Человек, которого не было

Солнце стояло в зените, превращая внутренний каменный дворик в подобие раскалённой сковороды. Горячий воздух вибрировал, словно живой, наполняя пространство густым, обволакивающим зноем. Сакура сидела на низком табурете у огромной дубовой кадки за своей нескончаемой монотонной работой. Руки, погружённые по локоть в ледяную воду, двигались на автомате. Щётка, пропитанная едким запахом дёгтя, скребла по тончайшему шёлку. Впервые за время её унизительной должности Сакура с удовольствием возилась с холодной водой. Она закатала рукава своего простого серого кимоно до плеч, а его подол, в попытке поймать малейший ветерок, был небрежно распахнут, обнажая бледную кожу бедра. Но сегодня даже эта уловка не спасала от жары. Фусума и сёдзи по всему протяжённому фасаду заднего дворца были раздвинуты настежь в тщетной надежде поймать движение воздуха. В прохладных, затенённых интерьерах полулёжа расположились наложницы. Они походили на изящных, изнурённых зноем птиц в своих лёгких летних кимоно. Лениво, с едва уловимым усилием, они обмахивали себя веерами. Их смех, тихий и переливчатый, долетал до Сакуры урывками, сливаясь с всепроникающим, оглушительным стрекотом цикад. Сакура встала, отложив щётку. Суставы её пальцев ныли, спина затекла от долгой неподвижности в неудобной позе. Она потянулась, запрокинув голову, и позволила мышцам плеч и спины медленно, болезненно расправиться. Утром она очнулась на своём тонком футоне в общей комнате, и первым, что она ощутила, была гулкая и звонкая пустота в центре груди. Ни намёка на живое тепло чакры. Ночь в лазарете, зелёное сияние рук, спасённая жизнь Ханаби Хьюга - как будто это был просто сон. Она посмотрела на палящее солнце, на слепящее пятно, от которого рябило в глазах. И вдруг ей в голову пришла одна дерзкая мысль. Взгляд её скользнул к забору, к тому месту, где на узкой тёмной балке, как неподвижный истукан, сидел Лисёнок. Его фигура в тёмной одежде и маске с вытянутой мордой лисы сливалась с тенью от кровли. Он не наблюдал за ней. Его маска с тёмными прорезями вместо глаз была повёрнута к кроне старой вишни, где порхала стайка воробьёв, беззаботно купающихся в лучах солнца. Сакура наклонилась, её пальцы нащупали среди гальки у основания колодца маленький, гладкий камешек. Она, не целясь, просто кинула его в сторону Лиса коротким и резким движением. Тело Лисёнка отреагировало неосознанно. Он слегка сместил корпус в сторону, и камешек пролетел мимо, глухо стукнувшись о деревянную стенку. Лисёнок медленно повернул голову и склонил её набок в немом вопросе. Сакура хитро и озорно улыбнулась. Не говоря ни слова, она сделала три быстрых шага, оттолкнулась от земли и перепрыгнула через высокий забор. Лисёнок не шелохнулся и не сделал попытки её остановить. Лишь через секунду он так же бесшумно соскользнул со своего поста и исчез в тени, чтобы через миг материализоваться уже за забором, следуя за ней на почтительной дистанции. Она вела его недалеко, вглубь небольшой бамбуковой рощи, что примыкала к задней стене поместья. Здесь царила иная атмосфера. Высокие, стройные стебли бамбука создавали колоннаду, уходящую ввысь. Солнечный свет, пробиваясь сквозь густую листву наверху, дробился на тысячи золотистых бликов, которые танцевали на земле. Воздух был прохладнее, наполненным свежим травянистым запахом. Царила умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь редким шорохом и щебетом птиц. Сакура остановилась на небольшой поляне. Она наклонилась и отломила две ветки от старого стебля бамбука, очистив их от лишних листьев. Затем бросила одну Лисёнку. Тот, поймав её на лету, легко покрутил в пальцах, ощущая вес и баланс. — Мне нужны тренировки, — безапелляционно заявила Сакура. Лисёнок замер, изучая её. В его позе читалась оценка риска, вероятности, последствий. Но Сакура не стала ждать вердикта. Она инстинктивно приняла низкую стойку и бросилась в атаку. Первая тренировка стала для неё сплошным унижением. Её тело, лишённое чакры, было тяжёлым, неповоротливым, а реакция запоздалой. Мышечная память кричала, подсказывая знакомые ката, комбинации ударов и уклонов, но тело просто не слушалось. Она пыталась атаковать, её удары парировались с пугающей лёгкостью. Она пыталась уйти в защиту, но Лисёнок за раз-два находил бреши и указывал на них. Он не наносил ударов, лишь касался её открытых точек кончиком бамбуковой палки: солнечное сплетение, основание шеи, коленная чашечка, запястье. Он двигался с грацией кошки. Его ноги скользили по мху беззвучно, корпус изгибался, уворачиваясь от её неуклюжих атак, с минимальными, экономичными движениями. Он был водой, а она — неуклюжим бревном. Это был тайдзюцу, доведённый до уровня высокого искусства, и даже в свои лучшие годы Сакуре пришлось бы серьёзно напрячься, чтобы одолеть его. Через час она лежала на спине на прохладном, влажном мху, грудь вздымалась в попытках поймать воздух, всё тело горело от мышечной боли и стыда. Пот, солёный и едкий, заливал глаза, стекал по вискам, смешиваясь с пылью. Она подняла руку, заслоняясь от редких солнечных лучей, пробивавшихся сквозь бамбуковый свод. Лисёнок стоял рядом неподвижно. Его одежда даже не помялась, дыхание оставалось ровным. Он смотрел на неё сверху, и в наклоне его маски читалось нечто, похожее на ожидание. — Тебе отрезали язык? — хрипло спросила Сакура. — Или вам, охранникам, запрещено разговаривать с пленёнными? Или… — она с трудом приподнялась на локте, прищурив взгляд, — ты сам не хочешь говорить со мной? Ответом было привычное молчание. Он сделал шаг вперёд и протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Сакура с благодарностью приняла помощь, приподнимаясь, а затем внезапно, с долей игривости, ткнула указательным пальцем прямо в лисью маску, туда, где должен был быть кончик носа. — Бу-бу, — тихо сказала она и довольно ухмыльнулась, увидев, как он чуть отпрянул, явно застигнутый врасплох этим детским жестом. — Завтра… в это же время. Следующий день начался так же. Солнце, вода, скрип щётки. Но сегодня ледяная вода кадки не вызывала у Сакуры прежнего отвращения. Напротив, она приветствовала её холод, который приглушал ноющую боль в мышцах, напоминая о вчерашнем поражении. Она как раз выжимала тяжёлое шёлковое кимоно, когда её слух уловил слабый, мелодичный звук. Нежный, чистый перезвон, похожий на звон хрупких стеклянных колокольчиков. Звон колокольчиков был характерен только для вечернего времени, когда одну из наложниц вызывали в Главный Дворец. Днём же они звонили только в одном случае: когда в Задний дворец, в это священное, изолированное пространство, входил один из Господинов. Для всех остальных вход сюда был строго запрещён. Раздвижные панели по всему периметру заднего дворца начали спешно закрываться. Наложницы, словно испуганные животные, спрятались внутри. Они прислонились к тонкой бумажной перегородке, затаив дыхание, и прислушивались к шагам, глухо приближающихся по деревянной энгаве, что опоясывала внутренний двор. Сердце Сакуры сначала замерло, а затем забилось с новой силой от любопытства и тревожного ожидания. Она медленно опустила мокрую ткань обратно в корзину, вытерла руки о грубый подол своего серого рабочего кимоно и напряглась. Куда-то бежать прятаться было бессмысленно. Через некоторое время из-за поворота галереи появилась процессия из четырёх человек. Впереди шёл Ичиро. Он был облачён в роскошное кимоно из белого, плотного, матового шёлка, расшитое по подолу и рукавам едва заметным серебряным узором летающих журавлей. Одеяние было безупречно на нём, подчёркивая и его высокий рост, и аскетичную, почти скульптурную стройность. Его серебряные волосы, собранные у затылка простой костяной шпилькой, казались на этом фоне ещё ярче, почти сияющими. Прикрытые глаза и, как всегда, вечная маска спокойствия на лице. Рядом с ним шагал Дзиро, полная противоположность брату. Он был одет не по традиции: светлые, свободного покроя брюки из тонкого льна и просторная туника рубашечного типа с широкими рукавами, подпоясанная широким кожаным ремнём. Его серебряные волосы были коротко и небрежно подстрижены, на лице - привычная, чуть нагловатая улыбка. Его золотистые глаза с интересом скользили по двору, подмечая детали. Следом, чуть поодаль, семенила Уба-сама. Её тёмное кимоно индиго казалось куском ночи, принесённой в этот ослепительный день. Лицо под свежим слоем грима было непроницаемо, но пальцы, сжатые в кулаки и спрятанные в длинных рукавах, выдавали смертельное напряжение. И замыкала шествие Ханаби. Она шла, опустив голову. Её прекрасные длинные чёрные волосы были заплетены в простую, невычурную косу. На ней было скромное кимоно цвета вереска. Она казалась призраком, бледным и безжизненным. Но Сакура, бросив на неё опытный взгляд медика, отметила: шаг уверенный, дыхание ровное, цвет лица хоть и бледный, но здоровый. Она выздоравливала. Ичиро, не замедляя шага, вёл процессию прямо вдоль энгавы. Он повернул голову в её сторону и остановился. Вся группа замерла следом. Наступила тяжёлая, звенящая пауза. Даже стрекот цикад на мгновение стих, будто подавленный этой внезапной тишиной. Уба-сама прокашлялась. Звук был резким, металлическим, полным недвусмысленного намёка. Сакура спохватилась. Мало того что она застыла, уставившись, как деревенская дура, так ещё и вид её был откровенно неприглядным. Кимоно, закатанное до плеч, было мокрым, на груди и подоле расплывались тёмные пятна от брызг. Волосы, выбившиеся из простой ленты, прилипли ко лбу и щекам. От неё явно пахло щёлоком, потом и влажной щетиной щётки. Кровь ударила в лицо. Она смахнула со лба непослушную прядь, с чувством острой неловкости одёрнула рукава вниз, поправила распахнутый подол, пытаясь хоть как-то прикрыть ногу. Затем она склонилась в низком, почтительном поклоне. — Добрый день, Господин Ичиро, Господин Дзиро, — произнесла она, и голос её, к собственному удивлению, не дрогнул. Ханаби не подняла головы, она стояла, словно отрешённая от всего происходящего. Ичиро медленно повернул голову к Уба-сама. — Почему, — его голос, тихий и ровный, прорезал тишину, как лезвие, — Сакура-сан занимается чёрной работой? Сакура-сан? Лицо Уба-самы вытянулось в небольшой панике. Её глаза метнулись от Ичиро к Сакуре и обратно. Но годы власти и интриг взяли своё. Она выпрямила спину, подбородок задрожавшим движением приподнялся, почтительно склонила голову, но в её голосе звучали снисходительные и наставительные нотки: — Господин Ичиро, для другой работы она совершенно не годится. Мы, как полагается, провели полную проверку её способностей в искусствах. Она совершенно без… — она сделала паузу, подбирая не такое унизительное слово, — …без изящества. Груба. Её место в… Ичиро поднял руку, прерывая её. Уба-сама замолкла, её рот остался полуоткрытым. — Сакура-сан — талантливый ирьёнин. Её знания и навыки бесценны и должны быть применены с пользой. Вчера ночью, как мне доложили, она спасла жизнь нашей ценной Ханаби. Затем он полным корпусом развернулся к Уба-сама. Он возвышался над ней, ощущалась волна подавляющей, абсолютной власти. Воздух вокруг них сгустился. — С этого дня, — голос Ичиро стал тише, но от этого только весомее, — Сакура-сан не будет выполнять чёрную работу. Она будет помогать в лазарете. И будет лично следить за состоянием Ханаби. Ей будут предоставлены все необходимые материалы. Он слегка кивнул и, получив нервный кивок и поклон головы Уба-самы, повернулся и двинулся дальше по галерее. Дзиро, ухмыляясь и бросив на женщину насмешливый взгляд, последовал за ним. Ханаби, понурив голову ещё ниже, поплелась следом. Уба-сама осталась стоять. Её лицо под белилами стало землистым. Глаза, узкие щёлки, горели такой немой, бессильной яростью, что, казалось, вот-вот испепелят спину удаляющегося Ичиро. Она медленно, словно против воли, перевела этот взгляд на Сакуру. В этом взгляде была ненависть, глубокая, первобытная, и обещание мести. Затем она резко развернулась и последовала за остальными. Когда вся процессия скрылась за поворотом, Сакура лихорадочно пыталась осмыслить произошедшее. Её типа повысили? Из служанки она снова стала ирьёнином? Это была победа, хотя на вкус ощущалась как пепел. Грудь наполнилась странным чувством облегчения и новой, неизвестной тревогой. «Сакура-сан». Это обращение эхом отдавалось в её голове. — Ха! — Сакура самодовольно пнула кадку с водой. — Пока, пока, тупая работа! Она показала язык в сторону дворца, явно предназначенный для её надзирательницы. Сакура медленно выдохнула, подняла голову и посмотрела на забор. На узкой балке уже сидела знакомая тёмная фигура. Лисёнок вернулся на свой пост. Он склонил голову, явно заинтересованный новыми событиями. Сакура кивнула ему едва заметно. Затем она развернулась, собрала щётку, мыло и отнесла их в кладовку у стены. Она снова вышла во двор, подошла к забору и, не дожидаясь, перепрыгнула его. Через мгновение Лисёнок уже шёл за ней по пятам, растворяясь и проявляясь среди стволов деревьев, как настоящая лесная тень. Бамбуковая роща встретила их тем же умиротворяющим полумраком. Воздух здесь, казалось, не знал о жаре, царящей снаружи. Он был насыщен влагой и прохладой. Стрекот цикад сюда почти не долетал, заглушённый бархатной тишиной леса. Сакура вышла на полянку, в этот раз она не стала брать бамбуковую палку. Просто приняла стойку, её тело, ещё ноющее от вчерашнего поражения, автоматически выстроилось в знакомую позу. Лисёнок, остановившись в трёх метрах, лишь слегка наклонил голову, оценивая её настрой. Она атаковала первой. Резкий выпад, удар ребром ладони по срединной линии. Лисёнок парировал предплечьем, его движение было почти ленивым. Она продолжила комбинацию ударов ногами, низкий подсек, попытка захвата. Он уклонялся, отступал, блокировал. Её мысли не были здесь. Они метались между белым силуэтом Ичиро, произносящим «Сакура-сан», и пустым взглядом Ханаби. Между унизительной кадкой с бельём и запахом лекарственных трав в лазарете. Между ледяной пустотой в груди и мимолётным, яростным всплеском зелёного сияния чакры. Её движения были техничными, но в них не было огня, не было той ярости отчаяния, что гнала её вчера. Они были рассеянными. Она пропускала удары, которые обычно парировала. Её реакция запаздывала на долю секунды, достаточно, чтобы кончики пальцев Лиса вновь и вновь касались её уязвимых точек: горла, сердца, солнечного сплетения. Он не усиливал натиск. Он просто отражал её атаки и мягко, безжалостно указывал на её ошибки. Каждое его касание было немым укором. Сакура попыталась сосредоточиться, вцепиться взглядом в маску, но её голова была слишком забита тревожными мыслями. Она пропустила прямой удар в солнечное сплетение. Воздух с шумом вырвался из её лёгких, она отшатнулась, споткнулась о корень и едва удержалась на ногах, упершись о гладкий ствол бамбука. Боль, острая, как вспышка, пронзила её. Она стояла, согнувшись, пытаясь отдышаться, и чувствовала, как слёзы злости и беспомощности подступают к глазам. Она была ещё хуже, чем вчера. Слишком невнимательна. Лисёнок не приближался. Он стоял в своей нейтральной стойке, наблюдая. Но его поза была настороженной. Вдруг он сделал резкий выпад вперёд, став между ней и густой стеной бамбука. Его движение было стремительным, кошачьим. Одновременно его рука мелькнула, и его пальцы легли на рукоять катаны за спиной, готовые в любой миг извлечь лезвие. Сакура выпрямилась, боль отошла на второй план. Она напрягла все свои чувства до предела. Её слух ловил малейший шорох: ветер в листве, далёкий крик птицы, собственное громкое сердцебиение. Зрение выискивало движение в зелёных сумерках рощи. Абсолютно ничего. Но Лисёнок стоял, как скала, всё его тело выражало готовность к атаке. Он буквально заслонял её собой. Они простояли десять минут в напряжённом ожидании, пока поза Лисёнка не смягчилась. Он убрал руки с катаны и развернулся к ней корпусом, слегка кивнув. Опасность миновала. Сердце Сакуры, наоборот, забилось от тревожной мысли. Кто наблюдал за ними? Или за ней? На обратном пути Сакура всё озиралась, пытаясь в тенях бамбука найти тайного преследователя, но природа леса была умиротворённой и спокойной. На этот раз Лисёнок шёл совсем рядом, в двух шагах от неё. Сакура тряхнула головой, отгоняя назойливые и беспокойные мысли. Она и так под надзором, купол надёжно защищает её от побега. Кому нужно тайно за ней следить? Что если у неё появился ещё новый враг? Когда они вышли из бамбуковой чащи в небольшой, уютный внутренний дворик с крошечным прудом, их уже ждали. На деревянном настиле энгавы, свесив ноги к воде, сидел Дзиро. Рядом с ним, на почтительном расстоянии, сгорбившись, сидела Ханаби. Она безучастно смотрела на воду, где плавали ярко-оранжевые карпы кои. Её взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, пустой и отрешённый. Лисёнок, как и положено тени, растворился у входа в дворик, слившись с тенью от высокой каменной фонарной тумбы. Сакура, увидев их, инстинктивно замерла, затем быстро почтительно поклонилась. — О, наша новая травница! — раздался весёлый, слегка насмешливый голос Дзиро. Он обернулся, и его золотистые глаза сверкнули озорным огоньком. — Любишь нарушать правила, да? Убегать в лес без спросу? — Господин Дзиро, я… — Ладно, ладно, не корчи из себя испуганную мышку, — он махнул рукой, ухмыляясь. — Не буду докладывать на тебя Ичиро. Хотя, — он прищурился, — тебе всё равно не пройти через барьер. Ты же его уже видела, да? Сакура молча кивнула, её взгляд невольно скользнул к Ханаби. Девушка даже не шелохнулась, словно ничего не слышала. — Ну что ж, моя фаворитка снова на твоей ответственности, травница, — Дзиро поднялся, развернувшись спиной, и потянулся так, что его туника из тонкого льна натянулась на спине. И в этот миг Сакура увидела. Сквозь полупрозрачную ткань проступали несколько длинных, кроваво-красных полос. Глубокие, жестокие следы, как от удара раскалённой до бела чакровой плетью. Края ран были воспалёнными, некоторые всё ещё сочились сукровицей, проступая на светлой ткани тёмными пятнами. Дзиро заметил её взгляд. Он не смутился. Напротив, его ухмылка стала шире. — Постойте, — вырвалось у Сакуры прежде, чем она успела подумать. — Ваша спина… — Ай, ерунда, — бросил Дзиро, уже отворачиваясь и направляясь к выходу из дворика. — Небольшое наказание за своевольничество. Он подмигнул ей. И Сакура сразу поняла, о чём он. Он говорил о ночи в лазарете. Эти раны - наказание? Сакура почувствовала странный, противоречивый спазм в груди. Жалость? К нему? Нет. Скорее удивление тому, что Ичиро был строг даже со своими родными братьями. — Но позвольте хоть остановить кровотечение, обработать раны, — настаивала она, делая шаг вперёд. Дзиро остановился и обернулся, окинув её холодным оценивающим взглядом. — Не лезь не в своё дело, травница. Займись лучше моей пташкой. — Он кивнул на Ханаби и, насвистывая какую-то беспечную мелодию, вышел из дворика, оставив за собой лёгкий шлейф дорогого парфюма и запаха свежей крови. Сакура сжала кулаки. Затем разжала их, выдохнула и медленно подошла к энгаве. Она не села рядом с Ханаби сразу. Сначала опустилась на корточки у края пруда, сделала вид, что рассматривает карпов. Потом тихо сказала: — Вода сегодня особенно чистая. Камни на дне все видны. Ханаби не ответила. Сакура почувствовала, как у неё сжимается сердце, глядя на неё. Ханаби должно было быть не больше восемнадцати. Всего ребёнок. И этот ребёнок прошёл через ад, сравнимый, а может, и превосходящий её собственный. Она помнила её очень активной, волевой девушкой с твёрдым характером. Теперь в светлых глазах Хьюга Сакура увидела только пустоту, за которой скрывался ужас. Ужас, который, как понимала Сакура, происходил из спальни Второго Господина. Дзиро, с его беспечной улыбкой и золотистыми глазами, по слухам был изощрённым и жестоким извращенцем. Что он делал с этой девочкой, чтобы выжечь в ней всё до такой степени? Сакура больше не предпринимала попыток заговорить с Ханаби. Она просто сидела рядом. И в этой тихой близости, под щебет птиц в соседнем саду, она дала себе клятву вытащить бедную девочку из этого ада, чего бы ей это ни стоило. Она будет ложиться под Ичиро столько раз, сколько это понадобится. Притворится, что влюблена в него. Сделает всё, чтобы найти все слабые стороны и в подходящий момент нанести удар. Теперь ей было плевать, что она чувствовала себя последней шлюхой. Пусть будет так. На кону стояла не только её жизнь.

***

Новая жизнь Сакуры оказалась странным гибридом старой и новой реальности. Ей больше не приходилось вставать до рассвета, чтобы драить полы или полоскать бельё в ледяной воде. Теперь её будил тихий свет рассвета, пробивающийся через бумажные сёдзи в маленькой комнатке при лазарете, которую ей выделили. Комната была крошечной, но зато своей. В ней стоял футон, небольшой сундук для вещей, столик и полки, которые она быстро заполнила связками сушащихся трав и мазей. Лазарет стал её новым царством. Он пах камфарой, полынью, сушёной ромашкой и свежезаваренными отварами. Сначала наложницы приходили к ней с опаской. Бывшая прачка, ставшая лекарем? Как-то сомнительно. Но Сакура и не навязывалась. Она просто работала, чистила и перевязывала раны, чаще всего это были последствия «воспитательных мер» Уба-сама или драк между наложницами, готовила успокаивающие настойки от бессонницы, желудочные сборы от стресса. Её руки были удивительно нежны и точны в перевязках. Её голос, когда она объясняла, как принимать лекарство, был спокойным и уверенным. Уба-сама теперь полностью игнорировала Сакуру. Старуха проходила мимо открытых сёдзи лазарета, высоко задрав голову, будто не замечая её существование. Но в её спине, в тугом узле шиньона, читалась сдержанная ярость. Она проиграла эту битву и теперь выжидала, копя силы для новой. Это игнорирование было Сакуре только на руку. К ней потихоньку стали тянуться другие наложницы. Сначала самые младшие, самые запуганные. Потом и те, кто посмелее. Они приходили не только за лекарством, а просто посидеть, послушать её тихий голос, посмотреть, как её уверенные руки творят маленькие чудеса. Они приносили ей украдкой кусочки фруктов, сладостей. В её присутствии, пахнущем травами, они чувствовали себя чуть безопаснее. Сакура не поощряла фамильярность, но и не отталкивала. Она была островком спокойной компетентности в море хаоса, и это притягивало. Ханаби стала её немой тенью. Она всё так же не разговаривала, но выполняла простые поручения: принести чистой воды, разложить травы для сушки, помыть склянки. Она смотрела на движения Сакуры широкими, пустыми глазами, и постепенно, очень медленно, в них начала проступать искра слабого интереса. О том, что Ханаби не помнит её, Сакура не сомневалась. В её глазах не было и тени узнавания, что каждый раз больно кололо ей сердце. И между тем Сакура не переставала чувствовать, что за ней продолжают следить. Она и так привыкла жить под незримым надзором Лисёнка. Но он был частью пейзажа её изоляции, постоянной, почти успокаивающей тенью, чьё присутствие отзывалось знакомым щемящим чувством. Но новое чувство дополнительной слежки было иным: пугающим, холодным, аналитическим, словно луч лазера, скользящий по коже. В полумраке длинного коридора дворца, где тени от полок ложились зубчатыми полосами, ей вдруг казалось, что одна из этих теней - чуть гуще и статичнее. Она замирала на месте, прислушиваясь к стуку собственного сердца, но слышала лишь тиканье часов и шорох мыши за стеной. Когда она читала при свете лампы, страница вдруг мерцала, будто что-то большое заслонило источник света у окна. В саду это чувство становилось особенно назойливым. За её спиной, за густой ширмой увядающих гортензий, будто кто-то затаил дыхание. Она медленно, стараясь не выдать волнения, поворачивалась, готовая встретить пустоту или… что-то ещё. Но там была только пустота, да пара стрекоз, кружащих над прудом. Однако мурашки на предплечьях не исчезали. И больше всего это ощущалось в лесу. Лес, обычно бывший местом сбора трав и минутами относительной свободы, теперь превращался в гигантскую, полную укрытий западню. Каждый шорох в папоротнике, каждый треск ветки под невидимой лапой зверька заставлял её вздрагивать. Она могла всё списать на свою больную фантазию искалеченной психики, но Лисёнок, её молчаливый страж, подтверждал эту пугающую догадку без слов. Его поведение резко изменилось. Раньше он был неподвижной статуей, лениво наблюдающей за ней издалека. Теперь он держался на более близком расстоянии. Он постоянно курсировал, его маска поворачивалась с отлаженной, хищной плавностью, сканируя периметр. Он не просто охранял - теперь он выслеживал того, кто выслеживал её. В воздухе между двумя невидимыми точками натянулась струна почти осязаемого напряжения. Но, несмотря на опасность, Сакура всё равно любила выходить в лес. Право свободно собирать травы в лесу стало её окном в мир, её вторым дыханием. Каждое утро с корзиной за плечом она уходила в бамбуковую рощу, на солнечные поляны. Лисёнок, как всегда, следовал за ней. Она часто рассказывала ему о свойствах трав, о способах превратить их в лекарство, Лисёнок молча слушал, сидя рядом на ветке дерева. Их тренировки продолжались. Теперь они были регулярными. И с каждым днём Сакура чувствовала, как к её телу возвращается то, что было утрачено. Мускулы перестали болеть от каждой нагрузки, связки стали эластичнее, а реакция острее. Она по-прежнему не могла сравниться с ним в скорости и технике, но теперь она хотя бы понимала логику его движений, могла предугадать некоторые атаки. Она училась использовать свои сильные стороны - выносливость, нестандартные углы атаки, знание анатомии. Она училась снова быть воином, пусть и воином без чакры.

***

Лазарет в послеполуденные часы был залит тёплым, медовым светом. Воздух, густой от ароматов сушёного тысячелистника, ромашки и свежего бинта, был почти осязаем. Сакура, склонившись над столиком у окна, методично растирала в каменной ступе высушенные корни лопуха. Ритмичный, глухой стук пестика был единственным звуком, нарушающим покой. Ханаби тихо перебирала на соседнем столе пучки мяты, её движения были механическими, но в них уже не было прежней полной отрешённости. Дверь сёдзи отъехала беззвучно. В проёме возникла высокая, прямая фигура в тёмно-синем кимоно. Ичиро. Он не вошёл сразу. Остановился на пороге, словно давая глазам привыкнуть к полумраку после ослепительного солнца двора. Его серебряные волосы, собранные у затылка, казались в этом свете не металлическими, а скорее похожими на лён, выгоревший на солнце. Сакура почувствовала его присутствие кожей спины, прежде чем увидела. Она не обернулась сразу. Завершила движение пестиком, аккуратно стряхнула порошок в глиняную миску. Затем, словно случайно подняв взгляд от работы, заметила его. На её лице, заранее отрепетированном перед потускневшим зеркалом в её комнатке, расцвела сложная гамма эмоций. Сначала лёгкий испуг, как у застигнутой врасплох птицы. Затем едва заметное смущение, заставившее её опустить глаза на свои в муке руки. И наконец, робкая, тёплая улыбка, которая коснулась только уголков губ, но зажгла искорки в её изумрудных глазах. Она быстро вытерла руки о фартук и склонилась в низком поклоне. — Господин Ичиро. Вы застали меня за работой. Ханаби, глубоко поклонившись, удалилась из лазарета. Ичиро вошёл, позволяя сёдзи тихо закрыться за ним. Его шаги по деревянному полу были бесшумными. — Продолжай. Не прерывайся ради меня. Он не подошёл ближе, а лишь присел на небольшой скамье у стены, в тени, куда не доставали солнечные лучи. Устроился там, сложив руки на коленях. Поначалу его присутствие было невыносимым. Сакура чувствовала каждый свой нерв, каждое движение под этим невидимым, но ощутимым взглядом. Её пальцы, обычно такие ловкие, стали неуклюжими. Она уронила щепотку порошка, слишком громко поставила миску. Но она помнила свою роль. Помнила цель. Она медленно, будто успокаиваясь, вернулась к работе. Через некоторое время она рискнула снова взглянуть на него украдкой. И «поймала» себя на этом взгляде, быстро отвела глаза, на её щеках вспыхнул лёгкий, естественный румянец. Она намеренно взяла следующую связку трав - ту, что висела чуть дальше, и, проходя мимо его скамьи, случайно задела краем своего простого кимоно его колено. А потом случайно опрокинула на него листья мяты. — О, простите, господин! — воскликнула она, прикладывая пальцы к губам. Ичиро не шелохнулся. Но угол его губ, обычно напряжённый, дрогнул на миллиметр. — Ничего, — произнёс он. И после паузы добавил, голос чуть тише. — Ты сегодня особенно рассеяна, Сакура. Она опустила голову, играя с краем фартука. — Виновата. Просто ваше присутствие… смущает меня. Он ничего не ответил. Но она почувствовала, как напряжение в воздухе слегка ослабло. Стало не таким острым. Он продолжил сидеть, а она - работать, и теперь в тишине лазарета, нарушаемой лишь стуком пестика и шелестом трав, начала зарождаться странная, иллюзорная близость. Она время от времени бросала на него взгляды, полные не то чтобы любви, но зарождающегося интереса, смешанного со страхом и благоговением. Это был тонкий, изнурительный танец, где каждое движение, каждый вздох были рассчитаны. Он мог просидеть так час. Два. Не двигаясь, не говоря ни слова. Просто наблюдая. Как будто он изучал не её тело, а её суть, её реакции, процесс её работы. И Сакура, под этим микроскопом, разыгрывала идеальный спектакль: скромная, трудолюбивая девушка, постепенно оттаивающая под вниманием могущественного, загадочного мужчины. Он начал искать её не только в лазарете. Чаще он находил её вечером на деревянной энгаве, выходящей к маленькому пруду с карпами. Здесь, в конце дня, она приходила передохнуть, просто сидеть, глядя на воду. Он подходил так же бесшумно. Иногда садился рядом, оставляя между ними расстояние в пару футов. Иногда стоял позади, опершись о колонну, и наблюдал, как она смотрит на воду. Однажды, когда ветерок принёс прохладу и поднял рябь на пруду, она, сидя рядом с ним, рискнула положить руку на деревянные доски между ними. Не ближе. Просто так. Через несколько минут, будто неосознанно, её мизинец оказался в сантиметре от его руки. Она не смотрела на него. Смотрела на карпа, медленно плывущего у поверхности. А потом уже мягко коснулась его пальцев своими. Он не отодвинулся. Уголки его губ дрогнули в мягкой улыбке. Через несколько дней она, подавая ему чашку травяного чая, который он теперь иногда принимал, касалась его руки и задерживала этот жест. Затем спешно убирала руки, залившись краской. В другой раз, когда она рассказывала ему о свойствах пиона, который помогает от бессонницы, он вдруг поднял руку и убрал с её плеча упавший листок сухой травы. Его прикосновение было мимолётным, почти невесомым. Но Сакура сделала вид, что замерла от него, её дыхание прервалось, а взгляд стал тёплым, расплавленным. — Спасибо, — прошептала она, и в этом шёпоте была целая вселенная намёков. Он не ответил. Но вечером, когда он вызвал её к себе, он не ограничился привычной, холодной процедурой соития. После того как страсть утихла, он не встал и не ушёл в свой кабинет. Он остался лежать рядом, на спине, одна его рука была под её головой, другая, тяжёлая и тёплая, лежала на её животе. Они лежали в темноте, и Сакура, притворяясь сонной, прижалась щекой к его плечу, её рука лежала на его груди. Она чувствовала редкий, ровный стук его сердца под ладонью. Её собственное сердце в этот момент было холодным и безжалостным, как лезвие скальпеля, спрятанное в складках одежды. Но не все его визиты были тихими. Иногда он врывался в лазарет, как ураган, нарушая царящий там покой. Дверь сёдзи с грохотом отъезжала, врезаясь в косяк. Он стоял на пороге, его обычно безупречное кимоно было слегка помято, волосы выбились из аккуратного пучка. Его лицо было искажено внутренней бурей, глаза, обычно закрытые, сейчас были прищурены, и в них плескалась та самая тёмная, неконтролируемая страсть, которую Сакура научилась узнавать и… использовать. В такие дни от него исходило напряжение, сродни запаху озона перед грозой. Он не говорил лишних слов. Его взгляд находил её, цеплялся, как крюк. Сакура, увидев его в таком состоянии, внутренне собиралась. Это была другая часть спектакля — более опасная, требующая абсолютного контроля и готовности к боли. Она откладывала травы, кивала Ханаби, чтобы та незамедлительно вышла (та научилась считывать эти моменты и бесшумно исчезала), и уже после подходила к нему. Он мог схватить её за руку, его пальцы впивались в её плоть почти до боли. Он притягивал её к себе, его губы обрушивались на её в жёстком, требовательном поцелуе, в котором не было нежности, только голод и ярость. Мир вокруг сворачивался в туннель, телепортируя их, и следующее мгновение, что она ощущала, была уже прохлада его спальни. В этот раз он переместил их прямиком в душевую. Он втолкнул её под уже льющуюся струю тёплой воды, даже не давая скинуть промокшее от его поцелуев кимоно. Вода хлестала им в лица, заливала глаза, стекала по шее под одежду. Его губы не отпускали её, его язык хозяйничал у неё во рту. Его руки рвали завязки её пояса. Грубая ткань, тяжелая от воды, свалилась на пол с глухим шлепком. Одежда оказалась сброшенной за считанные секунды. Он прижал её к холодной каменной стене, его тело, горячее даже под струями воды, пригвождало её. Между его бёдер она чувствовала его возбуждение - как всегда твёрдое, настойчивое, требовательное. Он не тратил времени на прелюдии. Его рука скользнула между её ног, пальцы грубо нащупали её влажность, убедившись в её готовности. А её тело, предательское тело, всегда откликалось на него, против этого она была бессильна. Затем он поднял её, заставив обвить его талию ногами, и вошёл в неё одним резким, глубоким толчком, от которого у неё перехватило дыхание. Секс в такие моменты был бурей, разрядкой накопленной энергии. Он двигался с грубой, почти яростной силой, его бёдра бились о её с влажными, громкими шлепками, которые эхом разносились по каменному помещению. Вода продолжала литься на них, смешиваясь с потом, слюной, смазкой. Он стонал, низко и хрипло, его лицо было искажено гримасой наслаждения и освобождением от какого-то внутреннего демона. Он кончил быстро, с резким, сдавленным криком, и часто сразу после этого отпускал её, отворачивался, стоя под водой и тяжело дыша, словно стыдясь своей потери контроля. А потом были другие дни. Ещё хуже. Сакура сразу считывала его настроение. Его движения были резкими, отрывистыми. Он входил в лазарет, и воздух мгновенно становился морозным. — Сакура. — Господин? — На колени. Это был приказ, отточенный и безжалостный, как лезвие. И Сакура подчинялась. Она опускалась перед ним на колени на прохладный деревянный пол, её руки лежали на бёдрах. Она не смотрела ему в глаза. Смотрела на узел его пояса. Он не прикасался к ней больше, чем было необходимо. Он просто расстёгивал свою одежду, и его член, уже возбуждённый, оказывался перед её лицом. Он ждал, что она сделает свою работу. И она делала. Она изучила его вкусы в минете. Как и многие мужчины, он любил, когда она брала глубоко, с заглотом. Она отдавала всю себя, даже если это было грубо, даже если ей было больно от его резких толчков в горло. Она научилась контролировать рвотный рефлекс, дышать в нужные моменты, использовать руки, чтобы усилить его ощущения. Она стала в этом искусна. И он, этот всегда контролирующий себя Ичиро, в эти моменты позволял себе быть грубым. Он мог вцепиться ей в волосы, направляя движения её головы, долбиться в её рот, и глухо стонать, когда достигал предела. Для Сакуры это была самая трудная часть игры. Здесь не было места притворной нежности или смущённым взглядам. Здесь было только унизительное подчинение. И после, когда он, приведя себя в порядок, уходил, не оглядываясь, она поднималась с колен, вытирала губы, и её глаза были сухими и ясными. Не было ни злости, ни стыда. Был холодный, чистый расчёт. Но были и иные вечера. Вечера, когда он приходил не в лазарет, а к ней в крошечную комнатку при лазарете. Он стучал (редкая вежливость) и входил, не дожидаясь ответа. В эти визиты он был другим. Нежным. Почти… романтичным. Он приносил иногда ветку цветущей сливы в простой вазе, небольшую шкатулку с засахаренными имбирными леденцами. Он садился на её футон, и они говорили. Вернее, говорила в основном она. Он спрашивал о травах, о её дне. Слушал внимательно, иногда задавая точные, проницательные вопросы, которые показывали, что он действительно вникает. А потом он касался её. Он целовал её медленно, с почтительной нежностью, его руки скользили по её телу, будто заново открывая его. В тесноте её комнаты, при свете единственного бумажного фонаря, он любил устраивать для неё целые представления. Он укладывал её на спину, откидывал её кимоно, и его губы, язык, пальцы отправлялись в долгое, терпеливое путешествие, цель которого была одна - её удовольствие. Он изучил её тело лучше, чем она сама. Он знал каждый изгиб, каждую чувствительную точку. Он мог часами ласкать её, доводя до грани и отступая, снова и снова, пока её сознание не растворялось в море чистого, неконтролируемого ощущения. Он дарил ей оргазмы такие яркие, что после них в глазах стояли белые вспышки, а тело долго била мелкая дрожь. И только тогда, когда она была полностью разбита, влажная и беспомощная от наслаждения, он входил в неё, и их соединение в тесноте комнаты казалось чем-то глубоко интимным. В такие моменты Сакура позволяла своему телу полностью откликаться. Она стонала его имя, цеплялась за него, притворялась охваченной страстью. Она шептала ему на ухо обрывки нежных слов, которые, казалось, рвались из самого сердца. Она смотрела на него в полумраке глазами, полными мнимого обожания и полной отдачи. А в её голове, в той части, что была отделена от бушующего в крови огня, царила ледяная, безмолвная тишина. Там сидела другая Сакура. Та, что наблюдала за этим спектаклем со стороны.

***

Воздух в главном зале был густым, тяжёлым, сотканным из десятков ароматов: жирного жареного угря, сладких паров саке, пряных духов знатных дам, пота и скрытого напряжения. Огромное помещение, расписанное золотыми драконами, гудело, как растревоженный улей. Красные лаковые столы ломились от яств, и за ними сидели те, кто определял судьбы: тучные даймё с хищными глазами, феодалы с высокомерными лицами, придворные в шелках, чьи улыбки были острее отточенных танто. Сакура сидела на своём месте, на маленькой подушке рядом с возвышением, где восседал Ичиро. На ней было нарядное, но неброское кимоно цвета вишни, её волосы уложены в сложную, но строгую причёску. Она была частью декорации, живым аксессуаром, подтверждающим статус Первого Господина. Ичиро, облачённый в тёмно-синее парадное кимоно, казался островком ледяного спокойствия в этом море суеты. Его глаза были закрыты, пальцы медленно перебирали чётки из чёрного дерева. Он почти не притрагивался к еде, лишь изредка давая Сакуре тихие указания: «Подай чашу», «Отвесь поклон такому-то». На удивление, большинство наложниц «были удостоены честью» присутствовать на пире. Кажется, это было празднование в честь грядущего экзамена на чуунина, который решили проводить в Стране Волн. Её роль сегодня заключалась в том, чтобы быть красивой и послушной. Она наливала ему саке, когда чаша пустела, принимала с почтительной улыбкой комплименты от подходивших вельмож, чувствуя, как их взгляды липнут к её шее, декольте, рукам. Она научилась отделять себя от этого. Её сознание было где-то далеко, но тело выполняло все приказы: наклон головы, изгиб губ, плавное движение рукава. Дзиро, сидевший правее от Ичиро, был полной противоположностью брату. Он был душой компании. Его громкий, заразительный смех разносился по залу, он разливал вино, хлопал по спинам соседей, рассказывал непристойные анекдоты, от которых дамы прятали улыбки за веерами, а мужчины хохотали. На нём было роскошное кимоно из алого шёлка, расшитое золотыми фениксами, которое кричало о его статусе и характере. Через два часа от гула голосов, от давящей атмосферы и фальши у Сакуры начала ныть голова. Воздуха катастрофически не хватало. Ей нужно было вырваться. Хотя бы на минуту. Когда Ичиро наклонился к ней, чтобы тихо попросить передать что-то через слугу, она воспользовалась моментом. — Господин, позвольте на минуту удалиться, — прошептала она, слегка касаясь виска. — Голова… Ичиро, не глядя, кивнул. Его внимание было уже приковано к старому генералу, подошедшему для беседы. Она встала, её движения были плавными, чтобы не привлекать лишнего внимания, и скользнула вдоль стены, мимо групп гостей, в сторону затемнённого прохода, ведущего в служебные помещения. Её шаги по мягкому ковру были беззвучны. Гул пира стал тише, превратившись в отдалённый грохот. Она не знала планировки этой части дворца. Она шла наугад, надеясь найти балкон, внутренний дворик - любое место, где можно было бы вдохнуть воздуха, не отравленного пиршественной вонью. Коридоры здесь были уже, стены без росписей, облицованы гладким, тёмным деревом. Головокружение не проходило. Ей казалось, стены слегка плывут. Она свернула в ещё более узкий коридор, надеясь, что он выведет её наружу. Вместо этого она упёрлась в тяжёлую, резную дверь из тёмного дуба, которая была слегка приоткрыта. Решив, что за ней может быть выход в сад или хотя бы пустая комната, она осторожно толкнула её. Дверь бесшумно подалась, и её встретил прохладный, влажный воздух, пахнущий влагой и дорогим мылом. Это была огромная, тускло освещённая уборная, очевидно, предназначенная для высших гостей. Стены и пол были отделаны плитами тёмно-зелёного мрамора с прожилками, отполированными до лёгкого блеска. Вдоль стен стояли массивные раковины, а в глубине угадывались ниши, затянутые тяжёлым бархатом. Сакура сделала шаг внутрь, чтобы прийти в себя. И тут её слух, отточенный годами тренировок, уловил странные звуки. Из самой дальней ниши, затянутой бархатом, доносилось приглушённое, но отчётливое: тяжёлое, прерывистое дыхание мужчины. И влажные, ритмичные, похожие на чавканье звуки. Это был тихий, подавленный звук, похожий на попытку откашляться или сглотнуть. Сакура замерла. Часть её кричала убираться отсюда. Но другая часть, та, что была заточена в эту золотую клетку и научилась выживать через наблюдение, через сбор информации, приковала её к месту. Её ноги будто вросли в холодный камень пола. И тогда её взгляд, скользнув по полу, уловил движение тени на мраморе. Тень от занавески ниши падала на пол, и на ней отчётливо вырисовывались два силуэта. Сердце Сакуры гулко стукнуло о рёбра. Она знала этот оттенок шёлка. Это был цвет кимоно Дзиро. Осторожно, затаив дыхание, она сделала ещё один бесшумный шаг вперёд, в тень у стены, выглядывая сквозь колонну. Угол обзора изменился. То, что она увидела, на несколько секунд полностью парализовало её сознание, выжгло из него все мысли, кроме одной: «Нет. Этого не может быть». В нише, освещённой единственной матовой лампой в виде стилизованного дракона на стене, стоял Дзиро. Его спина была прислонена к холодному мрамору, одна его рука, сжимаясь в кулак от напряжения, упиралась в стену на уровне головы. Другая рука была вплетена в короткие, тёмные, почти чёрные волосы головы человека, опустившегося перед ним на колени. Кимоно Дзиро было распахнуто. Алый шёлк, расшитый фениксами, съехал с его плеч, обнажив гладкую, бледную кожу груди, плоский живот. Пояс оби был развязан и болтался сбоку. Нижние одежды были спущены до бёдер. А между его расставленных ног, в пространстве, обычно скрытом, стоял его член - полностью обнажённый, возбуждённый до твёрдости стали, с натянутой, гладкой кожей, влажной от слюны и предэякулята. Он был крупным, с выраженными венами, и его головка, тёмно-розовая, почти бордовая от прилива крови, упиралась в губы того, кто находился перед ним. Этим «тем» был Лисёнок. Его лисья маска валялась на мраморном полу в паре футов, брошенная небрежно, как ненужный аксессуар. Сакура видела только его спину и профиль, но этого было достаточно, чтобы узнать. Худощавое, но мускулистое тело в чёрной, облегающей униформе ниндзя. Коротко остриженные тёмные волосы, теперь растрёпанные и влажные от пота на висках. Его плечи были напряжены до дрожи, лопатки резко выпирали под тканью. Его руки, в чёрных перчатках, лежали на собственных бёдрах, сжатые в беспомощные кулаки. Но его голова… его голова находилась в полной власти Дзиро. Рука Второго Господина была железным обручем в его волосах, направляя, контролируя, принуждая. Лисёнок не делал активных движений. Казалось, он замер, позволив этому случиться, его тело было сковано приказом, долгом и страхом. Дзиро дёрнул его голову вперёд, резко, грубо. — Не тормози, — прошипел он, его голос был хриплым, полным пьяной похоти и абсолютной власти. — Бери полностью. И Лисёнок подчинился. Его челюсти разомкнулись чуть шире, и он полностью принял в рот его член, упираясь носом в его лобок. Звук был влажным, утробным, болезненно интимным. Дзиро закинул голову назад, ударившись затылком о мрамор, и издал низкий, удовлетворённый стон. Его бёдра дёрнулись в мелком, непроизвольном движении. — Да… вот так, мой молчаливый пёс, — бормотал он сквозь стиснутые зубы. Его глаза, полуприкрытые от наслаждения, смотрели в потолок. — Знаешь своё место. Он начал двигаться. Не позволяя Лисёнку самому задавать ритм, а держа его за волосы, активно насаживал его голову на себя. Движения были неритмичными, резкими, отрывистыми - чистовая, грубая утеха, лишённая даже намёка на взаимность. Каждый толчок вперёд заставлял тело Лисёнка вздрагивать, его плечи сжимались ещё сильнее. Слышалось клокотание, попытка сглотнуть, прерывистый, задыхающийся звук, который Дзиро явно воспринимал как музыку. Сакура не могла оторвать глаз. Её желудок сжался в тугой, тошнотворный узел. Во рту стало сухо и горько. Она видела, как мышцы на спине Лисёнка напрягаются до предела, как его шея выгибается под неудобным, насильственным углом. Она видела бледную кожу на затылке, где пальцы Дзиро впивались так сильно, что, казалось, оставят синяки. Дзиро ускорился. Его дыхание стало громким, хриплым. — О, да… кончаю, — он прохрипел, и его рука в волосах сжалась так, что костяшки побелели. Лисёнок замер, его тело стало абсолютно напряжённым, будто готовясь принять удар. Дзиро с силой, почти со злостью, дёрнул его голову к себе на последний, глубокий толчок, и застыл, его тело изогнулось дугой. Глухой, сдавленный крик вырвался из его горла. Его бёдра судорожно дёргались. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием Дзиро и каким-то булькающим, хриплым звуком, который пытался подавить Лисёнок. Дзиро медленно, с видом человека, закончившего тяжёлую, но приятную работу, отпустил его волосы. Лисёнок отшатнулся, его тело согнулось пополам, одна рука инстинктивно потянулась к горлу, сдерживая рвотный рефлекс. Его плечи тряслись. Он не издал ни звука. Было только это трясущееся, абсолютно униженное молчание. Дзиро, не глядя на него, начал приводить себя в порядок. Он стряхнул с себя капли пота, поправил одежду, с наслаждением потянулся. — Приберись и исчезни, — бросил он через плечо, его голос снова стал гладким, почти беззаботным. — И не забудь маску. Ты без неё как-то… жалко выглядишь. Только тогда он повернулся и вышел из ниши, поправляя на ходу складки своего алого кимоно. Его взгляд, ясный и насмешливый, скользнул по тени, где стояла Сакура, но, казалось, не увидел её. Он направился к раковине, чтобы помыть руки, насвистывая ту самую беспечную мелодию. Это свистение, такое обыденное, такое похабное на фоне только что совершённого надругательства, стало последней каплей. Сакура почувствовала, как по её спине пробежала ледяная волна. Её ноги стали ватными, в глазах потемнело. Ей нужно было уйти. Сейчас. Она отшатнулась от колонны, развернулась и, почти не помня себя, выскользнула обратно в коридор. Её шаги были неровными, она спотыкалась о собственные ноги. Звук свиста преследовал её, смешиваясь в голове с теми влажными, утробными звуками и с видом сжатых в бессильных кулаках рук в чёрных перчатках. Она толком не помнила, как вернулась в зал. Её тело сделало это на автомате. Гул пира ударил в неё. Свет от сотен фонарей резал глаза. Она прошла к своему месту и опустилась на подушку, её движения были деревянными. Ичиро, сидящий рядом, повернул к ней голову. Его закрытые глаза были направлены в её сторону. — Тебе нехорошо? — спросил он тихо. — Ты очень бледна. — Просто… духота, господин, — выдавила она, и её голос прозвучал хрипло, чужим. — Всё в порядке. Он помедлил, затем слегка кивнул и вернулся к беседе. Прошло, должно быть, минут десять, когда Дзиро вернулся на своё место. Он был свеж, бодр, на его губах играла всё та же наглая ухмылка. Он подхватил прерванный разговор, как ни в чём не бывало, налил себе вина, послал воздушный поцелуй какой-то даме через зал. Сакура не смотрела на него. Она смотрела в свою чашу, но видела только отражение тёмного мрамора и тени на нём. Ичиро встал, чтобы пройтись, поговорить с группой феодалов у дальнего стола. Его место рядом с ней опустело. И тут она почувствовала, как чьё-то горячее, пропитанное алкоголем дыхание коснулось её уха. Дзиро наклонился к ней через низкий столик. Его лицо было совсем близко, и теперь, глядя в эти золотистые, насмешливые глаза, она видела не просто развратника, а холодного, расчётливого хищника. — Забавная прогулка вышла, да? — прошипел он так тихо, что слова едва долетели до неё сквозь шум. — Увидела кое-что интересненькое. Сакура замерла, кровь стыла в жилах. — Я… я ничего… — Молодец, — перебил он, и его улыбка стала ледяной, без единой искорки веселья. — Так и продолжай. Ты. Ничего. Не видела. Ни-че-го. — Он сделал ударение на каждом слоге. — Потому что если эта… информация куда-то просочится, я найду, с кем поиграть. И поверь, — его взгляд скользнул куда-то в сторону, где сидела Ханаби, потом вернулся к Сакуре, — у меня есть очень хрупкие и дорогие игрушки, которые можно сломать. До конца. Поняла, моя милая травница? Его глаза держали её в ледяном плену. В них не было ни капли пьяного веселья. Только обещание. Обещание такой боли и разрушения, перед которыми её собственные унижения покажутся незначительными. Она кивнула. Едва заметно. Голова была тяжёлой, словно налитой свинцом. — Умница, — Дзиро выпрямился, и его лицо снова озарилось сияющей, беспечной улыбкой, как будто он только что сделал ей комплимент. Он отхлебнул вина и отвернулся, погрузившись в разговор с соседом. Сакура сидела, сжавшись. Внутри неё бушевала буря. Сначала пришла ярость. Глухая, всепоглощающая, белая ярость. На него. На этот дворец. На этих существ, которые всё превращали в грязь, в товар, в удовольствие. Она сжала руки под столом так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Ей хотелось вскочить, схватить нож для разделки рыбы и вонзить ему в горло. Хотелось кричать. Но ярость, как волна, отхлынула, оставив после себя пустоту. А затем в эту пустоту стало медленно сочиться другое чувство. Оно было холоднее, тяжелее, болезненнее. Перед её мысленным взором снова встала его спина, напряжённая, трясущаяся, его сжатые в беспомощные кулаки руки. Раздавленное, униженное достоинство, как и её. У него тоже не было выбора. Эта мысль прозвучала в её голове с пугающей ясностью. Он был собственностью. Так же, как и она. Разница лишь в форме эксплуатации. Её использовали как инкубатор. Его использовали как… как безликую служанку для самых низменных, грубых потребностей. Они оба были рабами. Разными, но рабами в одной системе. И видя его унижение, она с болезненной остротой осознала своё собственное. Не как нечто уникальное и позорное, а как часть огромного, бездушного механизма, который перемалывал всех, кто попадал в его шестерни. Остаток пира прошёл для Сакуры в тумане. Она механически выполняла движения, улыбалась, кивала, но её разум был там, в той мраморной уборной. Когда пиршество наконец закончилось, и Ичиро жестом велел ей следовать, она шла по коридорам, чувствуя, как её тело онемело. Лисёнка не было видно. Обычно он возникал где-то на периферии, когда её вели обратно в Задний дворец, тенью следуя на почтительном расстоянии. Теперь - ничего. Только пустые, отполированные коридоры и шаги её конвоя. В последующие дни его отсутствие стало заметным. Он не появлялся на своём привычном посту на заборе у дворика с колодцем. Не возникал в конце коридора, когда она шла в лазарет. Не было его молчаливой фигуры на дереве во время её выхода в лес. Сакура понимала. Ему было стыдно. Он знал, что она видела. Он не ушёл. Он просто отступил в ещё более глубокие тени. Он продолжал выполнять свою функцию, но теперь делал всё, чтобы избежать даже мимолётной встречи. Она всё ещё чувствовала на себе слежку и знала, что Лисёнок всё так же охраняет её от неизвестного преследователя. Но он больше не появлялся в её поле зрения. Это было его молчаливое покаяние, его способ справиться с позором. И эта новая динамика, его стыдливое отсутствие и её знание, создала между ними ещё более прочную, трагическую связь. Их связывал общий, тёмный секрет. Общее понимание цены, которую каждый из них платил за выживание в этом аду. И это понимание было горьким, хуже любой ярости. Оно было тихим, тяжёлым грузом, который Сакура теперь носила в груди рядом со своей собственной болью.

***

Дни в лазарете текли, как густой, тягучий сироп. Все дни не переставал идти дождь. Утро начиналось с холодного, сизого света, пробивавшегося сквозь бумажные сёдзи. Первым делом она проверяла запасы: перебирала связки сушёного тысячелистника, вдыхала горьковатый аромат полыни, щупала упругие корешки пиона. Потом разводила огонь в маленькой печурке, отогревала свои озябшие пальца, а затем принималась за отвары. Воздух постепенно наполнялся терпкими, лекарственными парами, которые въедались в одежду и в волосы. Лисёнка не было. Не было его молчаливой тени на заборе, когда она утром выходила во двор, чтобы умыться ледяной водой из колодца. Не было его незримого присутствия за спиной, когда она шла по коридорам. Лес, куда она теперь ходила одна, только за травами, стал для неё иным. Без его безмолвного одобрения или легкого, почти неосязаемого неодобрения, которое она научилась читать в наклоне его маски, эти прогулки потеряли свой тайный, мятежный вкус. Теперь это была просто работа. Она бродила среди высоких, молчаливых стволов, и её собственные шаги по хрустящему опаду казались ей неестественно громкими. Одиночество, к которому она думала, что привыкла, обернулось новой, щемящей гранью. Она ловила себя на том, что останавливается на поляне, где они тренировались, и смотрит на пустую ветку, где он обычно сидел. Она даже скучала по его молчанию. В тени густой листвы она позволяла себе шептать: — Эй. Лис. Или просто: — Ты здесь? Ответом была только тишина, далекий крик ночной птицы и стук её собственного сердца. Она злилась на эту тоску. На кого? На него, за его гордыню и стыд? На себя, за то, что увидела то, что не должна была? Это было невыносимо иррационально, и от этого ещё больнее. Единственным проблеском тепла в этой новой рутине стала Ханаби. Сначала девочка просто помогала, без слов, двигаясь как сомнамбула. Но однажды, когда Сакура толкла в ступе сушеные ягоды боярышника, Ханаби тихо, почти невнятно, спросила: — Зачем добавляете мёд? Сакура вздрогнула, не столько от вопроса, сколько от звука её голоса. Он был хрипловатым и тихим. — Чтобы было легче пить. Горечь - это лекарство, но если её невозможно проглотить, то и пользы нет. Нужен баланс. Ханаби кивнула, и в её пустых глазах мелькнуло что-то вроде понимания. С этого началось. Их разговоры были осторожными, как шаги по тонкому льду. О свойствах коры ивы и ромашки. О том, как правильно сушить мяту, чтобы она не потеряла аромат. Ханаби знала удивительно много. Знания, вероятно, почерпнутые из домашней библиотеки Хьюга или от старших. Потом, однажды, когда они вместе готовили отвар, Ханаби, глядя маленькое окошко лазарета, произнесла тоскливо: — У меня есть семья, далеко отсюда... Особенно я скучаю по своей сестре. Но меня больше никто не помнит, как и всех нас. В груди у Сакуры всё сжалось в ледяной ком. Она видела перед собой маленькую, задорную девочку с тёмными волосами, бегущую по улицам Конохи за своей застенчивой сестрой. Её пальцы сами потянулись коснуться руки Ханаби, утешить, сказать: «Я знаю. Я помню её. Я помню тебя». Но она сдержалась. — А у вас есть семья, Сакура-сан? Сакура подавила ком в горле, от которого ей тут же хотелось расплакаться. Она лишь помотала головой. — Я стараюсь не думать о них. Ханаби ничего не ответила, но уголок её губ дрогнул от подступивших слёз, от отчаяния, от ужаса, что они заперты здесь навсегда. В один из дней они сидели на веранде, сортируя свежесобранный чабрец. День был пасмурным, тяжёлые свинцовые тучи ползли над крышами. Ханаби вдруг замерла, её пальцы сжали веточку так, что та хрустнула. — Сакура-сан, — её голос стал ещё тише, шёпотом, полным недетского страха. — Ваш Лисёнок давно не показывался. Он хоть и молчит, но чувствуется, что он добрый. А вот мне страшно от моего охранника. Сакура насторожилась. — Охранника? — переспросила она. Она никогда не видела, чтобы за Ханаби, как за ней, был приставлен ниндзя. Она думала, что Дзиро, казалось, полагался на общие барьеры и на всепоглощающий ужас, который он внушил девочке. Ханаби кивнула, не поднимая глаз. — В маске Волка. Он только пару раз показывался, когда я... хотела сделать глупость. Он очень грубый и резкий. Какую глупость пыталась сделать Ханаби, Сакура решила не уточнять, лишь отрешенно кивнула, обрабатывая в голове новую информацию. Теперь оборачиваясь на своего тайного преследователя Сакура думала о том, что возможно, она тоже видела эту маску волка.

***

Охота за редким мхом, растущим только в тени старых, покрытых лишайником валунов в самой глубине дубовой чащи, заставила Сакуру задержаться в лесу дольше обычного. Снова ярко светило солнце, но в лесу была абсолютная тишина. Именно в этой тишине она снова почувствовала острый взгляд на себе. Это было режущее внимание, упиравшееся прямо ей в затылок, будто физическое прикосновение лезвия. Она замерла и медленно, стараясь не выдать напряжения, подняла глаза. Высоко-высоко, на почти голой верхушке старой, высохшей сосны, сидела знакомая тёмная фигура Лисёнка. Но он не смотрел на неё. Его голова была повёрнута чуть в сторону. Он был напряжён как струна, всё его тело выражало готовность к броску. Он видел что-то другое. То, чего не видела она. Из-за покрытого мхом ствола старого дуба, будто сама тень обрела форму и импульс, метнулась вторая фигура. Чёрная, стремительная, как ночная молния. Сакура испуганно дернулась назад, прижавшись к коре дерева, корзина с мхом беззвучно соскользнула с её плеча на мягкий ковёр из хвои. На неё несся ниндзя в маске волка. Лисёнок уже сорвался с ветки навстречу, защищая Сакуру. То, что началось, было немой, смертоносной симфонией. Ни крика, ни звона стали, ни складывания печати и дзюцу. Были только приглушённые удары о плоть, легкий скрежет куная, шорох ткани, едва слышные выдохи, вырвавшиеся от мощных усилий. Они использовали всё: стволы деревьев как пружины для невероятных прыжков, низко свисающие ветки как рычаги для бросков, падающие листья как дымовую завесу. Лисёнок был великолепен. Его тайдзюцу, которое она знала по их тренировкам, теперь раскрылось во всей своей красе. Он был быстр, точен, предсказуем и непредсказуем одновременно. Он дрался как загнанный зверь, использующий каждую крупицу мастерства, чтобы парировать атаки этого... этого монстра. Потому что Волк был именно монстром. Не в том смысле, что он был чудовищем, а в смысле совершенной, бездушной боевой машины. Он превосходил Лисёнка. Каждое его движение было лишено даже намёка на излишество. Он не атаковал, он разбирал защиту противника, как сложный механизм. Его блоки плавно перетекали в захваты, уходы с линии атаки в контратаки в самое незащищённое место. Он не использовал ниндзюцу или гендзюцу, только голое, выверенное до микронного шага физическое мастерство. И в этой леденящей экономии движений, в специфическом, минималистичном развороте корпуса, в способе использовать инерцию противника против него самого, у Сакуры в мозгу что-то щёлкнуло. Она видела такой почерк. Она видела его у... Лисёнок, пропустив хлёсткий удар ногой в ребро, отлетел к стволу дерева, но оттолкнулся от него, как пружина, с кунаем в руке, нацеленным в щель между пластинами брони Волка. Волк, казалось, только этого и ждал. Его рука мелькнула, не для того чтобы парировать клинок, а чтобы поймать запястье Лиса, развернуть его и, используя его же импульс, бросить его о землю. Лисёнок приземлился с перекатом, но Волк был уже на нём, его колено прижимало руку с кунаем к земле, а свободная рука со сжатыми пальцами нацеливалась в горло. Сердце Сакуры бешено заколотилось. Она не думала. Тело среагировало само. — Стой! — её голос, хриплый от неиспользования и перехваченного страха, прорвал немую завесу боя, разнесясь эхом по лесу. Оба замерли. Лисёнок, пригвождённый к земле, Волк, замерший над ним, его рука в сантиметре от незащищённого горла под маской. И в этой позе Волка, в том, как он держал голову, слегка склонив её набок в угловатом, но до боли знакомом изгибе его спины, Сакура узнала. — С... Саске? — имя сорвалось шёпотом, полным такого шока, такой сокрушительной, болезненной надежды, что оно, казалось, должно было раскалить воздух вокруг. Маска с оскаленным волком медленно, с почти механической плавностью, повернулась в её сторону. Он разжал пальцы, отпуская запястье Лисёнка, и поднялся, выходя из захвата одним плавным, без усилия движением. Лисёнок мгновенно откатился в сторону и вскочил на ноги, заняв позицию между Сакурой и Волком. Волк, не отрывая от неё своего нечитаемого взгляда, поднял руку к застёжке маски. Раздался тихий, чёткий щелчок. Он снял маску. Время нанесло на его лицо свои штрихи. Черты стали резче, скулы острее, а взгляд еще глубже и холоднее, чем в её самых горьких воспоминаниях. Но это был он. Саске. Родной и в тоже время абсолютно чужой. — Так Какаши был прав. У Сакуры перехватило дыхание. Весь лес поплыл перед глазами, земля ушла из-под ног. Что это значит? Какаши помнит её. Саске пришел, чтобы её спасти? Однако в тёмных глазах Саске не было вспышки узнавания, ни тени того привычного раздражения на неё, что она помнила. Саске смотрел на неё как на сложный шифр, на объект, требующий немедленного анализа. Его взгляд скользнул к Лисёнку, оценивающе, пренебрежительно, затем вернулся к ней. — Завтра. В это же время, — бросил он отрывисто. Не дожидаясь ответа, он вновь поднёс маску к лицу. Его фигура дрогнула, исказилась, будто растворилась в самой текстуре света и тени, в игре солнечных зайчиков на листве. Он исчез бесшумно, оставив после себя лишь лёгкое движение воздуха и чувство ледяной пустоты, куда более пронзительной, чем тишина леса. Лисёнок медленно выпрямился, но напряжение с его плеч не ушло. Он не смотрел на Сакуру, его маска всё ещё была направлена в точку, где секунду назад стоял Волк. Сакура опустилась на колени, внезапно ощутив, как дрожат её руки и подкашиваются ноги. Она сжала пальцы в кулаки, чтобы остановить дрожь, но это не помогало. Она никак не могла собрать все мысли воедино, единственное, что она могла сделать - разреветься навзрыд.