воришка и был похож на чудика, но опасности от него не чувствовалось. — Чёрт возьми… — тихо выругался Чонгук, глядя куда-то мимо, в темноту. Он принял решение даже раньше, чем осознал это. — Блять. Ладно. Надевай ты эту парку. Бог с тобой. Замёрзнешь ведь. Или, чего доброго, помрёшь тут, тогда точно полицию вызывать придётся, — и протянул парку обратно. Воришка медленно её взял, пальцы на секунду коснулись пальцев Чонгука. Пальцы незнакомца были на удивление очень тёплыми. Когда воришке пришлось приподнять руки, чтобы вдеть в рукава, он резко зажмурился, мышцы на его шее и челюсти неестественно натянулись, будто кожу обтянули прямо по костям. Воришка резко прижал левую руку к боку. Этого хватило, чтобы Чонгук понял, что рана не просто есть, она причиняет боль. И в этот момент их взгляды встретились. Невероятно зелёные глаза, что снились, что преследовали, что так были похожи на глаза щенка, которого Чонгук однажды уже отпустил в лес и жалеет об этом до сих пор. Жив ли он? Больно. Сердце пропустило удар. Стало слабым. — Ладно уж… — Чонгук пугливо отвернулся и пробормотал себе под нос, будто оправдываясь перед собственной здравомыслящей половиной: — …чёрт с тобой. Я сейчас быстренько достану компот из погреба и помогу тебе. Но надо тихо себя вести. И чтобы никто тебя не видел. Если родители заметят постороннего, я сам не знаю, что будет. Как им что объяснять? Парень лишь коротко, почти незаметно кивнул, пока Чонгук снова пробовал открыть крышку погреба, бубня что-то себе под нос и придумывая план по спасению воришки. — Надо же, если кому рассказать, точно подумают, что я сошёл с ума. Чонгук достал две трёхлитровые банки, одну с компотом, другую с капустой. Пока держал их в обеих руках, командовал, чтобы воришка закрыл крышку погреба, выключил свет. Они вышли во двор, и парень прикрыл дверь под чутким надзором Чонгука, после развернувшись к нему. Чонгук выглядел смешно с этими двумя стеклянными банками. Но был весьма серьёзен и по-прежнему хмурил брови. — Я сейчас пойду домой. Ты за моей спиной. И всё будет зашибись, но если у порога нас не будет ждать кто из родителей. Мы заходим, я даю тебе знак и отвлекаю их. Пойду на кухню, ты без шума забегаешь на второй этаж по лестнице, сориентируешься. И сидишь как мышка там, ждёшь меня. Всё понял? Чонгук смотрел на воришку, ожидая удивления, страха, вопросов. Но тот лишь медленно кивнул, будто этот план они отыгрывали уже раз десять и успех был стопроцентный. Зелёные глаза светились искорками, и улыбка не сходила с его лица. Дом парень знал и мог ориентироваться там с закрытыми глазами. Но Чонгуку сейчас об этом знать не обязательно. — Как мышка, — повторил воришка. — Я умею. Чонгук повернулся и направился к дому. Чувствовал он себя абсолютным идиотом. Он только что договорился тайком впустить к себе вора или бродягу. Гениально. — Они не увидят, — услышал Чон за спиной тихий, уверенный голос. Чонгук не стал оборачиваться. Шёл быстрым шагом, сердце колотилось сильно-сильно. Войдя в сени, приказал воришке разуться. И они быстро зашли в дом. — Чего так долго? — крикнула мама с кухни, направляясь было навстречу. — Поднимайся, — скомандовал шёпотом. И очень быстро, буквально на лету снял валенки и своей широкой спиной, с банками в руках, что делали его фигуру ещё шире, загораживая тем самым воришку, быстро перегородил путь матери, подталкивая её обратно на кухню и сдерживая её взгляд. — Еле нашёл компот, там в погребе фонарик совсем тусклый, всё яблочный попадался, а хотелось вишни. И капусту взял. Вот, держи скорее. — Молодец. Ты спать пойдёшь? Или попробуешь пирожок? — Можно я три пирожка с мясом возьму и наверху поем, да спать? — Три? Ого! — удивилась мама. — Проголодался? — От чего-то я проголодался, да! — проговорил Чонгук, потирая живот, думая, достаточно ли голодному воришке будет трёх или взять больше. — Конечно, поешь. Бери сколько захочешь. — Спасибо, мам, — хихикнул Чонгук, клюнув маму в щёку, и пошёл обратно в прихожую снять куртку. Прошёл мимо зала и понял, что отец давно уже в родительской спальне удобно расположился на кровати за чтением книги, и ему до всего фиолетово. План Чонгука действительно сработал. Воришка, как тень, проскользнул вверх по тёмной лестнице, не издав ни звука. А Чонгук тем временем действовал по наитию. Сначала заглянул в зал. В серванте, между хрустальными рюмками и праздничным сервизом, в самом нижнем ящике стояла аптечка-контейнер. Вытащив её, поставил на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж, чтобы не забыть. Потом прошёл на кухню, замечая, что мама дожаривает лепёшки, так как теста снова завела куда больше, чем приготовила начинки. Чонгук схватил пластиковый поднос. Положил три больших пирожка с мясом, ещё один сладкий пирожок с яблочным джемом, налил в отцовскую огромную гранёную кружку крепкого чая, почти до самого края. Кинул рядом три кубика рафинада и с этим грузом поднялся наверх. В темноте небольшого коридора на втором этаже Чонгук натолкнулся на воришку, который сидел на полу, прислонившись к стене прямо напротив лестницы, как будто ждал, как щенок. Чон сделал вид, что не замечает его, прошёл мимо в свою комнату, поставил поднос на стол у кровати и вышел обратно. — Жди тут, — бросил шёпотом и снова спустился вниз. Забрав с нижней ступеньки контейнер с аптечкой, снова поднялся. Сразу прошёл прямо к кровати и щёлкнул только настольную лампу. Поставил аптечку на стол рядом с подносом, обернулся и увидел воришку, стоящего в дверном проёме. Тот вошёл беззвучно, как его и просили, и теперь смотрел то на пирожки, то на аптечку, то на Чонгука. На его лице не было прежней улыбки. Видно было, что ему как будто некомфортно. Он был так сильно голоден, и за это ему было ещё и стыдно. — Чонгук, мы там в сенях кроссовки оставили… — вспомнил воришка. — Блять, точно, — спохватился Чонгук, уже спускаясь по лестнице. Он открыл дверь, быстро схватил кроссовки и начал было подниматься к себе. — Чонгук, — подловил его отец, который пошёл на кухню попить воды. — Да-а-а, кроссовки забыл просушить, — спешно кинул отцу Чонгук, отмахиваясь и торопясь. Быстро захлопнув за собой дверь, Чон последовал к печной трубе, которая проходила сквозь его спальню, и поставил кроссовки просушить. Выглядели они так, что сушка их на самом-то деле не спасёт. — Слушай, — Чонгук подошёл к кровати. — Я не могу тебе сказать, чтобы ты чувствовал себя как дома, тебя по идее не должно здесь быть. Ешь, если хочешь. А потом покажешь, где у тебя там болит… Обработаем, ты отоспишься и пойдёшь своей дорогой! Хорошо? — Спасибо, — ответил просто. — За парку. И за это. — Воришка показал на кроссовки. — Я… не думал, что ты… — Он запнулся, будто подбирал слова, которые давно не использовал. — Что ты всё ещё такой же… «Заботливый», — подумал. Но так и не сказал вслух. — Какой же? — хмуро спросил Чонгук, присаживаясь на кровать, скрестив руки на груди. — Тот, кто не пройдёт мимо, — тихо ответил парень, и его зелёные глаза в мягком свете лампы смотрели прямо. — Даже если это глупо. Даже если опасно. — О чём ты? Мы не знакомы… — Ну, может быть… — пожал плечами воришка. — Тогда давай познакомимся, Чон Чонгук! Я Тэхён. Сигхе. Так все в стае называют. И по мере того как приближался к кровати Тэхён с протянутой рукой, Чонгук округлял глаза всё шире и чуток пятился к стене. — Ты сектант какой-то? Лес, стая. И откуда ты знаешь моё имя? — Чонгук вытянул руки, раскрытыми ладонями предупреждая не подходить близко. Тэхён остановился, протянутая рука медленно опустилась. Вместо того чтобы как-то настаивать, он тихо вздохнул и отступил на шаг назад, давая пространство. После медленно опустился на пол у кровати. Сел, скрестив ноги, напротив Чонгука, намеренно оставляя дистанцию. Взял пирожок и, хотя очень сильно хотел есть и съел бы его в одну секунду, начал по кусочку откусывать, медленно прожёвывая. Когда ещё его так вкусно накормят. Можно и потянуть время. Он и не мечтал когда-нибудь сидеть так близко напротив своего запечатлённого. Так близко от того, за кем столько лет позволял себе лишь издали наблюдать из чащи леса. Воришка смотрел в пол, пережёвывая и обдумывая, надо ли всё выкладывать как оно есть. Или, так и не сказав правды, испариться в ночи. И, как всегда, держать эту чёртову дистанцию. Тэхён поднял глаза, посмотрев на Чонгука. Он был так непозволительно близко, что можно рассмотреть запечатлённого внимательней. Ведь всё, что Тэхён знал о Чонгуке, было отпечатком в памяти, зашифрованным в запахе, застывшим в чувстве и смутном образе из прошлого. Облик восьмилетнего мальчика растворился в воспоминаниях о тепле рук, а взрослого Чонгука он знал лишь по фотографии на столике в этой самой спальне. Красивое, но плоское изображение. И вот этот образ ожил. Чонгук был прекрасен. Первое, что захватывало, это глаза. Большие, почти идеально круглые, как у любопытного лесного зверька. Радужка такого глубокого, насыщенного карего цвета, словно тёмный янтарь или влажная после дождя земля. Но в их глубине горел живой огонь. Это были глаза, которые всё видели и всё запоминали. Самые человечные глаза, которые он когда-либо видел. «В них вся вселенная, и я запечатлелся именно на них». Линия бровей, большой нос, пухлые губы. Всё в Чонгуке говорило о силе и в то же время о какой-то трогательной мягкости. Волосы чёрные, прямая чёлка падала на лоб, отчего взрослый мужчина на секунду казался тем восьмилетним мальчишкой. Каждой клеткой своей горячей кожи Тэхён чувствовал малейшее движение воздуха от дыхания Чонгука. Расстояние в шаг ощущалось мучительной пропастью и в то же время чем-то невыносимо ничтожным. — Знаешь, Чонгук, — всё-таки набрался смелости Тэхён, — я не знаю, за что боги так меня наградили, но думаю, что в прошлой жизни я чем-то это заслужил. Я не достоин тебя… — Что ты такое говоришь? — Чонгук умел слушать. Где-то внутри понимал, что человеку напротив было необходимо выговориться. Но сейчас дело было не в этом понимании. Когда Тэхён начал говорить, сначала смущённо, потом набирая силу и приобретая некую лёгкость, как будто снимал со спины тяжёлый рюкзак с камнями. И чем дольше слушал, тем страннее становилось у него на душе. Там привычно выстроенный мир переворачивался. — Я знаю твоё имя, потому что запомнил, как тебя звали, — продолжал Тэхён тихо, — запомнил твой запах, ритм твоего сердцебиения, твою доброту и силу одновременно. И я долгое время за это же так сильно тебя ненавидел. Ты оставил такой, как это сказать-то, — Тэхён задумался, откусив пирожок, — нестираемый с души отпечаток. Шрамом. Это самая горькая ошибка природы. И я долгое время не понимал, за что мне это? А после вовсе смирился. — Ты говоришь загадками! — Ха, ну да. Потому что я не уверен, готов ты к правде или нет? — Но ведь так и не узнаешь, пока не расскажешь! — В какой-то степени моя трусливость всегда меня подводила. — Слушай, — Чонгук встал с кровати, присев рядом с Тэхёном, захотелось быть в равной позиции, а не над. Пол оказался прохладным. Тут же стащив с кровати плед, Чон суетливо подстелил его под попы. Странно, но Тэхён даже не сказал об этом, не пожаловался на холодный пол, лишь вновь и вновь замечая только заботу. А Чонгук, пока подстилал плед, оказавшись очень близко к воришке, вдруг почувствовал знакомый запах зимней хвои, и он исходил уж точно не от пледа. Чонгук, усевшись удобнее, ещё раз, но уже более пристально посмотрел воришке в глаза и задумался. — Тэхён. Хватит кружить вокруг да около. Готов я или нет, откуда мне знать. Тэхён от такой близости и столь внимательного взгляда слегка стушевался. Почесал рукой быстро-быстро затылок, взъерошив свои пушистые волосы ещё сильнее. — Я правда не знаю, с чего начать. Думал, что этого разговора так в моей жизни не состоится никогда… — Всё, прекрати. Рассказывай уже. Иначе больше не получишь пирожка… — Не поступай так со мной… — Тэхён прижал к сердцу остатки пирожка, как самое ценное в этой жизни. — Тогда говори уже в самом-то деле. Тэхён быстренько дожевал пирожок, что был в руках, и схватил ещё один. — Да не торопись ты, а то ещё подавишься. Пей чай. Чонгук смотрел на смешно жующего с полным ртом Тэхёна, с взлохмаченными волосами и даже умилялся этой картине. — Понимаешь, — прожевав, продолжил Тэхён, приближаясь к главному как бы исподволь, — в книжках же не просто так кто-то что-то выдумывает. Вымышленное бывает реальностью. Оборотни, например, реальны… — Пффф, ты серьёзно? — Чонгук нервно хмыкнул. — Да, блин, серьёзно, и ты обещал выслушать, — пригрозил Тэхён пальцем, только что настроившись рассказать всё как есть. — Ладно-ладно, продолжай. — Я оборотень. — Шутишь? — глаза у Чонгука округлились сами собой. — Нет! Я серьёзно! — Тэхён чуть поднял подбородок и выпрямился в спине. — Обернись тогда? — В кого? — Ну ты же оборотень! — Ты думаешь, это по щелчку всё происходит? — А как тогда? — В полную луну! — Аа-а-а-а, ну я почти поверил, — махнул рукой Чонгук. — Балбес ты, вот ты кто. — Нет, ты это сейчас на полном серьёзе? — Серьёзнее некуда. Не хочешь – не верь. Самое интересное впереди. Чонгук, не выдерживая такого поворота событий и не веря ещё до конца, потянулся за чаем и отпил глоток. Потом спохватился: — Ой, ты пьёшь с сахаром или без? — Сладкий люблю. — Принесу тогда новую кружку, — Чонгук хотел было подняться, но Тэхён его остановил, схватив за руку. — Подожди, мама может заподозрить неладное. — А точно. Блин. Оставил тебя без чая. — Всё хорошо, я уже отогрелся, и я не из брезгливых. Чонгук как-то ещё пристальнее посмотрел на Тэхёна, поймав на себе взгляд изумрудных глаз, и стало немного не по себе. Но вовсе не от страха. А от слишком уж плотного, животного внимания. В изумрудных глазах читалась не ложь сумасшедшего, а какая-то правда, которая была тяжелее любой выдумки. Чонгук смотрел на незнакомца как-то иначе теперь. — Ладно, — Чон, отпив ещё чаю, закинул туда весь рафинад и, помешав немного, машинально протянул стакан Тэхёну. — Оборотень так оборотень. Продолжай свой сказ про... про полную луну. Обещаю выслушать. Тэхён взял стакан, его пальцы снова обожгли Чонгука своим неестественным жаром. Отпив, не моргая, поставил стакан между ними. Чай теперь был общим. — Не сказ, — поправил Тэхён без обиды. — И не только полная луна. Сила, она всегда тут. — Ткнул пальцем себе в грудь. — Просто в полнолуние её не удержать. А тогда, в детстве... она была слабой. Как и я. Стая бежала. Мы с братом заблудились, потерялись. А потом пришёл ты. В большой куртке. В красном шарфе. Спас нас. — Погоди. Что? Не может быть… — Чонгук почесал пятку и задумался, посмотрев на одну точку в полу. — Это был ты? Тот щенок? — Обижаешь. Я волк! — Тэхён выпрямился, хотел ударить себя в грудь, но передумал и откусил пирожок. — Но как это может быть? — Люди не верят в оборотней. И слава богам. Они защищены. — Говоришь так, будто не причисляешь себя к ним. — Я ошибка, — Тэхён тяжело вздохнул, — отшельник, Сигхе. — Как это понимать? — Нууу, в каждой стае есть свои законы. Главный закон – это верность крови. Но иногда... очень редко... рождается тот, чья верность иная. Такого волка называют Сигхе. Одинокий. Отмеченный, — прозвучало как приговор. — Для стаи такой – угроза. Потому что, во-первых, Сигхе запечатлён с человеком, а это кровосмешение, во-вторых, в час опасности он будет защищать не стаю, а своего избранного, то есть людей. Сигхе не сможет идти на охоту, если тот, кого он хранит, болен или в беде. И стая от Сигхе избавляется. Изгоняя. Потому что убить Сигхе – значит навлечь проклятье на весь род. Его нужно просто... отпустить. Обречь на одиночество. Чтобы он нёс свою преданность как крест, без надежды на взаимность. Поскольку Сигхе запечатляется с человеком, человек не всегда выбирает его. Я, по идее, вообще не должен был тебе говорить, кто я. Блин, — Тэхён поджал губу и готов был заплакать, он наговорил то, что не должен был, — я такой глупый. Поэтому такие, как я, — Тэхён развёл руками с капельками слезинок в глазах, которые не захотели падать, пожимая плечами, но при этом улыбаясь, — умирают в одиночестве. Тэхён сделал паузу, отпив ещё чая. — Я один из таких. И теперь мой удел – быть на окраине твоего мира. Чаще достаточно далеко, чтобы не пугать. — Не понимаю, что значит запечатлеться? — у Чонгука, глядя на такого Тэхёна, щемило сердце. — Мы не ищем любви. Нас ведёт чувство. Природой уже всё придумано. А запечатление — это цепь. Цепь, которую природа вбила мне в душу в тот миг, когда твои руки вынесли меня из тьмы. Я не выбирал тебя. Я был обречён на тебя. Моя воля здесь бессильна. Моё тело, мой разум, каждая клетка требуют тебя рядом. Как земля требует воздуха. Отсутствие твоего запаха, звука твоего голоса — это физическая боль, и это хуже любой рваной раны. Я не мог быть в стае и быть с тобой. Годами смотрел из леса, как ты становишься взрослым. Как приезжаешь только летом. Не высовывался. Ведь ты оставил меня в лесу. Но я было уже привык. Смирился. А в этом году морозы такие сильные. Я снова попробовал вернуться в стаю, к брату. Но не вышло. Пришлось в деревне искать убежище. В том старом доме. Я бы и перезимовал. Но вдруг ты приехал. Я почувствовал тебя. И совершил необдуманный поступок. Не должен был показываться. Но я слаб до тебя. — А парку-то зачем своровал? — спросил Чонгук, будто пропуская последние слова признания мимо ушей. Он всегда так делал, переводил всё в шутку, когда не знал, на какую тропинку ступить. — Ай, говорю же. Необдуманный поступок. — И... Что теперь? — тихо спросил Чонгук. — Что мне с этим делать? — Ничего. — Тэхён поднял на него глаза. — Ладно, — резко сказал Чонгук, вставая. — Столько вопросов. Сказка сказкой, а рана-то у тебя настоящая. Ты наелся? — Вроде! — Тэхён в глубине души не такой реакции от своего запечатлённого ожидал. Но такова его судьба, Сигхе. — Давай тогда обработаем. — Да это глупости. На мне как на собаке всё заживает. — Кстати, странно, знаешь что? — Что? — Ну вот я смотрел «Сумерки». И-и-и-и… — И-и-и-и… — Ну там говорили, что от вас должно пахнуть псиной. Прости, но там так… А от тебя не пахнет. Тэхён закатил глаза. — Я знаю, про какой ты фильм. У нас в поселении есть интернет. Был… у них. И люди всё же моются. Мы превращаемся в волков в случае опасности и при полной луне. А в остальное время ходим в человеческом обличии. Так как гораздо больше волков, что обитают в лесу. — Ну а вампиры там? Они существуют? — Ну, а вампиров я не встречал. Но всё возможно. — Тогда обернись! — Если я это сделаю, то собаки в округе поднимут лай. Тебе оно надо? — Нет! — Тогда больше не проси. — Тогда снимай кофту. Всё равно надо обработать. Тэхён замялся на секунду, но, увидев непреклонный взгляд Чонгука, покорно потянул за рваный край вязаной кофты. И под ней открылась не просто царапина. На боку зиял длинный, глубокий порез с воспалёнными, покрасневшими краями, явно от чего-то острого и нечистого. Такие раны не заживают сами. И пока Тэхён возился с одеждой, Чонгук увидел больше. Поверх загорелой кожи на предплечье змеился тонкий, побелевший шрам. Другой, более грубый и рваный, торчал из-под ключицы. И даже не присматриваясь, можно было заметить, что всё тело перед ним, худое от недоедания, было испещрено отметинами. Явные следы от когтей, старые укусы, рубцы от стычек в стае и с опасностями одиноких скитаний. Всё это говорило о годах борьбы за место под чужим солнцем. Чонгук, скрывая шок, достал из аптечки перекись, бинты и мазь. — Ложись, — кивнув на кровать. Тэхён, избегая взгляда, лёг на бок, подставив рану. Чонгук присел рядом. Волчонок лежал смирно, лишь иногда вздрагивая от прикосновения холодной жидкости. Его кожа под пальцами Чонгука была горячей, загорелой до карамели. Но при этом очень нежной на ощупь. Виднелись не только рёбра, но и впалый живот, и синяки, старые и свежие. — Какая у тебя привычная температура тела? Ты сильно горячий для человека. Это не лихорадка? С воспалением шутки плохи… знаешь ли, — Чонгук как никогда распереживался за воришку. — Температура? — Тэхён хмыкнул, глядя в потолок. — Нормальная. Для моего вида. Тридцать девять – это как у вас тридцать шесть и шесть. Кровь горячее. Метаболизм другой. Отсюда и жар. Это не воспаление, — Тэхён замолчал на секунду, чувствуя, как пальцы Чонгука смазывают рану. — В лихорадке я бы пахнул иначе. Тебе бы не понравилось. А так… — сделал короткий, будто смущённый вдох, — так я пахну хвойным лесом, снегом и… своей собственной кожей. Это норма. Не волнуйся. Просто… люди не такие горячие. Поэтому тебе кажется, что я горю. А для меня сейчас даже прохладно в этой комнате. Тэхён посмотрел прямо на Чона, который замер с баночкой мази в руке. Зелёные глаза в полумраке комнаты светились, и в этом мгновении Чонгук с непривычной для себя ясностью осознал. Тэхён был красив. Его чёрные, как ночной лес, растрёпанные волосы, резкие скулы, пухлые, всегда растянутые в квадратной улыбке губы. И глаза, необыкновенно красивые. Раскосые, миндалевидные, цвета весенней листвы. Чонгук резко отвёл взгляд, сосредоточившись на баночке в руках, чувствуя, что уж слишком долго рассматривает его лицо. — Это тело сделано для бега по снегу и ночёвок в логове. — Тэхён отнюдь не хвастался. — Оно должно быть печкой, иначе просто не выживешь. Но я не умею им пользоваться. Меня не пускали на такие обучения в стае. Это им было невыгодно. Поэтому я пропадал за чтением книг и просмотров фильмов. Я много знаю. Я умный. Но труслив и слаб. — Понятно всё с тобой. Оборотень-одиночка. — Чонгук хмыкнул, продолжая обрабатывать рану, по-хорошему зашить бы её. Он сделал всё, что умел и мог. Наложил повязку, перебинтовал. Кожа Тэхёна покрывалась мурашками. — Давай я тебе дам чистую одежду. Можешь не возвращать её. Тэхён привстал при помощи Чонгука, переоделся, и они легли спать. Чонгук залез под одеяло и улёгся у стенки. Тэхён залез под плед. Ему и этого было достаточно. Он прилёг на самый край кровати, стараясь занимать как можно меньше места. В комнате воцарилась тишина, Чонгук лежал с открытыми глазами, слушая чуть более частое, чем у человека, дыхание. Тэхён заснул раньше, чем ожидал, было тепло, пахло Чонгуком, пахло теми самыми воспоминаниями из прошлого. Больно не было. Тэхён просто большего и не ждал. Надо бы признаться Чонгуку, что когда родители забывали запирать на ночь дом, а это случалось часто, он тайком прокрадывался и забирался на эту самую кровать. Это было раза два всего лишь. Те самые необдуманные поступки. Просто он ничего не мог с собой поделать. А сейчас, когда это было позволено, сон навалился на него тяжёлой волной. Тэхён в последний раз перед тем, как провалиться в забытье, уловил знакомый ритм сердцебиения, это был самый сладкий звук, под который можно было легко заснуть.

❆❅✼❅❆

Чонгук проснулся от понимания, что спит с открытым ртом и, скорее всего, похрапывает. Он резко подскочил. В комнате было тихо. Вторая половина кровати была пуста. Плед аккуратно сложен рядом. На стуле лежали его треники и кофта. Тэхён не стал их брать, просто исчез. Словно его и не было. Только пустой поднос и воспоминание о зелёных глазах в полумраке напоминали о ночном госте. Чон сидел на кровати, и в голове, ещё сонной, всё смешалось от непонимания и осознания одновременно. Если всё, что говорил Тэхён, правда. Если эта дикая сказка про «запечатление» не бред больного воображения, а закон того другого, скрытого мира… Тогда всё сходится? Чонгук не мог построить отношения не потому, что проклят. А потому что где-то в глубине души он уже был связан. Он все эти годы тоже был своего рода Сигхе. Человеком-одиночкой, отмеченным печатью неразделённой верности, которая жила в нём как смутная память о зелёных глазах. Он строил стены не потому, что не хотел близости, а потому что бессознательно хранил верность тому, кого однажды отпустил. Тэхён нёс своё одиночество как изгнанник в лесу. Чонгук – как изгой в толпе, в своих же недолгих отношениях. Два Сигхе, два одиноких существа, чьи жизни были искалечены одним и тем же моментом в детстве. Это не проклятие. Это судьба. Странная и несправедливая. Он сам, маленький, выбрал его, когда завернул в свой шарф. Не просто спас их тогда. Принял на себя ответственность. На всю жизнь. И Тэхён эту ответственность пронёс через годы, изгнание и голод как единственную истину. А Чонгук разрешил его увезти в лес. Тэхён ушёл. Потому что считал себя ошибкой, обузой, цепью. «Идиот», — мысленно выругался Чонгук, вставая с кровати. Не тот идиот, что приютил оборотня. А тот, что позволил ему уйти. Опять. Чонгук подошёл к окну, всматриваясь в поле, хотелось заметить хоть что-то. Хоть один намёк, но на что? Как его найти теперь? Он повернулся к кровати и подошёл к аккуратно сложенному пледу. Чонгук взял его, поднял к лицу и, закрыв глаза, вдохнул глубоко, пытаясь поймать последние следы тепла. В ткани, в самой её сердцевине, жил запах хвои. За завтраком Чон жевал вишнёвый пирожок и не слышал, о чём говорит мама. Вкус был как вата. Мысли его витали над деревней в поисках Тэхёна. Он не мог просто так его отпустить. Не после той истории. Не после того, как сложил, наконец, два плюс два и понял, что его жизнь вела к этой точке. Один раз он его уже оставил. Дважды он не совершит этой ошибки. Родители заметили, что с их сыном что-то было не так. Хмурость была видна невооружённым глазом, и настроение сменилось. Он был молчалив, его взгляд упорно скользил мимо их лиц, куда-то в сторону старого депо и леса. Мама перевела взгляд на отца – его глаза, прищуренные, были внимательно устремлены на сына. Она знала этот взгляд. Отец уловил то же, что и она. Они переглянулись ещё раз. Их родительское сердце щемило от желания помочь, но мудрость, нажитая годами жизни рядом с лесом и друг с другом, подсказывала, что иногда лучшая помощь – как раз не мешать. Придёт время, и сын расскажет. А пока... Пока они просто будут рядом. Готовые, как всегда, принять его любым и то, что он принесёт в этот дом на своих плечах. Чонгук помог отцу по хозяйству, как и в прошлый раз. Быстренько справившись со всем, почему-то был уверен, что Тэхён ждёт его в том заброшенном доме. Вот он туда и пошёл. Дом выглядел ещё более понурым при дневном свете. Следов на снегу не было. Сердце Чонгука ёкнуло и упало куда-то в пятки. Значит, его тут нет, и он возвратился в лес. Но проверить нужно было. Поэтому Чон прокрался к крыльцу, толкнул дверь и заглянул в тёмные сени. Оттуда пахло холодом и... слабым, едва уловимым, но знакомым запахом. Здесь он точно бывал. У старой полуразрушенной печки лежал тот самый старый плед. — Тэхён? — тихо позвал Чонгук. Ответом была лишь тишина. — Пап, я на лошади покатаюсь, — крикнул Чонгук, вернувшись домой. — Только далеко не заезжай, — отец вышел из зала к порогу, поправляя очки, — погода может испортиться, — предупредил отец, не видя в этом ничего странного. Чонгук запряг старую, спокойную кобылу и направил через поле, они пересекли железнодорожные пути и приблизились к опушке леса, к тому месту, откуда, по его догадкам, мог выйти Тэхён. Лошадь шла нехотя, фыркая. Они углубились в чащу, и вскоре колесо саней зарылось в глубокую яму под корнями упавшей ели. Лошадь рванула, но сани намертво застряли. — Чёрт, — выругался Чонгук, спрыгивая, чтобы осмотреть положение. — Стой тут, девочка, я вернусь. Чонгук похлопал лошадь по шее и, оставив её, решил зайти чуть глубже в лес, надеясь найти хоть какой-то след. — Тэхён! — кричал Чонгук, и эхо возвращалось к нему пустым отзвуком. Лес молчал слишком подозрительно. Чон шёл всё дальше, и с каждым шагом понимал, что заблудился. Он знал местность, они часто с отцом ездили в лес, но то было осенью, зимой всё выглядело немного иначе. Ориентир сбился. Солнце начало клониться к вершинам елей. Смеркалось. Он поехал в лес, когда на часах уже давно переваливало за три часа дня. Отчаяние, холодное, поползло изнутри. Присев на поваленное дерево, Чонгук решил по навигатору вернуться домой, примерно понимая, в какой стороне оставил лошадь. И в этот момент услышал сначала далёкий, короткий вой. Потом ответный, уже ближе. И ещё один. Это была перекличка. Но не простая. В ней слышалась некая агрессия. И она приближалась. Чонгук вскочил. По спине пробежали мурашки. Это были не его фантазии. Это были волки. И они были близко. В следующее мгновение из-за деревьев, метрах в пяти от него, выскочила серо-бурая тень. Волк. Он не бежал прямо на Чонгука. Он метнулся в сторону, остановился, ощетинился и издал низкое, рычащее ворчание, оскалив зубы. Но тут его жёлтые глаза метнулись к Чонгуку, точнее к чему-то позади него. Чонгук обернулся и застыл. Перед ним стоял волк, но в своей самой сильной, переходной форме. Невероятно высокий, на мощных, изогнутых лапах, покрытых пушистой дымчато-чёрной шерстью. Голова была волчьей, лишь его горящие изумрудным адским огнём глаза были совершенно человеческими, но перекошенные яростью. Клыки, обнажённые оскалом, были длиннее пальца. Он был в разы больше любого из волков в стае, что хотела напасть на Чонгука. — Боже, — Чон поднял голову, чтобы посмотреть в глаза тому, кого искал. И, встретившись с ним взглядом, сглотнул так шумно, что оборотень склонил голову в бок. Волки было решили напасть. Но тут же, учуяв опасность, оборотень издал такой низкий, вибрирующий, исходящий из самой глотки рёв, полный такой первобытной ярости и власти, что у волков моментально вздыбилась шерсть, а у Чонгука кровь застыла в жилах, он сделал шаг вперёд к Тэхёну, а волки, наоборот, отпрянули. Даже вожак сжался. Инстинкт кричал им об абсолютном, подавляющем превосходстве. Это был не их соплеменник. Но отчего-то Чонгук видел в нём своё спасение. Оборотень шагнул на одну лапу, и волки, поджав хвосты, разбежались по тайге в разных направлениях. Чонгук и оборотень стояли вплотную друг к другу. «Ты меня понимаешь?» — мысленно подал сигнал Чонгуку оборотень. — Боже, да. Я тебя слышу. Точнее, понимаю. — Чонгук стоял и улыбался от того, что видел и чувствовал. А Тэхён в обличии волка не понимал, почему от него не убегают в страхе, а, наоборот, жмутся всё ближе. «Тогда нам надо поторопиться и спасти твою кобылу! Голодных волков этой зимой очень много!» — Хорошо! Я заблудился. Но у меня есть навигатор, — Чонгук вытащил из кармана телефон и, поднимая руку, покрутил им. И, кажется, заметил, как Тэхён в обличии волка закатил глаза. Это был настолько человечный и знакомый жест, что страх окончательно испарился, Чонгук почему-то стоял и улыбался. «Отложи своё железо. Полезай ко мне на спину. Так быстрее. Держись за шерсть на холке. Крепко». Огромный волк, чёрный как смоль, медленно опустился перед ним на снег, подставляя мощную спину. Чонгук, не раздумывая, перекинул ногу и устроился, утопая в густой, невероятно мягкой и тёплой шерсти. Он вцепился пальцами в плотный подшёрсток на загривке, как ему и велели. «Готов? Не бойся, держись крепче. Мне не больно». — Я держусь. Тэхён приподнялся и рванул с такой плавной, сокрушительной силой, что у Чонгука захватило дух. Это не было похоже на бег лошади или машины. Лес по бокам расплывался. Ветер свистел в ушах, но сам Чонгук был погружён в тихий, тёплый кокон. Он уткнулся лицом в мех на загривке Тэхёна, чувствуя запах мокрой после дождя тёплой шерсти, леса, хвои. Всё это время этот запах оставался в памяти от маленького чёрного щенка, тыкавшегося мокрым носом ему в ладонь. В этой головокружительной скорости, в этом полном доверии, держась за спину того, кто когда-то помещался у него на груди, Чонгука накрыло волной абсолютной, чистой ясности. Всё было правильно. Дико, необъяснимо, пугающе, но правильно. Это была его судьба, и она несла его сквозь тайгу с бешеной скоростью, тёплая, живая и преданная до самого конца. «Чонгук! Слева, в ложбине. Видишь?» Чонгук приподнялся и увидел знакомую упавшую ель и кобылу, беспокойно переминающуюся на месте. Рядом с ней, в двадцати шагах, снова маячили серые тени. Это была другая часть стаи волков, но более наглая. Тэхён даже не снизил скорость. Он ворвался на поляну, и его появление было подобно разорвавшейся бомбе. Чудовищный рёв, короткий и сокрушительный, заставил волков метнуться в стороны, а кобылу встать на дыбы. Тэхён пронёсся мимо, заслонив собой лошадь, развернулся, став живым щитом между ней и лесом. Чонгук сполз с его спины, ноги дрожали от адреналина. — Всё в порядке, девочка, всё хорошо, — забормотал он, хватая лошадь под уздцы и начиная раскачивать застрявшие сани. Тэхён стоял неподвижно, его огромная волчья голова повёрнута к чаще, откуда доносилось угрюмое ворчание. «Быстрее, Чонгук. Я не могу долго держать эту форму. Они вернутся, как только я сменю облик». Чонгук, собрав все силы, дёрнул оглоблю. С треском сани высвободились. Он впрыгнул в них, подобрал вожжи. — Всё! Тэхён, поехали со мной. «Не сейчас. Веди лошадь домой. А я... Я должен идти». — Нет, Тэхён. Поехали домой! — Чонгук прокричал, сильно испугавшись, что никогда больше его не увидит. Сердце колотилось не от страха перед волками, а от ужаса перед очередной потерей. «Домой». Слово «домой» повисло в морозном лесу и полоснуло Тэхёна сильнее, чем когти. Огромный волк вздрогнул всем телом и медленно повернул свою массивную голову к Чонгуку. В изумрудных глазах вспыхнуло что-то человеческое, хрупкое и невыносимо болезненное. «Домой». В то место, которого у Тэхёна не было двадцать три года. «Ты… не боишься меня. После всего, что ты видел». Это переворачивало всю внутреннюю вселенную Тэхёна. Он был цепью, ошибкой, чудовищем. Но его зовут домой. У Сигхе есть дом? Такого не может быть. Волчье тело снова дрогнуло, на этот раз от внутренней борьбы, куда более страшной, чем сражение со стаей. «Мне нужно… нужно вернуться туда, к скале. Поговорить с братом. Мне нужно». — Я уже один раз отпустил тебя… — А Чонгук, уже не думая, продолжал. — Дважды я этой ошибки не совершу. Ты слышишь? Я не отпущу. Никогда. Изумрудные глаза на волчьей морде были огромны и по-человечески беззащитны. Шерсть на загривке задрожала, будто по ней пробежала рябь. Его внутренние стены, выстроенные за годы изгнания, рухнули под тяжестью этой неслыханной для Сигхе милости. Быть позванным домой. Кости тихо хрустнули, меняя форму, густая шерсть словно растворилась в воздухе. Процесс был быстрым, и через несколько секунд на снегу перед Чонгуком стоял уже не волк, а человек с взъерошенными чёрными волосами и изумрудными глазами. И он был совершенно нагим. Мороз мгновенно обжёг его кожу, покрытую лёгким паром от трансформации. Тэхён инстинктивно сжался, обхватив себя руками, стыдливо пытаясь прикрыться. Он даже не взглянул на Чонгука, посмотрев туда, где он оставил свою рваную одежду, понимая, что теперь это целая вечность пути. Чонгук, не думая долго, подлетел к нему, на ходу расстёгивая отцовскую куртку, стянул её с плеч и, шагнув вперёд, набросил на дрожащие плечи Тэхёна. Как тогда, десятки лет назад. Помог Тэхёну просунуть руки в рукава, потянул замок до самого верха, скрывая от мороза. Куртка была велика, но она была тёплой и пахла Чонгуком. Это было важнее всего. Тэхён поднял на него глаза. — Спасибо! А ты? — Садись, — Чонгук кивнул на сани, — быстро. Пока мы не окоченели тут совсем. Тэхён кивнул, неуклюже, будто разучившись управлять человеческими конечностями, взобрался в сани и провалился в сено. Чонгук вскинул вожжи, щёлкнул языком. Лошадь рванула с места. Они мчались через поле под низким зимним солнцем. Тэхён, закутанный в чужую тёплую куртку, расстегнув её, прижимался к спине Чонгука, чтобы согреть и его. Едва сани вынеслись на знакомую улицу, Чонгук резко свернул к своему двору. Он даже не остановил лошадь как следует, просто спрыгнул на ходу, вцепился Тэхёну в рукав и буквально выдернул его из саней. — Давай домой, быстро! — И не дал Тэхёну опомниться, подтолкнул его к крыльцу, распахнул дверь в сени и втолкнул внутрь. Их взгляды встретились в полумраке. Чонгук оставил кобылу на улице, запряжённую, испуганную. Её нельзя было бросать. — Заходи, не бойся! — бросил Чонгук и вышел. Захлопнув дверь, рванул обратно к саням. Лошадь нервно била копытом, пар клубился от её ноздрей густыми облаками. Чонгук схватил её под уздцы и повёл к сараю. Закоченевшими пальцами расстегнул сбрую, наспех обтёр потной тряпкой, швырнул охапку сена. Вся процедура заняла не больше трёх минут. Только когда лошадь начала жевать сено, Чонгук опомнился. Дрожь, которую не замечал в спешке, пробрала его насквозь. Он стоял в пустом сарае, в толстовке, и понимал, что только что привёз в родительский дом голого оборотня. И теперь ему нужно было войти внутрь и как-то это объяснить. Или не объяснять. Пока он бежал домой, в голове стояла одна картина. Тэхён, съёжившийся в его куртке, стоит на пороге, а на него смотрят две пары ничего не понимающих глаз. Сердце выскакивало. Он рванул дверь, уже открывая рот для какого-то немыслимого, сбивчивого объяснения, но остановился и просел в мыслях. Пахло тушёной картошкой. И картина была совсем не той, что он рисовал в уме. За столом уже сидел Тэхён. На нём были старые треники Чонгука и его же растянутый свитер, сидевшие на нём чуть мешковато, но вполне прилично. Перед ним стояла дымившаяся тарелка, и он с невозмутимым, сосредоточенным видом уминал вилкой тушёное мясо с картошкой. Мама сидела напротив, подперев щёку рукой, и слушала. Отец, откинувшись в своём кресле, попивал чай. — …и тут Чонгук-то как крикнет! — с полным ртом говорил Тэхён, энергично жестикулируя вилкой. — «Тэхён, ко мне!» А волки уже почти окружили. А он… раз! – и прямо в сани. Кобыла так понеслась, что я аж чуть не вывалился. Если бы не Чонгук, — он сделал драматическую паузу и посмотрел на маму, — ну, я бы там, наверное, и остался. Замёрз или волкам на ужин попал. Все трое заметили Чонгука в дверях. Тэхён замолчал, проглотил то, что жевал, и на его лице расцвела широкая, немного виноватая улыбка, которая уже успела стать знакомой. — О, а вот и спаситель вернулся! — воскликнула мама. — Сынок! — повернулся к сыну отец. — Твой друг уже всё рассказал. Какой ужас в лесу! Молодец, что не оставил в беде. Лошадь-то поставил? Не замёрзла? Давай отогревайся. Ну и вечерок у вас выдался. — Да, пап… Поставил, — выдавил Чонгук, чувствуя, как реальность мягко, но неумолимо перестраивается вокруг него. Он медленно подошёл к столу, всё ещё не в силах оторвать взгляд от Тэхёна, который уже снова с упоением налегал на картошку, украдкой подмигнув ему. Мама быстро накрыла на стол и Чонгуку, и пока они ели, разговор плавно перетёк к обычным деревенским темам. Тэхён вклинился в эту беседу с удивительной лёгкостью, задавая вопросы о хозяйстве и кивая в нужных местах, будто был простым парнем из соседнего села. Когда тарелки опустели, мама начала собирать посуду. — Ну что, гостю, наверное, на боковую пора, — сказала она, вытирая руки об фартук. — Места-то у нас, честно говоря, маловато. В зале диван старый, жёсткий, неудобный. А у Чонгука наверху кровать широкая. Уж как-нибудь разместитесь, если, конечно, твой друг не против, Чонгук? — Она посмотрела на сына. — Конечно, мам, не против, — быстро, почти сбивчиво ответил Чонгук, вставая. — Пойдём, Тэхён, покажу, — притягивая Тэхёна за рукав и после торопливо поднимаясь по лестнице. Ему не терпелось оказаться за закрытой дверью, в пространстве, где можно перестать играть. Дверь в его комнату щёлкнула, отгородив их от мира. Тэхён стоял посреди комнаты, улыбка медленно сходила с его лица, оставляя неуверенность. Он снова казался тем самым воришкой из омшаника, только теперь в самом центре его мира. Чонгук облокотился о косяк, скрестив руки на груди. Адреналин окончательно схлынул, оставляя после себя только странную, щемящую пустоту и десятки вопросов. — Ну? — тихо спросил Чонгук. — Что ты им, собственно, рассказал? — Почти правду. — Тэхён пожал плечами, опустив взгляд на свои ноги в чужих носках. — Что я… заблудившийся. Из туристов. Что группа уехала без меня на попутке, а я остался и забрёл в лес. Искал дорогу, наткнулся на волков. А ты меня спас и привёз. Сказал, что зовут меня Тэхён. И что я… очень благодарен… тебе. — И они поверили? Ты же был голый. — Чонгук не мог скрыть лёгкого изумления. — Я там что-то упоминал про костёр. Эм… Твоя мама… Ей важнее, что ты поступил правильно. Что помог. А отец… — Тэхён чуть ухмыльнулся. — Отец, кажется, всё равно всё понял по-своему. Он на меня так посмотрел один раз, когда я про волков рассказывал… Будто не размеры стаи оценивал, а мой странный поступок. Чонгук вздохнул, провёл рукой по лицу. Слишком много всего за каких-то пару дней. Слишком много правды, которая казалась сказкой, и все эти небылицы, которые становятся реальностью. — Ладно, — Чонгук махнул рукой и начал переодеваться, снимая с себя толстовку. Тэхён густо покраснел, когда перед ним обнажились широкие плечи и часть груди Чонгука. Он резко отвёл взгляд в пол, как будто увидел что-то священное, на что нельзя смотреть без позволения. — Чонгук? — тихо позвал Тэхён, не смея поднимать взгляд. — Мм? — Ты не замёрз? Ты отдал мне куртку… — намекая, чтобы Чонгук прекращал при нём раздеваться дальше, хотя сам предстал пред Чоном голым вот буквально час назад. — Сейчас мне тепло, — ответил Чонгук, и это была правда. От одного присутствия Тэхёна в комнате становилось тепло. Но сердце всё ещё сжималось от страха. Чонгук в одних трениках сел на кровать, спиной к стене, и уставился в темноту за окном. — Тэхён. — Да? — Ты уйдёшь завтра? — Чонгук не смотрел на него, боясь увидеть в его глазах подтверждение своих опасений. Тэхён задержал дыхание. После выдохнув так громко, что Чонгук поднял на него взгляд. Тэхён подошёл к кровати, но не сел. Остановился в двух шагах, как на краю пропасти. — Я… не знаю, — прошептал волчонок. — Я не хочу. Но… ты снова уедешь в город. Ты же здесь ненадолго. И ты… ты снова оставишь меня здесь. Как тогда. Тэхён говорил о своей судьбе Сигхе как о чём-то неизбежном, о вечном изгнании на окраины жизни того, кого он любит. Чонгук всматривался в волчонка, который сейчас выглядел не как какой-то мифический оборотень, а как очень молодой, очень испуганный парень. — Я тогда не оставил тебя, — сказал Чон, протягивая руки. Тэхён тут же отозвался, и Чонгук взял его ладони в свои, притянув к себе ближе. — Меня заставили. Мне было всего восемь лет, и отец сказал, что это необходимо. Что вам будет лучше в диком лесу. Вы же не домашние животные. И я, конечно же, поверил ему. Но это была самая большая ошибка в моей жизни. Прости меня… Тэхён, пожалуйста, прости… — Я не виню тебя. И никогда не винил. Я просто… понял своё место… когда мне объяснили… — Твоё место не в лесу, — резко перебил его Чонгук. — Твоё место там, где ты сам захочешь. И если ты захочешь быть здесь… — Чон запнулся, собираясь с духом, чтобы произнести слова, которые изменят всё. — То я никуда не уеду без тебя. И никуда тебя не отпущу. Ни весной, ни никогда. Чонгук встал, не отпуская рук Тэхёна, по-прежнему всматриваясь в изумрудного цвета глаза. — Я однажды уже совершил эту ошибку. Думал, что отпускаю тебя на свободу. А на самом деле… отнял её у нас обоих. Больше я этого не сделаю. Тэхён перестал дышать. Его зелёные глаза, широко распахнутые, блуждали по лицу Чонгука, ища ложь, ища жалость и не находя ничего, кроме неоспоримой решимости. — Ты… не должен, — выдохнул волчонок, но понимая, что уже не сможет жить без Чонгука, без этой близости, которую испытал. — Я Сигхе. Я… обуза. Цепь. — Ты не цепь, — Чонгук провёл большим пальцем по его скуле. — Я выбрал тебя давно. Но у человека свои заморочки, и я не умел читать твои мысли, и ты говорить со мной. Это вау, честно тебе скажу… Они хмыкнули почти синхронно. — И сейчас, — Чонгук выждал секунды три для весомости следующих слов, — я выбираю тебя осознанно. Потому что с тех пор, как тебя увезли в лес, я перестал быть целым. Я искал тебя во всех, кого подпускал к себе, и всё было не то. Моё сердце билось вполсилы. А когда я увидел тебя в омшанике, оно заработало. Я не знаю, что нас ждёт впереди. Как это будет. Но мы можем попробовать. В Тэхёне что-то сломалось. По его щеке, прямо под пальцами Чонгука, скатилась первая, абсолютно человеческая, горячая слеза. Потом вторая. Тэхён просто стоял и плакал молча, от невероятного облегчения, как человек, нашедший свой дом. Чонгук не говорил больше ни слова. Сцеловывая слёзы с горячих нежных щёк волчонка, продолжал целовать красивые глаза с густыми тёмными ресницами, пухлые горячие губы, щёки, пробовал остановиться, но это было выше его сил. — Чонгук, Чонгук, подожди, — Тэхён горячими ладонями прикоснулся к голой груди Чонгука, слегка отталкивая. — Что ты делаешь? — Целую тебя… — Ты не можешь… — Но почему? — Потому что у нас… — Тэхён сделал шаг назад, когда хватка Чонгука ослабла, — у нас в стае есть обряд. Перед… перед тем, как по-настоящему соединиться с избранным. Его нельзя нарушать. Чонгук пристыл к полу, его дыхание всё ещё было сбитым. Он пятернёй зачесал свои волосы и положил руки на бока. — Какой ещё обряд? — тихо, увлажняя губы острым языком. — Я должен… предложить себя при полной луне, — Тэхён говорил, глядя в пол, — а ты должен позволить, чтобы я пометил тебя клыками. Это знак полного доверия и подчинения. Знак того, что я отдаю свою волю, свою жизнь в твои руки. И что ты принадлежишь только мне. Без этого… — Тэхён резко поднял взгляд, в которых почему-то плескалась боль. — Без этого для меня это будет просто… человеческой связью. Ты легко сможешь уйти от меня. А после… я могу сойти с ума. Я не смогу контролировать зверя внутри, это может закончиться очень плохо для человечества и стаи. Поэтому придумали такой обряд. Для сохранения стаи. Сохранения тайны. — Что я ещё должен знать об особенностях такой интересной любви между оборотнем и человеком? — Чонгук проговаривал то, что Тэхён говорил про секс, когда речь шла только о поцелуях, он бы сегодня дальше и не посмел зайти. — Чонгук, — Тэхён толкнул его в плечо. — И когда, хоть примерно, это ваша полная луна? — Чон наигранно хмурил брови, при этом после широко улыбаясь. — Двадцать пятого по вашему календарю. — О, прямо на Рождество? — всё было не так плохо, как представлял себе Чонгук. — Выходит, что да! — И до полнолуния мне не позволено к тебе прикасаться? — Да, — виновато опустив голову. — Ты встретишь его со мной? — Чонгук снова взял ладони Тэхёна в свои, медленно оглаживая их большими пальцами и заглядывая в изумрудного цвета глаза. — Да… — но снова эта улыбка после осознания сказанного, чуть скромная, нерешительная, но самая необходимая.

❆❅✼❅❆

До Рождества оставалась пара дней. Эти двое придумали очередную историю про пропажу документов, которых у Тэхёна-то и не было. И про то, что только после Рождества приедет Намджун, друг Чонгука, чтобы их забрать в город. Было опасно, конечно. Намджун только недавно получил права с горем пополам, но деваться было некуда. А пока что жизнь в родительском доме вошла в новое русло. Тэхён перестал быть воришкой и стал частью семьи. И это было удивительно, но так естественно. Они долго болтали ночами, в основном Тэхён рассказывал, а Чонгук слушал. Про сложные отношения в стае и иерархию, про альф и омег, про законы, про силу, что путала людей и не давала выискать поселение глубоко в тайге. По утру Чонгук просыпался от тепла и тяжести на груди. Открыв глаза, видел растрёпанную макушку чёрных волос, уткнувшуюся ему под подбородок, и чувствовал глубокое дыхание Тэхёна. Оборотень спал с абсолютным щенячьим доверием, всем телом впитывая тепло и запах своего человека. Чонгук сначала лежал не шевелясь, боясь спугнуть это хрупкое чудо, а потом медленно, осторожно начинал гладить его по спине, чувствуя под ладонью рёбра, думая, что его надо откармливать и откармливать. Тэхён в ответ издавал недовольное сонное урчание и прижимался ещё сильнее. Спускаясь вниз, они попадали в предпраздничную суету, в деревенскую размеренную, пахнущую тестом, яблоками с корицей, цедрой лимона. Мама дни напролёт колдовала на кухне. — Тэхён-а, подашь-ка мне ту миску во втором ящике снизу? — и сердце Чонгука сжималось от нежности, когда он видел, как тот весь преображался от простой помощи. Тэхён оказался очень хорошим поваром. Особенно помогал с приготовлением мяса и рыбы. Отцу же Чонгук помогал снаружи, носил дрова, чистил снег с крыши бани, всё так же по хозяйству. И всматриваться в тёмную полоску тайги и в старое депо уже не хотелось. Лишь скорее сделать все дела и вновь оказаться рядом с Тэхёном. Вечерами, когда все дела были переделаны, они вчетвером сидели в зале. Отец смотрел телевизор, мама вязала, а Чонгук с Тэхёном тихо болтали на диване. Вернее, болтал Чонгук, рассказывая о городе, о работе, о смешных случаях, про свою профессию разработчика игр, а Тэхён слушал, поджав под себя ноги и уставившись на него горящими зелёными глазами. Иногда их пальцы сплетались, но так, чтобы родители не замечали — от всего этого перехватывало дыхание. И в один из таких вечеров, когда в окна уже давно стучал тихий снежный ветер, Тэхён вдруг понял, что не верит в это. Не верит в чудо, которое вот так запросто случилось с ним. Он сидел в тёплой, пахнущей пирогами и сухими дровами комнате, в толстых носках, чувствуя сквозь ткань свитера тепло плеча Чонгука. И это не было сном, не было миражом, за которым последует пробуждение на холодном полу заброшенного дома. Это было настоящим. Его, Сигхе, никто не гнал отсюда. Чонгук смотрел на него не так, как смотрят на ошибку природы, а странным взглядом. Взглядом, в котором смешивалось и нежность, которая заставляла сердце биться чаще, и удивление, будто Чонгук и сам не мог поверить в свою удачу. От этого взгляда по спине Тэхёна пробегали мурашки, не от холода, а от переизбытка чувств, с которыми его дикое, одинокое сердце не умело справляться. Ему хотелось зарыться в этот взгляд, спрятаться в нём навсегда, или вскочить и убежать в лес от этого непосильного счастья. Но Чонгук сжимает его ладонь крепче, чтобы удержать здесь. И эти мысли его отпускают. Тэхён выдыхает. И впервые за много-много лет позволяет себе в это верить. Не до конца, нет. Осколки прошлого всё ещё царапали изнутри. Но позволяет начать верить. В чудо. В тепло. В этот дом. В этого человека, чей запах был для него воздухом. И в то, что для него, одинокого волка, нашлось место не на краю леса, а прямо в центре этого домика, быть может, в сердце человека навсегда.

❆❅✼❅❆

Рождество пришло тихо, как и всё в деревне. С утра дом наполнился новыми запахами, и не просто пирогов, а праздничной выпечки, глазури и мандаринов, которые мама достала из заветного запаса. А ещё запахом ели, которую отец притащил из леса. Днём приехали гости: сестра мамы с мужем. Они привезли с собой шум, смех, коробки с конфетами и бутылку чего-то крепкого. Тэхён сначала сжался, почуяв чужие запахи, но Чонгук незаметно положил руку ему на поясницу, мол, всё в порядке. И правда, всё было в порядке. Тётя сразу же принялась тискать Тэхёна за щёки, а дядя, узнав, что тот заблудившийся турист, стал рассказывать байки про охоту, в которых волки были отнюдь не врагами. За общим столом было тесно, шумно и безумно уютно. Тарелки с холодцом, селёдкой под шубой, запечённым гусем и десятками салатов занимали всё пространство. Звенели бокалы. Чонгук наблюдал, как Тэхён, сначала робкий, постепенно оттаивал. Он слушал истории, кивал, улыбался этой своей немного неуверенной, но ослепительной улыбкой, и даже рискнул поспорить с дядей о следах на снегу. Потом пришло время подарков. Скромных, душевных. Чонгуку родители подарили вязаную кофту, чтобы в городе не мёрз. А затем мама достала небольшую, аккуратно завёрнутую коробку и протянула Тэхёну. Тот замер, глядя на свёрток. Осторожно развернул. Внутри лежали толстые, домашней вязки шерстяные носки и тёплый свитер тёмно-зелёного, почти лесного цвета. Волчонок не смог вымолвить ни слова. Он только прижал свитер к груди и кивнул, сказав спасибо. Когда стемнело, все вышли во двор. Дядя, слегка подшофе, запустил в чёрное, низкое звёздное небо несколько фейерверков. Они с треском рассыпались серебристыми ивами и алыми гвоздиками, отражаясь в миллиардах снежных кристаллов. Потом зажгли бенгальские огни. Тэхён взял свою палочку, зачарованно глядя, как с неё сыплются искры, освещая его лицо и широко раскрытые глаза, полуоткрытый в удивлении рот. А после, когда удивление спало, беззащитную и абсолютно счастливую улыбку. И Чонгук ловил это. Ловил и хранил, как самое дорогое сокровище. Сердце окончательно ослабло. В этих зелёных глазах, отражающих искры, не было ни тени одиночества Сигхе, ни боли изгнанника. Там было чистое, детское, оглушительное счастье волчонка, который впервые в жизни празднует свой праздник. В своём доме. Со своими людьми. И над этим всем, над смехом, над дымком бенгальских огней, над заиндевевшими крышами, поднималась огромная, холодная, полная луна. Она выплыла из-за тёмной тайги, заливая мир призрачным, молочным светом. Она была невероятно яркой, призывающей. Чонгук почувствовал, как рука Тэхёна в его руке вдруг напряглась с ожиданием и волнением. Тот поднял голову, и его взгляд встретился с лунным диском. Улыбка не сошла с его лица. Зрачки, отражающие лунный свет, светились изнутри тем же изумрудным огнём, что и всегда в лесу. Праздник в доме ещё продолжался, гости готовились к ночлегу, мама разливала чай. Но для этих двоих всё вокруг на секунду замерло. Затихло. Остались только они, сплетённые пальцы и эта луна. Эти двое, как обычно, придумали байку про фотосессию с бенгальскими огнями и под суету выбежали во двор. Чонгук тихо потянул Тэхёна за собой, от огней из окон и смеха, в тень старого сарая. — Скоро? — тихо спросил Чон, не уточняя. — Скоро. Сила нарастает. Я её чувствую… как ток под кожей. — Боишься? — С тобой точно нет. Это… часть меня. Ты сам-то готов? Чонгук улыбнулся, притянул его к себе и поцеловал в холодный лоб, прямо между бровей. — Больше, чем готов. Покажем этой луне, что ты больше не один. — Давай останемся здесь. — И отморозим себе задницы? — Я согрею тебя, не переживай. Я тёплый. — Как скажешь! Чонгук посмотрел на него. На такого странного, прекрасного парня, в чьих глазах уже отражался лунный свет, и просто кивнул. Он отступил глубже в тень сарая, к пахнущему летом стогу сена. Тэхён последовал за ним. Они стояли друг напротив друга в серебристо-синем свете, пробивающемся сквозь щели досок. Тэхён разделся, закрыл глаза, сделал глубокий вдох, кости начало будто ломать с хрустом, меняя форму. Мышцы набухали и перераспределялись под кожей, которая темнела, покрываясь густой дымчато-чёрной шерстью. И когда перевоплощение было почти закончено, волк поднял голову к луне, видимой через дыру в крыше, и завыл. Звук для Чонгука был оглушающим. Он заполнил собой всё пространство сарая, врезался в барабанные перепонки Чонгука, отозвался эхом в его костях. Но он не закрывал уши, стоял недвижимо и наблюдал. Без страха и сожаления. Сразу же со всех концов деревни поднялся ответный лай собак, тревожный, испуганный. Но, как и предсказывал Тэхён, это длилось недолго. Собаки быстро умолкли, поджав хвосты. В доме же громче зазвучала музыка, кто-то звонко рассмеялся. Миру людей было не до одинокого воя в ночи. Их мир был в празднике. А мир этих двоих принадлежал одинокой луне. Что вобрала в себя их одиночество и соединяла души. Эхо воя растаяло. Огромный волк, чёрный как сама ночь, медленно опустил к Чонгуку свою массивную голову. Изумрудные глаза горели, в них читалось только доверие. «Сними верхнюю одежду». Чонгук, не отрывая взгляда от этих глаз, молча расстегнул и сбросил куртку на сено. Потом потянул за подол толстовки и стянул её через голову. Холод рождественской ночи обжёг его голую кожу, покрытую мурашками. Он стоял перед волком в одних трениках. Широкие плечи и грудь вздымались слишком часто. Волк сделал шаг вперёд. Его движение было невероятно плавным и бесшумным для такого размера. Подошёл так близко, что Чонгук чувствовал исходящее от него жаркое дыхание, пахнущее диким мёдом и хвоей. Огромная голова склонилась к его груди. Тёплый, шершавый язык лизнул кожу над сердцем, один раз, медленно. От этого прикосновения всё тело Чонгука пронзила волна тепла, противостоящая морозу. А потом волк осторожно поравнялся с головой Чонгука, приоткрыл пасть и прикусил: сжал клыки по обе стороны плеча. Чонгук обхватил большую мягкую голову оборотня правой рукой, зарылся в шерсть и ахнул от неожиданности, но не от боли, скорее, от потрясения, от интимности этого жеста. Клыки не рвали кожу, а лишь продавливали её, как уколы, оставляя чёткий, горячий отпечаток. То была метка. Длилось это всего несколько секунд. Волк разжал челюсти, зализал место укуса и отстранился. На коже Чонгука, на левой стороне по обе стороны плеча, остались по два чётких следа, чуть покрасневшими ранами от клыков. Они не кровоточили, лишь горели. Волк снова посмотрел в глаза Чонгуку. В его изумрудном взгляде читался вопрос, тревога, надежда. Чонгук поднял руку и медленно, очень медленно, положил ладонь ему на морду, между глаз, на тёплую, бархатистую шерсть. — Всё в порядке, — прошептал Чонгук хрипло от переполнявших его чувств. Волк в ответ издал ещё более громкий, протяжный вой. Вой о сброшенных оковах, изгнания одиночества. Вой взметнулся вверх, сквозь дыру в крыше, чтобы слиться с холодным светом полной луны, которая теперь была не надзирательницей, а лишь свидетелем. Свидетелем того, как Сигхе нашёл своё место не под ней, а рядом с тем, кто стал его человеком, его домом. И под этим светом, что горел в глазах Чонгука, с волком снова начало происходить чудо. Обратное. Его форма снова потекла, съёживалась, густая шерсть таяла. Мгновение, и рядом с Чонгуком стоял уже не волк, а Тэхён. Совершенно голый, дымящийся лёгким паром в морозном воздухе, с взъерошенными волосами и всё теми же огромными, изумрудными глазами. Тэхён посмотрел на Чонгука и густо покраснел, инстинктивно прикрываясь руками. Но стыд был недолог. Ему больше нечего было скрывать. Тэхён уже был принят во всей своей сути. Чонгук сделал шаг вперёд. — Холодно? — тихо спросил. — Нет, — выдохнул Тэхён, всё его тело пылало изнутри, от трансформации, от пережитых эмоций, от одного только взгляда Чонгука. — И мне тоже не холодно, даже жарко. — Это всё действие метки. Чонгук не стал ничего больше говорить. Он притянул Тэхёна к себе, и их губы встретились. Чонгук сдерживаться более не желал и не мог, близость столь желанного тела лишила его разума. Поцелуй смыл последние остатки неуверенности. Он был влажным, горячим, и Чонгук с удивлением отметил, как мягки могут быть губы у того, кто только что скалил клыки. Он чувствовал под своими ладонями гладкую кожу Тэхёна, её непривычную, почти пугающую гладкость без единого волоска. Тэхён отвечал с той же ненасытностью. Его пальцы впились в волосы Чонгука, не находя опоры иначе, как в нём самом, притягивая, требуя сократить и без того ничтожное расстояние между ними до нуля. Мир перевернулся, и под ногами Тэхёна не осталось земли, только всепоглощающая пустота страсти, что смела все границы. Он цеплялся за широкие плечи Чонгука, теряя почву под ногами от накатывающих волн щекочущего, тяжелеющего чувства внизу живота. В безвольном, жадном порыве раскрывая рот, отдавая управление своим телом, свою волю, своё дыхание. Он желал одного – раствориться. Чтобы каждая его клетка запомнила этот вкус, этот жар, эту неоспоримую реальность того, кто держал его на краю падения и был его единственным спасением. Чонгук вёл его назад, к брошенному на сено пуховику. Они опустились на него вместе, не разрывая поцелуя. Сено хрустело под тканью, запах сухой травы смешивался с их дыханием. Чонгук оказался сверху, опёрся на локти, глядя вниз. Тэхён лежал, запрокинув голову – его глаза, тёмные и огромные в полумраке, не отрывались от Чонгука. Его губы были красными, слегка приоткрытыми, грудь быстро вздымалась. Чонгук наклонился и начал целовать его шею, ключицы, затем спустился ниже, к соскам. Тэхён вздрогнул и тихо ахнул, когда Чонгук взял один из них в рот, лаская языком. Его руки блуждали по спине Чонгука, чувствуя под ладонями мощные мышцы. — Помоги, — хрипло прошептал Тэхён, и Чонгук приподнялся, чтобы снять с себя треники и нижнее бельё. Холодный воздух на секунду обжёг кожу, но тут же тело Тэхёна прижалось к нему, горячее и требовательное. Теперь между ними не было преград. Чонгук почувствовал, как всё его тело напряглось от желания. Чон снова склонился к шее волчонка, губы и язык жадно захватили участок кожи, выжигая на ней свою метку. Тэхён закинул голову, глаза закатились под тяжёлыми веками, длинные чёрные густые ресницы вздрогнули. Он не сопротивлялся желанию Чонгука пометить его. Это было обоюдно. Каждое прикосновение губ Чонгука прожигало изнутри, и Тэхён чувствовал, как на коже разгораются следы, знаки окончательного и бесповоротного перехода от одиночества к принадлежности. — Тэхён, давай переместимся в спальню? — Просто… не останавливайся. — Мне нужно растянуть тебя, это долго… ты замёрзнешь… — Нам будет жарко ещё долгое время. Тебе со мной крупно повезло, Чонгук, я омега. — Оме… кто? — Омега, — повторил Тэхён, взяв руку Чонгука, поднося пальцы к своим губам и медленно, не отрывая взгляда, облизав подушечки указательного и среднего влажно, оставляя на пальцах много слюны. — Вспомни, я как-то говорил тебе об этом. — После отводя руку Чонгука ниже, между своих ягодиц, и приставляя кончики пальцев к влажной и сочащейся дырочке, уже давно готовой его принять. — Омегам не нужно много времени на растяжку. Наше тело создано для этого, — голос дрожал не от стыда, а от волнения. Тэхён прижался ещё ближе, а кончики пальцев Чонгука нашли естественную смазку. Плавным движением он собирает её, растирая большим пальцем по другим, проникая. Внутри всё жаром окутывает от чувствительности Тэхёна, судорожно выдохнувшего. Мягкие, податливые стенки тут же обволакивают палец влажным теплом, слегка сжимаясь, когда Чонгук неторопливо добавляет второй. Тело Тэхёна говорит на языке, понятном без слов. Он не боится близости, но вздрагивает от новизны, от расширяющей его наполненности. Чонгук вновь опускается к его груди, рассыпая невесомые, исцеляющие поцелуи. Они растворяют узлы неизвестности, что скрутились внизу живота, превращая щемящее ожидание в щекотливое, расплывающееся по ногам тепло. Дыхание Тэхёна сбивается, его распаляет изнутри нарастающее чувство полноты. И вот третий палец, заполняющий собой всё оставшееся узкое пространство, окончательно стирает грани. — Так глубоко. — Тэхён выгнулся, тихо ахнув. — Видишь? Я готов. Теперь… войди в меня. Пожалуйста, — хриплым шёпотом. — Боже… — выдохнул Чонгук. Весь мир сжался до оголённых, как провода, чувств. До жара кожи Тэхёна под ладонями, до тихих, прерывистых стонов, что горячим шёпотом касались его уха. Они сливались телами в темноте сарая, их дыхание сплеталось в одно, сбитое и влажное. Чонгук двигался плавно, с оберегающей нежностью, на которую только был способен. Каждое его движение встречало не сопротивление, а влажно притягивало ещё глубже. Каждое проникновение Тэхён принимал с рычащим от удовольствия стоном, с нетерпеливым поскуливанием, со всем пылом своего дикого сердца, требовавшего завершения. Он вздрагивал под Чонгуком, его тело сотрясали мелкие судороги нарастающего оргазма. Тэхён был доведён до исступления не болью, а абсолютной, всепоглощающей полнотой, чувством, что наконец-то занял предназначенное ему место в самом центре существования своего избранника. Воздух вокруг них накалился до предела, вопреки морозной ночи за стенами. Им действительно не было холодно. Их тела пылали. Они оба сгорали в этих чувствах, но жар их тел не угасал, биение сердец сливалось единым ритмом, и сил больше оставаться в сознании не было. В Рождественскую ночь, где под холодной полной луной, в старом сарае, пахнущем сном лета, одинокий волк обрёл своё счастье. В объятиях человека, который когда-то спас его жизнь, а теперь подарил ему свою. И больше не было одиночества. Только тепло двух тел. И обещание о вечной преданности. А луна, совершив свой путь по небу, начала клониться к краю леса.

❆❅✼❅❆

Чонгук, как и обещал, забрал Тэхёна в город. Сначала волчонку было страшно и непривычно: шум, люди, маленькая квартира. Но они справились. Вместе. Тэхён доверял Чонгуку во всём. Чонгук чувствовал лишь любовь и преданность. Намджун помог найти адвоката, который за умеренную плату и под расплывчатую историю о потерянных в детдоме бумагах помог Тэхёну получить документы. Тот стал Чон Тэхёном по паспорту, а по сути обрёл законное имя. Его нюх и любовь к мясным деликатесам не пропали даром. Он пошёл на курсы поваров. Учёба давалась тяжело. Но он грыз гранит науки с волчьим упорством. И стал отличным поваром. Родителям они всё рассказали через год. Сидели за тем же столом. Говорили тихо. Мама плакала, но обнимала обоих. Их тайна стала общей и нерушимой. Они обвенчались в маленькой сельской церкви в деревке. Свидетелем был Намджун, который к тому времени уже уверенно водил машину. Пришёл и брат Тэхёна, Хосок. Такой же диковатый, с глазами цвета осенней листвы. Он жил в своей стае, глубоко в тайге, принял её законы и был своим. Но сердце его всегда болело за брата. Хосок был благодарен Чонгуку. За то, что спас их обоих двадцать лет назад. И за то, что дал его брату то, чего не могла дать вся их волчья стая. Дать не просто кров, а дом в самом сердце. Тэхён стоял в простом костюме и всё время искал руку Чонгука, чтобы уверовать ещё сильнее в силу любви. А Чонгук не отпускал её ни на секунду. Теперь в их жизни не было и грамма одиночества. Были, конечно, и ссоры из-за разбросанных носков и невынесенного мусора. Были бессонные ночи, когда Тэхён тосковал по лесу, и Чонгук водил его в городской парк, чтобы просто постоять среди деревьев. Были звонки родителям и совместные поездки в деревню, где Чонгук с отцом ходили на рыбалку, а мама учила Тэхёна печь пироги с мясом. А ночью Тэхён, обращаясь в волка, нёс на спине Чонгука, убегая дальше в глубь тайги. И была любовь. Не сказочная и не идеальная. Обычная. Крепкая. Та, что в тёплом теле под одеялом холодной ночью. Та, что в привычном запахе своего человека на подушке. Сигхе, одинокий волк, нашёл свою стаю. И она состояла всего из одного человека. Но для него этого было более чем достаточно.

_________