А наручники есть?

- Ты что, дурак? Это для извращенцев, - завидев пестрящую вывеску секс-шопа, едва слышно возразил Олег.  А после вспомнил: а кто он, если хочет своего лучшего друга? Уж не извращенец ли? ***  Ну, и сейчас у нас акция - при любой покупке из новой коллекции смазка со вкусом в подарок.  Олег любил подарки. Но чем дольше находился в тесной комнатушке, где с одной стороны на стены повесили полки с громадными дилдо, а с другой вся отрибутика, что здравомыслящему человеку чудится только в страшных кошмарах, тем больше надеется, что никогда больше подарков не получит. Синтетическая лоснящаяся кожа плётки притягивала к себе взгляд; отходить бы прямо сейчас по заднице Серёжу на пару с продавцом! И дело с концами.  - Со вкусом? Её чё, на хлеб мазать? - хмыкнул злорадно Волков. Уши зарделись; щёки пошли алыми пятнами - стыд Олега как раз подходит к алому шарфу Серого, повисшему кончиками почти до самого пола; он ведёт себя хуже подростка - хоть он и есть подросток, что с него взять. Одинокий волк среди двух дюжин выставленных в витринах резиновых членов разных форм и размеров - звучит, как анекдот. Только Волкову ни разу не смешно. Надо было взять себя в руки: Олег напрягся до испарины на лбу, силясь представить, что такого он видел в порно, знанием чего мог бы блестнуть.  Сам и не заметил, как вырвалось у него: - А наручники есть?  Судя по тому, как обернулся неловко приподнявший брови Разумовский, ещё секунду назад с ехидным прищуром о чём-то болтавший с продавцом, не прогадал.  В заднем кармане звенели монеты; брюнет вспомнил про стипендию, что только сегодня выдали - вообще-то, она была им двоим на романтическую посиделку при свечах в общаге и две бутылки чего-нибудь лёгкого горячительного. Но сегодня на ужин, видимо, смазка со вкусом тульского пряника; и на десерт - пососать железку с наэлектризованным лиловым мехом, выложенную на прилавок мальчиком-продавцом.  - Фиолетовый, твой любимый, - Олег покрутил на пальце одно из колечек, пока второе выписало большой круг вокруг его ладони, прежде чем оказались наручники снова на столе. - Если ими к батарее пристегнуть, выдержат?  Уже и думать забыл о смущении - теперь его очередь вгонять в краску Разумовского. А что? Пусть знает своё место.  Сегодня - у батареи; а завтра - где-нибудь у ножки стола. Смотря, на что налезет второе железное кольцо. Разумовский же отмахнулся, будто для него такие вещи - дело привычное:  Захотел посидеть на полу? - хмыкнул он, цепляясь тонкими пальцами за запястье Волкова, будто самый бывалый извращенец. - Устроим. Олег же без лишних слов достаёт из кармана примятую купюру. На предписанную толпой романтичную шляпу типа шампанского им точно не хватит. Но на чачу вахтёра дед Толи - вполне. В глубине души Олег даже рад - всю эту дурь с пузырьками вообще-то любит только Разумовский. Но его стипендия ушла в лёт на оплату общаги им обоим и шампунь с цветочным ароматом, так что пусть будет рад тому, что дают. *** Пустые бутылки лежали на полу у их сдвинутых кроватей - Серёжа морщился, но допивал остатки из стакана со сколом, что так и норовил порезать ему губу. - Ещё по одной? - с интересом осведомился Волков, крутя в руках добротные браслеты. - Прикольные такие.  У него и мысли не проскочило о ключе: на пьяную о таком не думается совсем. Хочется ж проверить, как такая интересная вещица сидит. Потому, когда трещётка с характерным звуком входит в паз, а прохладный металл обвивает запястье, поначалу становится даже смешно: - Прикинь, тут даже размер можно регулировать. Ну, по своей руке.  И в подтверждение своих слов с такой радостью Олег потряс звенящей железкой, словно ребёнок, увидавший впервые в жизни погремушку.  - Это… А ключ где? - пытаясь стянуть туго затянутый браслет, как будто бы между прочим решил уточнить на случай, если самому выбраться не получится. В глазах двоилось - на голодный желудок пить что-то алкогольное никогда не было хорошей идеей. И вот сейчас, после очередного стакана, Олегу казалось, что комната перед ним плывёт.  Когда подаётся навстречу Сергей, Волков протягивает руку ему, мол, посмотри! Фиолетовый мех на блестящей стали так и манит его; а, может, манит его так Олег, что Разумовский особо себя не сдерживает - наваливается на друга сверху, заставляя упасть на подушки и выронить свой пустой стакан на пол.  Олега хоть на хлеб мажь - он податливый, верит, что отчаянно хочет партнёр ему помочь.  Подожди, - лепечет Серёжа, протягивая стальную цепь между прутьев кровати и цепляя второй браслет на свободную руку Волкова. - Так лучше?  По лицу рыжего скользит ехидная, заговорщическая улыбка: А ключ я… Я его потерял!  А сам Разумовский скользит ниже по телу Олега, хищно облизываясь.  Волков тщетно попытался стянуть с запястья браслет.  Добротный, зараза. Даже не погнёшь - он уже хотел, но толстый механизм трещётки ни то, что не сдвинулся - защёлкнулся ещё сильнее, больно передавливая собравшуюся в складки кожу.  Тесная близость чужих бёдер к белью пробуждала фантазии Олега; и отчего-то казались они Волкову такими красочными, что низ живота тянуло, а прохладный металл поначалу неосязаем. Слова доходили медленно, звучали как из-за ширмы, из густого тумана. - Как потерял? - возражал Волков, снова пробуя освободить запястья, растягивая цепь между рук. Вот так, - тихо хихикал Серёжа, подбирая тонкой резинкой рыжие волосы в высокий хвост, прежде чем прижаться губами к шее Олега, сдавливая нежную кожу между зубов.  Олег знает, что друг лукавит. Но сам вливается в игру охоче; это - что-то новое из ощущений.  Острое, как края наручников, что резали кожу у основания ладоней; острое, как засосы Серого, что скользили всё ниже, оставляя отметины под грудью, у пупка, в самом низу живота, опасливо приближаясь к самому драгоценному, предательски дрожащему под хлопковой тканью - единственным, что осталось на Олеге из одежды.  Мистическим образом исчезло одеяло: наверняка теперь валяется стыдливо где-то на полу, только бы этого безобразия не видеть.  А тлеющий в пепельнице бычок обволакивал сизым дымом спальню, только б не увидел никто их случайно, если распахнёт среди ночи не ту дверь.  И Олегу игра поначалу нравится: он подаётся бёдрами вверх, надеясь почувствовать влажные губы на члене, но оказывается прижат к матрасу крепко настолько, что двинуться даже не может ниже пояса. Всё, что остаётся - беспомощно напрягать руки и пытаться освободиться от крепких оков над головой да, облизывая губы, возбуждённо лепетать:  - Может, лучше я тебя? Отдай ключ и поменяемся. Так интереснее… Тепло мешается с млявостью, разливается по мышцам и костям: не пугает больше ни сквозняк, ни осенний промозглый холод от наставших стен общаги.   Ему осталось только взять вилку с ножом и жадно наброситься, распробовать со всех сторон, только вот наручники мешают - приходится довольствоваться ощущениями от чужих ласк без возможности подарить свои.  Он чувствует, как ловкие пальцы скользят по рёбрам, считают, а чуть ниже проваливаются, впиваются в бока; и бёдра снова толкаются выше, в надежде напомнить зачинщику об основном, интересном и очень важном.  У Сергея внутри всё замирает от восторга и предвкушения. Это сколько всего он может сделать! И никто ему не помешает, Олег абсолютно беспомощен, наручники держат крепко. Власть возбуждает, дико возбуждает, поднимая изнутри нечто, что пугает его самого, требовательное и жадное, желающее вдоволь насладиться подчинением. Он поднимает взгляд на Волкова, сползая ниже, так, что рыжая макушка оказывается у того между ног, с силой давит на бедра, вынуждая оставаться на месте, губами прижимается к напряжённому члену сквозь ткань белья.  Мёрзлое касание к горлу заставляет снова звенеть цепь и браслеты. Но когда неожиданно кажется Волкову, что по его шее скользят прохладные ладони, но при этом пальцы чужих двух рук всё так же остались на бёдрах, по позвоночнику бегут холодные мурашки, а лопатки омывает волной холодного липкого пота.  - Серый, - едва разлепляет глаза Олег, сквозь талую дымку рассматривая силуэт, склонившийся над ним. - Серёжа…  А когда у самого паха своего Волков замечает одну рыжую макушку, а у изголовья кровати вторую, стремящуюся вниз, ему хочется закричать от страха, но выходит, давясь слюной, только немо дёрнуть запястья, упираясь в опору основания кровати. Ещё один, точно такой же, тень его точь в точь совпадает с силуэтом Разумовского, зеркалит его движения, словно издеваясь, опаздывая, но по-своему. Он не стремится приласкать, лишь почувствовать превосходство, его поцелуи напоминают попытку дикого зверя сожрать ещё живую, но уже смертельно раненую добычу. Они с Серёжей разные. Там, где один мягок, другой требователен, а где другой груб, первый ласков. Один впивается острыми клыками в мягкую плоть, другой зализывает ранки, расцветающие на коже алым. Кнут и пряник наглядно. Откуда взялся второй? Всего лишь игра воспалённого алкоголем разума? Но ведь касания обоих горячи, осязаемы. Вот второй повторяет траекторию первого, оказываясь внизу. Вот оба дружно стягивают с Волкова белье, только один чуть заметнее царапает ногтями, похожими на лезвия, кожу. Языки ложатся на твердый орган, губы вслепую блуждают по нему, одни у основания, другие рядом с головкой, ищут что-то, натыкаясь лишь на чувствительную поверхность члена, пока не находят друг друга, сливаясь в жарком поцелуе. Серёжа сладко стонет - который? Первый, второй, оба? Чей рот глубоко принимает в себя стояк Волкова? Чьи руки мстительно сжимаются на его горле? Две тени, две пары рук, два влажных рта, ласкающих друг друга сквозь член Олега, что так мешается, то и дело упираясь в чьё-то горло и вынуждая задыхаться. Тусклый свет уличных фонарей подчеркивает их одинаковые стройные фигуры, хищные, стонущие от наслаждения, когда двум языкам удается сплестись, обильно пачкая слюной головку. «Это снится. Это кажется», - сам себя уверяет пьяный Волков, снова прикрывая глаза и безрезультатно звеня цепочкой.  Он точно видел двоих. Как две капли воды схожих; но у Серёжи брата отродясь не было.  А вот наклонности садистские были: теперь они назойливо рвутся наружу, смешивают в одном флаконе боль и удовольствие, дразнят беспомощного человека, забывая, что лежачих, вообще-то, не бьют.  И не кусают.  Истекающий смазкой член рвётся наружу охотно, окружённый теплотой чужих губ со всех сторон. Как же выходит, что обнажённую головку обдувает тонкой струйкой сквозняка, пока основание укрывается равномерно вязкой слюной?  Олег даже представить боится.  Но когда отчётливо ощущает две пары губ, скользящих всё выше, решается снова приподнять голову в надежде, что тихий кошмар его кончился.  Он застаёт рыжих любовников, слившихся в страстном поцелуе, с то и дело мелькающими между ртов языками, борющимися за соперничество; готов то ли кончить, то ли кончиться.  Из собственной глотки рвётся отчаянный вскрик. Но его, кажется, вовсе не замечают: оба Серёжи устремляются снова ниже, снова касаются языками его члена, снова соперничают, готовые на куски его разорвать. Каждому - самое лакомое, что есть.  Пока одна пара рук настойчиво держится на бедро и бок, вторая гладит живот и придерживает острыми ногтями ягодицу.  Просто сон.  Галлюцинация.  Зато какая!  Наверное, если Олег сейчас заорёт, исчезнут оба. На такие жертвы Волков не готов. Но так хочется потрогать, толкнуться выше, прижать обе головы к себе, да потеснее, чтобы столкнулись лбами, пока испытывали его терпение и член на прочность. Или нет! Оттолкнуть одного, прижать к себе второго, сделать грязное дело, от которого завтра дрожать будут ноги у обоих, а на светлых лицах с похмелья расцветёт улыбка. Наручники снова звякнули: он о них уже и забыл. Сделать ничего не может; да и хочет ли?  Неясно.  - Серый, - гортанно стонет Олег искусанными до крови губами.  Такими же алыми, как и капли, оставшиеся в следах от чужих зубов на груди и животе.  - Серый, сними их, - жалобно просит он, снова толкаясь бёдрами и слыша, как бьётся цепочка о перекладину.  Затекли руки, сводит судорогами ногу - оргазм подкрадывается незаметно, и Волков воет, вгрызаясь собственными зубами в своё же плечо, только бы попустило, стало легче, и влажные касания никогда не кончались, и миг пика возбуждения его тоже вечно жил. На звук его мольбы поворачиваются сразу двое.  Если бы Волков видел сейчас, в этот самый момент, их лица, заметил бы одинаково зловещую ухмылку. Они ещё не закончили. - Как это? Снять? - Но ты же ещё не наказан. - Я не могу. Ты плохо себя вёл! - Плохой мальчик заслужил наказание. Голоса эхом отражают друг друга, то сливаясь в один, то разъединяясь мелодичным хором. Один Сергей ползет выше, грацией напоминая дикую пантеру на охоте, пьяно целует в губы. Он лёгкий, почти невесомый, но даже его призрачного веса хватает, чтобы намертво пригвоздить Волкова к постели. Обнаженные бёдра Серёжи провокационно прижимаются к твёрдому паху, дразня, позволяя ощутить головкой мягкое и податливое, прохладное от смазки кольцо мышц. Ладонь, опустившаяся поверх члена Волкова, влажная и скользкая, неторопливо сминает орган, подготавливая к самому сладкому. Позади Разумовского возвышается второй силуэт. Он стискивает Серёжу в объятиях, вырывая из его груди томный вздох, порывисто целует в шею. Глаза, сверкнув золотом, пронзают Олега насквозь, ревниво, угрожающе. - Я знаю, чего ты хочешь. Ненасытный волк. Насмешливая интонация, когти собственнически впиваются в чуть разведённые по сторонам ноги Разумовского. Серёжа закусывает щёку изнутри, чтобы сдержать рвущийся наружу стон, когда опускается прямиком на каменный по ощущениям член Олега, погружая его в горячий и тесный плен своего тела. Ровно в тот же момент его двойник, прижавшись губами к веснушчатому плечу, скользит туда, где Волков до этого дня никому ещё не позволял себя трогать. И сейчас бы не позволил, скорее всего, но кто его спросит? Олег хочет освободиться: с каждым разом всё сильнее дёргает цепь над головой, надеясь перетереть если не её, то хотя бы перекладину у кровати. Ему не нравится: он хочет трогать, хочет чувствовать кончиками пальцев бледную кожу; свято уверен, что стоит ему всего разочек дотянуться до галлюцинации, в которой два Сергея, кажется, готовы удавить друг друга за первенство, за место на бёдрах Олега и члене его, как вторая фигура, холодная и когтистая, растворится, уступая всю власть Серому - настоящему Серому, его Серому, кем бы из этих двоих он ни был.  Бессилие сводит его с ума, если, по-хорошему, от его ума вообще хоть какой кусок сохранился. Он - безвольная возбуждённая оболочка; всё, что осталось от Олега Волкова. Его размазали по постельному белью, как талое масло раскатывают на пористом куске свежего мягкого хлеба, а сверху придавили главной сладостью, что красовалась долгие годы на полках нетронутой - невесомым телом, что прижимало к матрасу не хуже гири; тело молчало, но стон его слышало сердце, ощущали влажные губы.  Это его Серёжа - тот, который с ним вместе вырос. Тот, что спит с ним в одной кровати. Олег узнает его из тысячи: по запаху ягодного шампуня вперемешку со свежей терпкой испариной, по томному вздоху, слетающему с окраплённых остатками чачи и травы губ.  Это он - его ласковый и нежный; в чужих объятиях, сомкнувшихся плотным кольцом вокруг груди, и руки эти Волков хочет сбросить с Серёжи, заломать, до крови изодрать, только б не тронул никто посторонний того, что принадлежит только ему. Того, кто принадлежит только ему.  Звонкий шелест режет уши не хуже звука скользящих от бессилия по школьной доске ногтей. Наручники снова встретили преграду - и Олег бы не успокоился, продолжал пытаться вырвать ладони, если бы вдруг не ощутил, как влажное нутро ускоряет темп.  Волков хрипит, не в силах издать ни звука. Всё, что может - изогнуться в спине, поднапрячь бёдра и в последнем рывке жизненных сил толкнуться снова чуть выше, всеми фибрами души внимая скользкому пошлому шлепку двух тел друг о друга.  Незванный гость, кажется, поначалу даже помогает - его когтистые лапы ложатся на бёдра Разумовского, внимательные к каждому движению, направляют: со стороны в темноте казалось, что движется податливое тело вслед за длинными, прямо как у Серого, пальцами. Опускается под их натиском, поднимается вслед за взмывающими выше костяшками. И когда пропадают они, останавливается: то ли дразнит, то ли привыкает. Олег вынужден снова вгрызться в собственное плечо, только б не кончить позорно в первую же минуту. Вид завораживает: откинутая на чужое плечо голова Серого, обнажившиеся вены на шее, сизая поступь теней на фоне клубящегося дыма из тлеющей сигареты в пепельнице; жаркие касания к обездвиженному телу, среди которых Волков не замечает проворную и требовательную вторую пару рук, что нагло гнула свою линию, раздвигала его бёдра и смазанными кончиками пальцев мучила его.  Он обездвижен крепкими наручниками и Разумовским, оседлавшим его член. Всё, что он может, это почувствовать грубые ладони на своих ягодицах. Уже без когтей, нечто либо втянуло их, либо, как самая настоящая галлюцинация, лишилось в угоду "сюжета". Такие фантазии живут в глубине его сознания? Об этом он тайно грезит, не желая признаваться даже самому себе? Если бы сам Олег не желал этого, толкнулись бы в него мягкие влажные пальцы одновременно с глубоким движением Серёжи, пропускающим напряжённый до предела орган глубже, до дрожащих коленей и сдавленных вздохов, переходящих в хрипы? Дразнил бы его самозванец, приставляя к узкому входу твёрдую головку? Олег запоздало понял, к чему дело идёт.  Но это… Это неправильно! Он здесь только потому что не может дать отпор; подаётся навстречу разрабатывающей его ладони незнакомца по той же причине. Он нисколько не хочет, о чём напрямую говорит, но путается в словах:  - Нет, я… хочу! Не хочу!… Но Серёжа не поддерживает - мягко скользит ниже, возвышаясь над ним извитым прекрасным плющом, обвившим его член своим входом, а бока его - своими бёдрами; будто надеется, что в порыве чувств Волков согласится.  Так не хочешь или боишься себе признаться? - шепчет Сергей, испуская тихие вздохи каждый раз, когда плоть Волкова задевает внутри него чувствительную точку. А Олег и впрямь с каждым новым движением и готов всё больше и больше. Влажная головка чужого члена заставляет невольно вскрикнуть: сдавленное «нет!» тонет в бренчании снова натянувшейся цепи наручников, а Олег чувствует, как от беспомощности упирается пяткой в чужую грудь, и поза его становится куда откровеннее.  Вот он коснулся иллюзии.  Но она и не думает исчезать! И тот Серёжа, что на нём восседает, внимательно следит за каждой его эмоцией, вполне осязаем.  - Пусти меня… - жмурится Олег, залитый жаром душащего возбуждения. - Пустите меня! - Тебя что, убивают? - шепчет насмешливо тот, что устроился между ног Волкова, и от его невесомых касаний которого спина Серёжи вмиг покрывается мурашками. - Взгляни, как ему хорошо. Стал бы он трахаться с тобой, если бы это было больно? В подтверждение его слов Разумовский протяжно стонет, выпрямляясь, чтобы продолжить свой танец на крепком члене, пока такой же, твердый и возбуждённый, мягко скользит внутрь Волкова, заполняя его сантиметр за сантиметром. Волков боли не боится. Вернее, боится не её. Боится опозориться; на последних остатках разума держится; уже сейчас готов кончить любой ценой: настолько гладко идёт процесс, так хорошо ощущается анус вокруг него, так дрожат рыжие ресницы на прикрытых веках, так много смазки на самом Олеге - даже трение кожи о кожу не чувствуется, не мешает…  - Олег... - едва не плачет Серёжа, жадно хватая ртом воздух, но на его мольбу отзывается не возлюбленный, чьи руки до сих пор скованы, а некто чужой, уверенно обхватив требующий ласки орган ладонью. Толчок. Содрогаются сразу три тела. Толчок. Разумовские сливаются в поцелуе, его влажные звуки эхом отражаются от стен. Бёдра ударяются друг о друга, кожа трётся о кожу. Движения обоих так похожи и в то же время неуловимо отличаются. Тот, что сидит сверху, насаживается чувственно, почти отчаянно, млея от внимания одновременно двух мужчин. Тот, что позади, источает глубокую внутреннюю силу, которой раз за разом наполняет Олега, грубовато стискивая одной рукой его бедро, другой терзая член Серёжи. Он внутри. И он же на нём. Захватил собой всё пространство, пробрался под кожу, завладел Волковым целиком. Узкий и податливый. Твердый и настойчивый. Везде нестерпимо горячий, влажный. - Олег... - Давай... - Я люблю тебя... - Покажи, как тебе хорошо... - Я больше не могу... - Кончи для меня... Общаются с Волковым или между собой? В хаосе тел уже ничего не понятно. Кроме одного - они стремительно тонут в пучине чистого разврата. Олега отпускать и не думают: он даже не лелеял тихой надежды на это. В последний раз попробовал тщетно звякнуть застёжками о кровать спонтанно, уже в эйфории.  Какая смесь чувств, какие эмоции!  Пожалуй, он запомнит этот момент надолго: тайно будет вспоминать о нём перед сном, гонять в голове при любом взгляде на Серого.  Алый рассвет теплился в уголке окна: Олег забывал, как дышать.  Защищаться всё равно больше нечем: руки не пытаются вырваться из оков, а хватаются на поперечную перекладину в попытках унять дрожь; ноги ухвачены цепкой хваткой нечеловечески сильных ладоней. Всё, что остаётся, истекая слюной, наблюдать, как медленно Серый, тот, что на нём, элегантно выпрямляет спину, оказываясь в объятиях самого себя, и если предположить, что тот, сзади, за ним - это один и тот же Серёжа, его любимый Серёжа, что просто затеял интересную игру, становится не таким уж и ужасным неизбежное.  Такое близкое, опасное и… - О Боже… Изо рта вырывается громкий стон, снова звенят браслеты - он наполнен такой смесью ощущений и чувств, что даже не знает, кончил ли. Но непременно готов продолжать ещё. И ещё. Его не спрашивают, хочет ли он продолжать.  Да и сам Волков боится дать внятный ответ.  Потому что в пустой голове, кроме звона, ярким пламенем пылает стыдливое «хочу».  Хочет, несмотря на боль, а сказать не может - языка у него, наверное, больше нет, иначе как объяснить, что кроме невнятных сдавленных всхлипов из груди его не вырывается ничего.  Перед глазами целое шоу: Разумовский гладит собственное тело хрупкими дрожащими ладонями, пока третья, такая же, как его, только более хлёсткая, жёсткая, уверенная, снова ласкает аккуратный член, оголяя вспухшую пунцовую головку.  Олегу благосклонно дают привыкнуть, его даже не мучают, движутся медленно, плавно, в такт рвано дышащему Серёже, что теперь ощущает спиной свой собственный торс, а задницей - мощный толчок, от которого на глазах у Волкова проступают слёзы.  Пучок нервов, задетый случайно, а, может, очень даже намеренно, заставляет сощуриться и дёрнуть руками вниз, прикрыться: это что-то там, в недрах него самого, неизведанное, заставляющее выгнуть спину и звенеть цепью в попытке притянуть нежеланное некогда тело, другое тело, обнять, пустить в себя, зайтись в трепетном ужасе и раствориться в блаженстве процесса, слушая чужой разговор и пытаясь вклиниться своей одной-единственной фразой - именем, что вспоминает он на смертном одре; не иначе, как умирает с каждым новым разрядом удовольствия, прошибающим тело: - Серёжа…  - Серый… - Се-рё-жа…  Он сдаётся, он подмахивает бёдрами навстречу обоим, он насаживается всё яростнее, хочет, чтобы его вобрали в себя ещё глубже.  Он окружён, но готов сдаться в плен без боя, рассматривая, как движутся рыжие макушки, как упоительно закатывает глаза Серёжа, как темнится рассветным полубредом ухмылка на лице того, кто выглядывает из-за плеча, укрытого веснушками. Он готов отдаться здесь и сейчас; он уже отдался!  Чувствует, что конец близко, но больше мучить своё плечо зубами не хочет. Олег ловит себя на мысли ровно за секунду до того, как готов будет излиться. Ему так хорошо, что с оргазмом придёт пьяная отключка, но он не боится, всё равно жадно внимает ласкам: последнему скомканному толчку, рывку собственных бёдер, последнему вздоху Серёжи, прежде чем тот кончит в чужую ладонь, звяканью наручников о перекладину. Всё это такое далёкое, всё это такое ненастоящее, всё это не может быть правдой!  Олег, выгнув спину опасной дугой, изливается с протяжным вздохом; сокрушительный оргазм накрывает с головой, оглушает на доли секунды, но Волкову кажется, что проходят часы, прежде чем он, зажмуренный, находит себя на том же месте, в луже собственного пота, смазки, спермы, с горящими глазами.  - Серый… - жалобно тянет Олег, озираясь на стены и дверь опасливо.  Но в комнате никого. И сил держать голову нет.