Двадцать пятый год

— Бедная моя Россия, — Сережа утирается рукавом. Миша делает вид, что не хочет плакать. Поверить невозможно, что они пожертвовали свою юность, а потом и жизнь, чтобы это не дало никакого ощутимого результата. Чисто академически оно, впрочем, и дало, только толку, если по итогу тут, в России, э т о. Когда умерших вспоминают слишком часто, причем в ключах самых разнообразных, им нет покоя. Всю неделю пятеро повешенных не могли найти себе места, в особенности Муравьев-Апостол с Бестужевым-Рюминым — их отчего-то тормошили вперед остальных. Вспоминали всей Россией за милу душу. Сжалившись, высшая сила позволила страдальцам спуститься на землю, чтобы посетить просящих и взывающих. На дворе было четырнадцатое декабря две тысячи двадцать пятого года. Ровно двести лет со дня восстания. Лица петербуржцев выглядят так, будто у них на глазах расстреляли всю их семью. Осталось найти среди них того, кто способен видеть неупокоев и, помимо прочего, готов с ними говорить. Первой, кто их увидела, была чернобровая девушка, выделявшаяся из толпы повышенным вниманием к своему гардеробу: пока добрая половина угрюмо ходила в серо-черном, пугливо потупив взгляд в пол, дама эта не вешала носа и одевалась с иголочки. Повезло, что говорить она была готова что угодно. После первого же вопроса неупокои со своей спутницей переместились в ее квартиру. Выяснилось, что такие вещи нельзя обсуждать на улице. Да и вообще нельзя обсуждать. Она вывалила им все, как на духу. Час монолога казался вечностью, где после каждой запятой развертывалась новая возможность для инфаркта. Сережа нервно тер лицо, а Миша сидел, схватившись за голову. Печалились поиобнимаясь, и чувствовалось это, как тогда, на эшафоте. Интересный вышел прыжок в вечность. Муравьеву отчего-то стыдно перед Бестужевым. Как будто это он подвел и он виноват, что все напрасно вышло. — Ну и, в общем-то, теперь мы ждем, пока нам дышать запретят. Конституция эта — сборник пошлых анекдотов. Ну, хоть формально приняли эту несчастную Конституцию. Прогресс определенно есть, не так ли? — Да уж, мадам Копейкина, — Мишин голос дрожит. На плечо опускается Сережина рука. Это успокаивает, — Не радужно. — Радугу тоже нельзя. Декабристы переглядываются. Даже для их царских времен абсурдно прозвучало. — Потому что с мужеложеством ассоциация. На западе вот можно, мы поэтому с ними типа и воюем, — Копейкина нервно хихикает, доливая в свой чай коньяка. — То есть, все наоборот что ли? — Сережа трет затылок и сжимает мишину руку. Копейкина запивает ответ проспиртованным чефиром. Декабристы переглядываются. Как будто бы не так пошло вообще все, что могло. Хотелось бы, конечно, чтобы хоть потомки жили, как люди, а не как скот, но как уж вышло. — А делать-то что? — Миша причитает, как на поминках. — Терпеть. Когда-то же все закончится? — Копейкина буднично зевает, как будто бы не про длящуюся гибель отчизны говорит, а про драматургические особенности пьес Гоголя. — Терпеть как-то не по-нашему, — Сережа смотрит в стену, пытаясь переварить концентрат информации. Даже умирать не было так страшно, как понимать вот э т о. — Ну, голубчики, справедливости ради и при всем уважении, вас и повесили, — Копейкина выпускает нервный смешок, — А мне на эшафот нельзя, у меня кандидатская еще. Наступает неловкая пауза. Что в такие моменты говорить, кроме как «пиздец»? Миша вплетается пальцами в сережину руку, ища утешения, пока шея начинает фантомно болеть. — Зато хоть ясно, отчего нас столько поминают. Жаль только, что повод такой, — Сережа треплет Мишу по волосам, — Интересно, настанет ли день, когда россиянин проснется в счастливом достатке без страха и сожалений? — Хз, я все равно не доживу, — Девушка встает из-за стола и подходит к окну, — Хотя, конечно, если доживу, прикол будет. — Зато поглядите, как все у нас в государстве стабильно! — Бестужев переходит на тревожную иронию, не найдя других способов справиться. — Да, Михалпалыч, стабильно хуево, — Копейкина смотрит за тем, как дети под окнами веселятся в грязи мокрой детской площадки. — Связь через поколения, выходит, — Муравьев-Апостол нервно фыркает. — Ага. Безнадега и Пушкин, — Мадам тоже нервно фыркает. — Все еще не поверю никак, что Пушкин стал у вас центром русской культуры — как такое возможно, когда он в ссылке за стихи был, как мы выходили? — Миша тоже подходит к окну, стараясь привыкнуть к уродству советской застройки, — Не боитесь, что и его запретят? — Не переживайте, голубчик, просто там, — Копейкина тычет пальцем в небо, — его не читали, а если и читали, то ни черта не поняли. — Воистину стабильность, — Сережа тоже подходит к окну, обнимая Мишу за талию. Они втроем смотрят на неубранную петербургскую наледь. На небе горела звезда пленительного счастья, но ее не было видно из-за городского светового загрязнения.