Глава 7
17 декабря 2025 г., 21:52
Коноха дышала весной, а Какаши дышал надеждой. Она поселилась где-то под рёбрами, тугим, тёплым комком, и с каждым днём разгоралась жарче. Страна Волн стала целью, финальной точкой на карте, и одно это знание перевернуло его мир с ног на голову. Он больше не был фантомом, блуждающим по коридорам резиденции. Он стал Хокаге. Не по названию, а по сути.
В ожидании поездки Какаши вышел из своего кокона. Сначала робко, словно пробуя на вкус давно забытый воздух. Потом - с целеустремлённостью, поразившей даже его самого. Его энергия, долгое время растрачиваемая на внутреннюю борьбу, нашла наконец выход. Он направил её вовне, и Коноха начала меняться.
Первым шагом стало соглашение со Страной Воды. Не просто договор о ненападении, а союз о технологическом обмене. Какаши провёл неделю в бесконечных переговорах с коллегами, Мей Теруми и её будущим преемником Чоуджуро. Он с Шикамару даже лично посетили Киригакурэ и вышли оттуда с тонкой, но бесценной папкой чертежей и схем. В Коноху потянулись инженеры, специалисты по сложным механизмам и логистике.
Промышленная революция началась с малого: в резиденции, а затем и в административных зданиях, появились странные металлические ящики. Одни, при нажатии кнопки, с грохотом и паром выдавали бумажные стаканчики с чёрным и бодрящим кофе. Другие, за звон монет, отдавали завёрнутые в яркую бумагу сэндвичи или сладости. Шикамару первое время смотрел на них с подозрением, как на затаившуюся угрозу, но после третьей бессонной ночи сдался и стал их главным клиентом.
Затем пришли масштабные проекты. Совместно со Страной Железа началась прокладка первых мощёных дорог. Грохот техники, запах горячего асфальта и пыль от дробления камня стали новыми звуками и запахами весенней Конохи. Вместо пыльных тропинок появлялись ровные, твёрдые улицы, по которым уже вовсю ездили первые грузовые повозки на металлических колёсах. Обсуждались планы настоящего метро и поезда, который мог бы связать Страну Огня с соседями за считанные дни, а не недели.
Деревня росла, буквально распухая на глазах. Строились новые кварталы, и Какаши с Шикамару сутками просиживали над планами по созданию рабочих мест для мирных жителей: открывались мастерские, расширялись больницы, создавались коммунальные службы.
Их кабинет превратился в штаб непрерывного наступления. Горы свитков сменились стопками чертежей, финансовых отчётов и договоров. Они работали в режиме, который даже для шиноби был запредельным. Шикамару, который и раньше появлялся изредка дома, теперь регулярно ночевал в своем небольшом кабинете на раскладном диване. Под глазами у него залегли тёмные, чёткие тени, но в его взгляде, поверх вечной усталости, появилась редкая искра — азарт сложнейшей игры, в которой они наконец-то делали ход.
Шёпот за спиной Какаши наконец стих. Его перестали называть «шизиком» и «ненадёжным». Теперь о нём говорили с уважением, смешанным с изумлением. «Он просто входил в должность», — разводили руками жители деревни. «Он работает за десятерых», — восхищённо шептались молодые клерки. Какаши ловил эти взгляды и больше не отворачивался. Маска общественного мнения теперь и вовсе перестала его интересовать.
***
Он задремал в кабинете за столом, уткнувшись лбом в прохладную стопку договоров со Страной Молнии о поставках электрического оборудования. Сон настиг его внезапно. И в этот раз он пришёл не с бурей страсти, а с тишиной. Они сидели на энгаве какого-то незнакомого, но уютного дома. Вечернее солнце золотило верхушки деревьев в саду, полном цветущих пионов и ирисов. Воздух был тёплым и густым, как мёд. Сакура сидела, прислонившись к его плечу, её розовые волосы пахли дождём и зелёным чаем. Она положила голову ему на плечо, и это было так естественно, так знакомо, будто повторялось тысячу раз. Их пальцы были сплетены, её рука, маленькая и сильная, лежала в его ладони. Он большим пальцем медленно, почти бездумно, водил по её костяшкам. Они не говорили ни слова. Тишина между ними не была пустой - она была полной, насыщенной, как само пространство между близкими сердцами. Он смотрел в сад и чувствовал, как волна абсолютного, безоговорочного покоя накрывает его с головой. И в центре этого покоя была она. Любовь, которую он испытывал в этот миг, не была пламенной или болезненной. Она была глубокой, как океанское дно, тихой и незыблемой. Он не помнил, чтобы когда-либо в своей настоящей жизни чувствовал нечто подобное. Какаши проснулся с улыбкой. Она застыла на его губах, непривычная, почти чужая. Он потянулся, кости спины хрустнули от неудобной позы. В последнее время он всё чаще спускал маску с лица, будто она действительно мешала дышать. Протектор тоже был снят и небрежно валялся где-то в углу стола. Какаши схватил блокнот из потайного ящика и быстро, пока детали не растворились, записал: «Энгава. Вечер. Тишина. Её голова на плече. Сплетённые руки. Покой. Любовь... настоящая?» Он встал, ощущая в теле странную, пружинящую лёгкость. Решил сходить за кофе. На улице весна бушевала вовсю. Воздух, ещё утром прохладный, теперь был тёплым и влажным. Вся Коноха утопала в розово-белой листве. Сакуры распустились повсеместно, как будто сама деревня решила нарядиться к главному весеннему празднику — Ханами. Повсюду рабочие развешивали бумажные фонарики между ветвями, устанавливали лавочки и лотки для угощений. Запах цветения, сладкий и густой, перебивал даже запах асфальта. Какаши был в простой чёрной водолазке и тёмных спортивных штанах. Форма Хокаге висела на спинке кресла - сегодня он позволил себе быть просто человеком. У автомата с кофе на первом этаже, у ресепшена, собралась небольшая толпа молодых девушек. Три секретарши из административного отдела, две бухгалтера и архивариус. Они, перебивая друг друга, с горящими глазами обсуждали последние новости: открытие нового чайного дома в торговом квартале и слухи о том, что сын одного из старейшин был уличен в мошенничестве с поставками древесины. Их бурные голоса неслись по коридору, как птичий гомон. Какаши подошёл, и щебет мгновенно прекратился. Шесть пар глаз уставились на него с таким изумлённым благоговением, будто он был не человеком, а явлением природы. Он улыбнулся, кивнул: — Добрый день, дамы. Одновременный, сбивчивый хор покрасневших лиц в ответ: — Д-добрый день, Хокаге-сама! Пока автомат с бульканьем и шипением готовил ему двойной эспрессо, он отвернулся к окну, засунул руки в карманы и тихо, себе под нос, начал напевать невнятную, давно забытую мелодию. Солнце грело ему лицо. Взял стакан, повернулся к окаменевшей группе, поднял его в лёгком, почти шутливом салюте: — Удачного дня. И ушёл своей неторопливой, чуть расхлябанной походкой обратно в кабинет, оставив за собой гробовую тишину. Единственное, о чём он забыл в эйфории после сна и под ласковым солнцем — надеть обратно маску. Тишина в коридоре продлилась ровно три секунды. Потом его взорвал взрыв шёпота, переходящего в визг: — Это ХОКАГЕ-САМА??? — Ты видела? Ты ВИДЕЛА? — Ками-сама, он… он… — Божественно красивый! — А его родинка под губой! А-а-а, я теперь ночами буду мечтать только о нём. — А шрам над глазом… это так… мужественно! — Он УЛЫБАЛСЯ! — А губы… вы видели его губы?! С этого дня в резиденции началась тихая, но тотальная война за возможность посмотреть на красивого Хокаге и, если повезёт, даже поговорить с ним! Новость о том, что Хатаке Какаши не просто не уродлив под маской, а обладает лицом, способным заставить сердце молодой (и не очень) женщины пропустить удар, распространилась со скоростью лесного пожара. Теперь его путь от кабинета до зала совещаний напоминал цветущую аллею: в каждом коридоре, у каждой колонны, у каждого нового кофейного автомата появлялись девушки, которые «как раз проверяли документы», «случайно проходили мимо» или «хотели задать очень важный неотложный вопрос». Какаши был совершенно сконфужен. Сначала он пытался быть вежливым, кивал, коротко отвечал. Но поток только нарастал. В конце концов он был вынужден начать избегать коридоров и издать внутренний указ: все вопросы и просьбы к Хокаге должны были проходить предварительный отбор у его советника. Шикамару, и без того заваленный работой по самое горло, воспринял это как личное оскорбление судьбы. Он вошёл в кабинет Какаши, неся очередную кипу свитков, и с глухим стуком бросил её на стол, поднимая облако пыли. — Знаешь, — начал он, его голос был сиплым от бессонницы и раздражения, — я даже не могу решить, что было приятнее слушать в курилке. То, что ты сошёл с ума и являешься угрозой для деревни… — Шикамару сделал драматическую паузу, — или то, какой ты сейчас, цитирую, ослепительно красивый, загадочный и божественный! — Нара плюхнулся на диван, потирая виски. — Каюсь, но слушать о твоём сумасшествии было в разы интереснее. Какаши, не отрываясь от подписи договора на закупку меди для первых телефонных линий, лишь негромко усмехнулся.***
Кульминацией их усилий стала сделка со Страной Дождя. После смерти главных членов Акацуки и Четвертой Мировой Войны, Деревня Скрытого Дождя вступила в Союз Шиноби. Под руководством нового главы, мудрого и прагматичного Такаши, они совершили невероятный технологический рывок благодаря наследию бывшей преступной организации. Их предложение было ошеломительным: совместное производство компактных коммуникаторов — «телефонов» — и сложных вычислительных машин — «компьютеров». Это открывало путь к мгновенной связи между деревнями, к новым системам безопасности, к невиданному прогрессу в медицине и науке. Старейшины восстали как один. Их доводы были стары, как мир: это развратит ниндзя, уничтожит традиции, сделает молодёжь слабой и зависимой от машин. Заседание совета превратилось в поле боя. Какаши и Шикамару, подготовившись, парировали каждый аргумент фактами, расчётами, гарантиями безопасности. Они заручились предварительной поддержкой Гаары, Мей и даже осторожного Райкаге. Но последнее слово было за Даймё Страны Огня. Даймё прибыл в Коноху инкогнито. Высокий, седой мужчина с умными, пронзительными глазами, он молча выслушал и старейшин, и Какаши. Кабинет повис в напряжённой тишине. Хомура, самый ярый противник, закончил свою пламенную речь о «профанации пути шиноби». Даймё медленно поднялся. Его движение было исполнено такой неоспоримой власти, что даже старейшины замерли. — Вы говорите о путях, — его голос, тихий и чёткий, резал воздух, как лезвие. — Путь шиноби — это служение и защита своей земли и своего народа. Вы, старейшины, видите только угрозу традициям. А я вижу, как моя страна, Страна Огня, благодаря дальновидности Шестого Хокаге, укрепляет свой суверенитет. — Он обвёл взглядом комнату. — Телефоны и компьютеры — это не игрушки. Это оружие нового времени. Оружие связи, информации, экономики. Пока вы боитесь машин, другие страны их создают. И скоро они будут диктовать нам свои условия. — Он повернулся к Какаши, и в его взгляде появилось неподдельное уважение. — Хатаке Какаши не сумасшедший, как вы меня убеждали. Он единственный, кто ясно видит будущее. Он развивает не только Коноху. Он укрепляет позиции всей Страны Огня на мировой арене. И это, господа, есть высшее служение. Соглашение будет подписано. Вопрос закрыт. Когда тяжёлые дубовые двери кабинета закрылись за уходящими, побеждёнными старейшинами, в коридоре воцарилась тишина. Шикамару стоял, прислонившись к стене, его лицо было каменным. А потом, к изумлению Какаши и двух проходивших мимо чиновников, Шикамару Нара, символ хладнокровия и апатии, вдруг ударил кулаком в воздух, потом в другой, и глухо, но с неподдельным торжеством воскликнул: — Ну ты видел? Видел их лица? Эти морщинистые, перекошенные от злости рожи! Ха! Это лучшее, что я видел!***
Хокаге и его советник праздновали победу в новом ресторан-баре «Кампай!», в закрытой VIP-комнате, отделённой от основного зала ширмой из бамбука. Внутри пахло древесиной хиноки, лотосом и жареным мясом. Стены были украшены тонкими гравюрами с видами Конохи прошлого века. Тусклый свет бумажных фонарей мягко выхватывал из полумрака столик из тёмного дерева, в центре которого дымилась чугунная сковорода-тепаньяки. Тихая, меланхоличная мелодия сямисена лилась из скрытых динамиков. Они жарили мраморную говядину, пили слегка подогретое, качественное саке из маленьких керамических чашечек. И, как ни парадоксально, снова говорили о работе. О логистике, о новых идеях, о квотах на поставки, о подготовке инженеров. Возможно, потому что других тем для разговора у них и не было. Их жизни настолько срослись с этими планами, что отделить одно от другого было уже невозможно. В паузе, пока Шикамару переворачивал на сковороде очередную порцию мяса, Какаши, глядя на золотистую жидкость в чашечке, спросил негромко: — Темари не сердится, что ты пропадаешь сутками? Наверное, она меня ненавидит. Шикамару замер на секунду, затем пожал одним плечом, не глядя на него. — Не беспокойся, меня она ненавидит больше. Да вообще... Что бы я ни делал, Темари всё равно будет чем-то недовольна. Либо мало дома, либо, когда дома, ворчу как старик. — Он налил себе ещё саке и сделал большой глоток. — Её идеал мужа, видимо, где-то между прилипалой и весёлым шутом. А я… я просто я. Он ушёл в себя, его взгляд стал отстранённым, устремлённым куда-то сквозь бамбуковую ширму, в собственные, невесёлые мысли. Какаши внутренне выругался, что снова полез не в своё дело. Хатаке поднял свою чашечку. — За Коноху будущего. — За Коноху, которая, чёрт побери, наконец-то пошла вперёд, а не пялится в своё прошлое, — буркнул Шикамару, чокнувшись с ним. Снаружи доносился смутный гул голосов, звон бокалов, смех. Здесь же, в их бамбуковой клетке, было тихо. Двое уставших мужчин, обременённых властью и видением, сидели в тени своей собственной, наконец-то одержанной, победы. Какаши поймал себя на мысли, что это чувство — чувство сделанного, пусть и ценной невероятного напряжения, было почти таким же тёплым и реальным, как воспоминание о её голове на плече. Какое-то время Какаши и Шикамару сидели в тишине, нарушаемой лишь тихим потрескиванием углей в мангале и далеким смехом из основного зала. Какаши думал, что разговор исчерпан, но Шикамару, уставившись в глубину своей чашечки, неожиданно продолжил, и его голос, обычно такой ровный и рассудительный, теперь звучал приглушенно и с надтреснутой нотой смирения. — Если признаться честно, — начал он, не поднимая глаз, — из меня вышел просто отвратительный муж. Я не умею… не понимаю, что нужно, как...делать женщину счастливой. Это та часть головоломки, которая всегда для меня будет покрыта туманом. Все ходы просчитываются, кроме этих. Он плеснул себе еще саке, движение было резким, почти демонстративным. Жидкость перелилась через край и тонкой струйкой растеклась по темному дереву стола. Шикамару не стал ее вытирать. Было ясно - сегодня он пришел с твердым намерением напиться вдребезги, чтобы хоть на время затопить это гнетущее, непривычное для него чувство вины. Какаши замер, боясь словом или движением спугнуть эту редкую откровенность. Он видел, как выражение лица Шикамару медленно менялось. Обычная маска апатичной скуки сползала, обнажая под ней усталое, искренне виноватое и глубоко несчастное лицо. Глаза его, обычно полуприкрытые, теперь были широко открыты и смотрели в пустоту, словно разглядывая там собственные промахи. — Я вижу и понимаю, что Темари со мной плохо, — продолжил Шикамару, его пальцы сжали чашечку так, что костяшки побелели. — Ей плохо здесь, вдалеке от песков и солнца, в этой вечно влажной, зеленой тюрьме. Она скучает по дому. И она хочет, чтобы я был рядом. Не советником, не шиноби, а просто мужем. А я… не могу. Этот долг, эта проклятая ответственность перед деревней… она всегда оказывается выше. И мне за это невыносимо стыдно. Но я ничего не могу с собой поделать. В груди Какаши что-то остро сжалось - смесь жалости, понимания и стыда за собственное неумение помочь. Он откашлялся, подбирая слова. — Тогда, может, тебе стоит остановиться. Хотя бы ненадолго. Возьми неделю отпуска. Полноценного. Если в семье нет порядка, то и здесь ты будешь только тенью. Разберись с этим. Деревня не рухнет без тебя за семь дней. Шикамару горько усмехнулся, все еще глядя в стол. — Отпуск? Ты серьезно? У нас же… — У нас есть я, — мягко, но твердо перебил Какаши. — И несколько толковых работников, которых ты же и обучил. Возьми этот отпуск не как слабость, Шикамару. Возьми его как тактическую необходимость. Чтобы вернуться в строй в полной форме. Долгая пауза повисла в воздухе, наполненная ароматом жареного мяса и лотоса. Наконец Шикамару тяжело вздохнул, сдаваясь. Его плечи, обычно такие прямые, обвисли под тяжестью усталости и выпитого. — Ладно. Черт с тобой. Неделю. Позже, когда саке в кувшине заметно поубавилось, а речь Шикамару стала чуть более медленной и нечеткой, Какаши помог ему подняться и, обняв за плечи, практически понес его домой. Шикамару, ковыляя, безвольно опирался на его плечо, бормоча что-то невнятное про «глупые цветы» и «слишком шумный праздник». Какаши, осторожно ведя Шикамару сквозь эту праздничную круговерть, ловил на себе взгляды - уже не подозрительные, а полные теплого уважения. Люди кланялись, улыбались, многие кричали: «С праздником, Хокаге-сама!». Он кивал в ответ, и это ощущение - быть не изгоем, а частью этого живого, дышащего радостью организма под названием Коноха. Это согревало его изнутри сильнее любого саке. Дом Шикамару стоял в тихом, ухоженном квартале. Когда они подошли к калитке, на пороге, очерченная светом из прихожей, появилась Темари. Она была в простом домашнем кимоно, руки скрещены на груди. Её красивое, сильное лицо, обычно такое уверенное, сейчас выражало лишь усталое раздражение и глубокую, затаенную обиду. Взгляд её скользнул по нетвёрдо стоящему мужу. — Ты обещал прийти пораньше, — её голос прозвучал сухо, как шелест песка. — Прости, Темари, — тихо сказал Какаши, помогая Шикамару переступить порог. — Это моя вина. Я отнимаю его у тебя слишком часто. Его слова, сказанные искренне и без обычной защитной иронии, казалось, застали Темари врасплох. Ее жесткие тёмно-зеленые глаза смягчились на долю секунды. Она вздохнула, уже менее гневно, и шагнула вперед, чтобы взять Шикамару под руку. — Ладно уж. Иди сюда, безнадежный. — Ее движение было резким, но в нем чувствовалась привычная, грубоватая нежность. Она ловко перехватила вес мужа, поддержав его. — Спасибо, что проводили, Хокаге-сама. — В качестве компенсации я дал твоему мужу неделю отпуска, — виновато добавил Какаши, пока она не захлопнула дверь. Темари на мгновение задержалась, кивнула коротко и почти незаметно, а затем увела Шикамару вглубь дома. Дверь закрылась, оставив Какаши на улице одного под безмолвным дождём из лепестков сакуры. Он не спеша двинулся обратно в сторону резиденции, но праздничный воздух манил задержаться. Улицы Конохи преобразились. Наступали сумерки, и в этот час Ханами раскрывался во всей своей магической полноте. Небо, окрашенное в нежные персиково-сиреневые тона заката, служило волшебным фоном для тысяч цветущих вишен. Их ветви, усыпанные хлопьями розовых и белых соцветий, образовывали над улицами и площадями благоухающие тоннели, сквозь которые мягко светили бумажные фонарики, развешанные повсюду. Воздух был густым и сладким от аромата цветов, жареных каштанов, сладкой ваты и пряного вина. Повсюду царила атмосфера беззаботного веселья. Гуляли семьями, парами, шумными компаниями. Многие, и гражданские, и шиноби, облачились в праздничные кимоно и юкаты. Девушки в ярких, расшитых цветами и журавлями нарядах смеялись, прикрывая рот рукавом, дети с визгом носились между взрослыми ног. На импровизированных ярмарочных лотках продавали всё: яблоки в карамели, данго на бамбуковых палочках, масляные лепешки тайяки в форме рыбок. Слышался мелодичный перезвон колокольчиков и смех. На одной из площадок народ толпился, наблюдая за соревнованиями. Кто-то пытался метать тупые тренировочные сюрикены в мишень, чтобы выиграть плюшевого ниндзя. Рядом азартные юноши соревновались, кто больше крошечных золотых рыбок выловит за раз бумажным черпачком. Дальше, к восторгу толпы, самый крепкий парень из гильдии торговцев пытался, обмотавшись полотенцем, взобраться по гладкому, натертому маслом деревянному столбу, на верхушке которого болтался мешочек с монетами. И тогда, на окраине главной аллеи, в тени огромного, старого дерева, он заметил одинокую фигуру. Наруто сидел на скамейке, отгороженный от всеобщего веселья невидимой стеной. В руках у него было уже подтаявшее мороженое, которое он лениво облизывал, но взгляд его был устремлен куда-то в пустоту между веселой толпой. Фонарики окрашивали его обычно сияющее лицо в теплые тона, но не могли развеять тень печали в его глазах. Какаши подошел и без лишних слов рухнул на скамейку рядом, закинув ногу на ногу и запрокинув голову к небу. — Йо! Наруто вздрогнул, словно вернулся из глубоких мыслей, и обернулся. Увидев Какаши, он попытался натянуть на лицо привычную широкую улыбку, но она получилась кривой и быстро сошла на нет. — О, Какаши-сенсей! Прекрасный вечер, да? — Неплохой, — согласился Какаши, чувствуя приятную расслабленность в теле от выпитого и от удачно завершенного дня. — А ты чего тут один? Девушек в кимоно сегодня — море. Или Ичираку уже закрылся? Шутка не сработала. Наруто фыркнул, но это был безрадостный звук. Он покрутил в пальцах палочку от мороженого. — Да как-то не до того. Да и в деревне я редко… всё больше на миссиях. И тут Какаши, с его теплой алкогольной расслабленностью, вдруг пронзило острое чувство вины. Он так погрузился в свои битвы - с памятью, со старейшинами, с реформами, что совершенно забыл спросить самого важного человека. Он выпрямился, его взгляд стал внимательнее. — Прости, Наруто. Я ужасный наставник. Совсем не следил, как ты. Говори, что случилось? Может… после той миссии в Стране Волн что-то не так? Чувствовал себя странно? Наруто насторожился. Он быстро, почти исподлобья, посмотрел на Какаши, затем отвел взгляд. — В Волне? Да нет, чего там… всё нормально. Просто… — он снова попытался перевести на шутку, жестом показав на гуляющих девушек, — может, мне просто нужна жена, вот и всё! Ха-ха… Смешок прозвучал фальшиво и сорвался на полуслове. Наруто замер, и его лицо снова помрачнело, стало потерянным. — Хотя… чёрт. Не знаю, сенсей. Чувствую, будто… будто я что-то потерял. Что-то очень важное. И эта пустота где-то здесь, — он ткнул себя кулаком в грудь, — она не даёт покоя. И от этого… тоскливо. Даже когда вокруг толпа. Слова Наруто повисли в воздухе, обжигающе знакомые. Какаши почувствовал, как его собственное сердце ускорило ритм. Он чувствует. Он чувствует дыру, оставленную ею. Даже не зная, что она была. В горле встал ком. Желание выпалить всё, что он знает, сжигало его изнутри. Он знал, что Наруто бы ему поверил. Без сомнений, без насмешек. В этом взгляде была та же боль одиночества. Но Какаши сглотнул слова. Он представил, что будет дальше: Наруто, с его прямотой и упрямством, бросится искать правду. Поднимет на уши всю деревню. Ввяжется в противостояние со старейшинами. Искалечит свою репутацию будущего Хокаге, того самого светлого символа, о котором он мечтал всю жизнь. Нет. Он не мог переложить своё проклятие на плечи этого парня. Не сейчас. Возможно, вообще никогда. — Одиночество… оно знакомо многим на нашем пути, — сказал Какаши наконец, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — Но знаешь, иногда, чтобы перестать чувствовать себя потерянным, нужно просто лучше узнать место, где находишься. Кстати, Шикамару уходит в недельный отпуск. Хочешь попробовать поработать его правой рукой? Понюхать, из какой пыли состоит внутренний мир резиденции? Может, это не заполнит твою пустоту, но точно заставит посмотреть на деревню другими глазами. Наруто поднял на него взгляд. В его голубых глазах, отражавших огни фонариков, медленно вспыхнул слабый, но уже более искренний интерес. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Советником? Я? — он фыркнул, но уже без горечи. — Это будет похлеще любого S-ранга. Ладно, я в деле! С меня довольно этих вечных разъездов. Он потянулся, заломив руки за голову, и его поза наконец-то потеряла часть своей скованности. — Спасибо, Какаши-сенсей. Я… я попробую. Тогда я пойду. Хочу еще Хинату навестить, пока не слишком поздно. Он встал, отряхнулся, и на его лице уже играл знакомый, хотя и чуть более сдержанный, огонёк. — Спокойной ночи. Увидимся завтра! — Передавай привет Хинате, — кивнул Какаши. Он смотрел, как ярко-оранжевая фигура Наруто растворяется в праздничной толпе, пока не стала просто пятном цвета среди других. Потом поднялся и сам, направившись к темному силуэту резиденции, высившемуся над сияющим морем праздника. В голове его звучали два голоса: один - легкий, от саке и удачного дня, другой - тихий и печальный, шепчущий имя, которое он не мог произнести вслух. Но сегодня, под дождём лепестков, первый голос звучал чуть громче.
