Трагедия, достойная скорби Небес

Боль       Если бы ему сейчас предложили описать своё состояние всего одним словом, он бы не нашёл подходящего. Страх       Идеального описания нет, он чувствует так много одновременно. Вина       Он не смог помочь дочери. Снова... Она нуждалась в его помощи, — настоящей помощи, — а он опять подвёл её, не сумев пересилить себя. Унижение       Он мог бы найти другой способ помешать этому кретину с головой-телевизором, мог пойти в обход запретам, как делал это всегда, но вместо этого решил просто припугнуть. Думал, что сработает... Отчаяние       Он всё так же наивен. Казалось бы, тысячелетия в Аду обязаны были перековать его, заставить стать тем Дьяволом, которого изображали смертные. Но он всё тот же ангел, что и в день падения — всепрощающий и искренний. Безысходность       Он уже не дёргается, не извивается змеёй в своей ангельской ловушке, покорно принимая свою участь. Мышцы рефлекторно напрягаются при очередном проходящем через них импульсе, но осознанной реакции уже можно и не ждать. Бессилие       Поначалу он даже пытался выбраться. Пробовал превратиться в животное, — уже даже не столь важно, какое, лишь бы вышло, — пробовал выпустить мощные крылья, дабы разбить преграду, пробовал перенестись и открыть портал. Ничего не получалось. Гнев       Горло саднило от несдерживаемых криков, даже воплей, когда становилось совсем невыносимо. Он мог сколь угодно усердно показывать девушке Чарли, что помутнение рассудка и бред — самые большие проблемы, но наедине с собой во мраке весь образ клоуна вытекал из него со слезами, ручьями бегущими по пепельно-белым щекам с угасшими розовыми кружочками. Безразличие       Не было важно больше ничего. Он слушал тирады психа снаружи и пытался понять, что с его дочкой — не навредила ли пушка ей. Ему было всё равно на райские врата, на грешников, на красного оленя... Ему просто нужно было знать, что с его малышкой всё хорошо... Смирение       Торчащие из груди провода, ненадолго приведшие в сознание, только сильнее вымотали, заставляя колени подогнуться, а тело — безвольно повиснуть на обескровленных руках. Он уже не чувствовал конечностей, знал, что восстанавливаться будет тяжело и долго... Если вообще выберется отсюда. Он неубиваем, да, но такое долгое выкачивание энергии не пройдёт бесследно...       — Три по цене одного... отменили... — будто сквозь пелену слышится голос дисплееголового.       — ... перегрузит пушку! — в панике кричит ему какая-то женщина.       — Значит... на поражение.       — ... рванёт... Погибнешь и ты, и половина города в придачу! — единственная чёткая фраза, отпечатавшаяся в мутном сознании. Половина города... Чарли! Она наверняка где-то рядом, она не успеет убежать. Он не может потерять свою маленькую утреннюю звёздочку, не может стать её косвенным убийцей только из-за собственной глупости. Даже если пушка разнесёт Гордыню к чертям, он выживет, он же неубиваем, но вот пережить её потерю не сможет.       Остаётся только один выход. За свои ошибки должен отвечать только он сам, верно?       И свой последний выбор он делает без капли сомнения.

***

      — А знаешь, нахуй Ад, нахуй Рай, нахуй всех вас! — заходился в ужасающем припадке Вокс, уже не обращая внимание ни на что. — Если взрыв сотрёт ухмылку с хлебала Аластора... Оно того стоит.       Чарли ощущала привалившуюся к её боку Эмили, дрожащую от страха и беззвучных рыданий. Она чувствовала ту же панику внутри себя, понимая, что Оверлорд не пощадит никого. Грешник, адорождённый или ангелы — не важно, Вокс убьёт всех, чтобы добраться до Ала.       Пушка разогревалась всё сильнее, грозя выстрелить и разорваться в любой момент, пока внезапно не погасла, оставив всех в оглушающей тишине. Вокс разъярённо стукнул кулаком по металлу, оборачиваясь к Кармилле.       — Какого хуя? Ты говорила, она будет работать до последнего, тогда почему, блять, всё снова объебалось?!       — Я не знаю! — кричит в ответ женщина. — Причиной может быть только истощение источника или его отсутст...       Резкая пауза заставила всех перевести взгляд на то, что так заинтересовало её. Чарли не поверила глазам: над смертельным оружием из ниоткуда начал формироваться золотой силуэт. Казалось, он появляется прямо из сердца пушки, черпая энергию из каждого проводка, каждого впитавшего её кусочка металла, из каждой пылинки.       Окончательно оформившись, силуэт, до этого будучи будто в коконе, распахивает три пары огромных крыльев, и маленькое тело в центре выглядит так чисто, невинно, неправильно. Прекрасное, такое возвышенное, но почему-то раздирающее душу зрелище, хотя Чарли не понимала, откуда в ней это ощущение, будто мир покидает что-то незаменимое, что-то, от потери чего никто и никогда не оправится. Эмили рядом с ней падает на колени, уже не сдерживая текущих ручьями слёз, но ни на миг не отводя взгляда от зрелища.       — Эмили! — параллельно замечая, что недалеко роняет своё копьё Вегги, также оседая наземь, хватает подругу за плечи принцесса, но реакции нет.       Неземная сила заставляет Шарлотту обернуться, замирая на месте. Силуэт совсем близко, редко взмахивает массивными крыльями и тянет к ней тонкие руки. Она подаётся навстречу, щеками ощущая тепло рук, в родительском жесте приподнимающих её лицо для почти неощутимого поцелуя в лоб. Так целовал её перед сном отец в далёком детстве.       Со слезами на глазах она тянет руки вверх, пытаясь поймать ускользающую ласку, умоляет: «Останься. Не уходи», — хотя даже не знает, откуда эта энергия взялась, но точно понимает, что, упустив её, лишится чего-то важного, сокровенного, как когда-то лишилась мамы.       — Чарли... — трясёт её за плечо Вэгги, и принцесса осознаёт, что выпала из мира на несколько минут. Лицо её девушки было влажным и опухшим, в глазах читалось сожаление всего мира.       — Это... был кто-то из Рая, да? Они помогли нам? — она и сама не верит в то, что только что сказала, но крошечная надежда на лучшее всё ещё теплится где-то глубоко-глубоко.       — Нет, Чарли, — сипло произносит позади Эмили. Она стала совсем крошечной, крылышки опустились и теперь стелились по земле сиреневым хвостом, плечи поникли. Она поднимает голову и смотрит в глаза подруге таким пустым взглядом, будто вся тяжесть мира легла на её хрупкие плечи. — Мне так жаль...       — Я не понимаю...       — Чарли, это, — с тёмных губ снова срывается всхлип, но она держится. — Это смерть, Чарли. Смерть Серафима... Слияние его жизненной силы с энергией мироздания.       — Нет... Папа говорил, что вы бессмертны.       — Не бессмертны, Чарли. Неубиваемы, — подползает к ней Серафим, крепко обнимая и укладывая её голову себе на плечо. — Нас нельзя убить никаким образом, мы выживем при любых ранениях, но... По собственной воле мы можем... исчезнуть. Раствориться.       — То есть... Папа... — срывается с губ шёпот, и принцесса хватается за ткань чужого платья, горько рыдая в шею. — Папа, папочка... — громкие всхлипы прерываются икотой, пока она медленно осознаёт случившееся, переводя взгляд покрасневших глаз на неподвижно сидящего на холодной пушке Вокса.       На голове прорезываются острые, словно колья, рога, руки теперь больше походят на лапы. Лапы, готовые разорвать жертву в клочья, раздирая когтями ещё живую плоть. Она впервые ощущает себя настолько кровожадной, жаждущей чужих страданий, буквально воспламеняясь изнутри и кидаясь на Оверлорда, не слушая останавливающих её друзей.       — Ты, сволочь! — бьёт принцесса наотмашь, так, что грешник отлетает на добрый десяток метров. — Как посмел ты своими грязными руками использовать его силу?! Как посмел мучить его этой сраной машиной?! Ты, блять, будешь умирать долго и мучительно, я буду вырывать один твой провод за другим, ты захлебнёшься в собственной смеси из крови и слёз, скотина! — и, схватив за воротник, со всей дури бьёт тонкий дисплей о неровную землю. — Ты будешь страдать так же, как страдал он, и в конце поблагодаришь меня за дарованную смерть! — пламя с её рук перебирается на Вокса, сжигая его заживо. Пахнет жжённым пластиком, крупными каплями стекающим по её рукам, но умереть так просто этой твари она не даст. Огонь гаснет, Чарли выпускает экран из рук и поднимается, каблуком давя на чужую шею и протыкая её насквозь, слыша, как Оверлорд начинает задыхаться.       — Думаешь, я виноват? — внезапно подаёт голос мужчина, хрипя с каждым словом.       — Свиньям слова не давали.       — Давай вместе вспомним, кто именно выгнал его из Отеля за попытку помощи?       — Заткни свою пасть...       — Кто вспоминал о нём только тогда, когда что-то нужно было?       — Клянусь, ещё хоть одно слово — и я тебя разорву.       — А теперь давай подумаем, ради кого он отдал жизнь? Как думаешь, кто бы это мог быть, если на грешников ему было насрать, а Рай вообще его изгнал? Что стало для него последней каплей?       — Завались, сукин сын! — в девичьей руке материализуется массивный трезубец, в следующую секунду вонзающийся в тело грешника.       — Ты сама виновна во всех своих проблемах, Шарлотта Морнингстар... — в последний раз хрипит Оверлорд и обмякает, а Чарли падает на землю, упираясь ладонями в острые камни, и снова плачет — на этот раз тихо, смиренно, прижимаясь лбом к вернувшей свой светлый цвет коже кистей.       — Чарли, милая... — Вэгги обнимает её так крепко, но при этом невыносимо нежно, поддерживая за плечи и мягко целуя в розовую щёку.       — Как думаешь, от него что-нибудь осталось? Может, мы там найдём хоть какую-то его вещь...       — Мы с Кармиллой уже осмотрели всё, детка, — упомянутая передаёт ей что-то совсем крохотное, свернувшееся в маленький золотой клубочек.       Принцесса, прижав к груди змейку, зарыдала с новой силой. Она подняла крошечное существо на уровень глаз, и рептилия распуталась, оставляя на её руке золотое кольцо, а сама обернулась вокруг запястья, став элегантным браслетом.       — Я не смогу без него, Вэгги... Я не выдержу всего этого без его поддержки.       — Ты справишься, солнышко, ты сильная.       — Я ведь даже не извинилась перед ним, понимаешь? Он ушёл, чувствуя себя виноватым, а на самом деле виновата я! Во всём, что свалилось на нас. И чтобы это понять, мне пришлось потерять его... За что меня вообще после такого любить?       — Милая, он любил тебя не за что-то, — девушка мягко улыбнулась, проводя по щекам любимой большими пальцами. — Ты его дочь. Единственная. Он любил тебя просто за то, что ты появилась в его жизни...       — Я... — в очередной раз всхлипнула Чарли, шмыгнув носом, и просто обняла свою девушку, застывая в такой позе. — Я не хотела, чтобы так получилось...       — Я знаю, золотце, — оплетает её плечи руками Вэгги, прижимая к груди и позволяя крупным каплям катиться из единственного глаза.       Внезапно недалеко открывается сияющий сиреневый портал, из которого соколом вылетает Сэра, в панике оглядываясь по сторонам. Её благородное лицо залито слезами, которые она периодически стирает утончённой рукой, крылья за спиной дрожат, пока она не замечает сидящую у стены маленькую фигурку.       — Эмили! — Серафим подлетает к младшей; её трясущиеся руки проверяют тело напротив на наличие травм, вместе с тем успокаивая, хотя сама женщина начинает плакать лишь сильнее. — Великий Творец, я так испугалась, когда увидела... Эмили, я думала... Это?       — Это Люцифер, — безэмоционально произносит младшая, упираясь лбом в чужое плечо. — Он был в пушке. А она должна была вот-вот взорваться... Сэра, если бы это произошло... я бы умерла?       — Я не знаю... — обнимая светлую голову, прикрывает глаза ангел. — Вероятно, да.       — Сэра, там Чарли. Ей очень плохо.       — Мы ей ничем не поможем.       — Нужно хотя бы что-то ей сказать!       Тяжело поднявшись, Серафимы медленно подходят к горюющей принцессе, не сводящей взгляда с золотого кольца в руках. Слёзы закончились, ей больше нечем плакать, дыхание замедлилось до предела, но крупная дрожь не прекращалась.       — Примите наши соболезнования, принцесса, — произносит старшая и на поднятый взгляд красных глаз продолжает. — Растворение Серафима — слишком редкая и значительная трагедия. Все Небеса скорбят по этой потере.       — Держись, Чарли, — в последний раз обнимает её Эмили, и ангелы исчезают в портале, оставив после себя чувство полного опустошения.       — Давай уйдём отсюда, пожалуйста... — тихо шепчет она на ухо девушке, и та тут же подскакивает, готовясь к отъезду.              Чарли остаётся неподвижно сидеть на холодном камне. Ей глубоко насрать на скорбь Рая, единственное, чего она сейчас хочет — ещё раз обнять отца, извинившись за всю боль, что заставила его пережить. Он бы посмеялся, немного прищурив свои глубокие жёлтые глаза, нежно погладил по спине и поцеловал в лоб, как делал всегда, когда нужно было успокоить дочь, а потом прижал к себе крепко-крепко, укрывая от шумного мира большими белыми крыльями...