Новогодний тост

Воздух в парадной гостиной особняка на площади Гриммо, 12 был не просто холодным или спёртым. Он был законсервированным. Запечатанным, как склеп, в котором вместе с прахом поколений Блэков тлело нечто иное — тяжёлое, липкое, невысказанное отчаяние последнего обитателя. Он впитывал запахи: воска застывших свечей, вековой пыли с кожаных переплётов, сладковатой затхлости старых штор и подтаявшего лака на паркете. Но главным ароматом был запах одиночества. Не пустоты, а именно одиночества — плотного, осязаемого, с металлическим привкусом заброшенной медной монеты на языке. Камины, величественные мраморные пасти, не пожирали дрова. В главном тлели два магических полешка, дававших сизое, фосфоресцирующее пламя, которое не согревало, а лишь отбрасывало синюшные, мертвенные тени на стены, усыпанные портретами с презрительными лицами. Этот свет не жил — он гнил. В центре комнаты, будто остров в море мрака, стояло большое кожаное кресло. Не трон, а скорее доспехи. Кресло Сириуса. За те неполные два года, что Сириус провёл здесь на свободе между Азкабаном и Аркой, он так и не успел, не смог, не захотел сделать его уютным. Жёсткая, строптивая кожа не приняла форму его тела; она оставалась чужеродной, как и сам он был чужероден в этом доме своих предков. Теперь в нём сидел Гарри Поттер. Он не сидел — он был в него вмёрзш, вкован. Его поза была неестественно прямой, будто позвоночник забыл, как сгибаться. Длинные, исхудавшие пальцы обхватывали не стакан, а тяжёлый хрустальный бокал в форме черепа — насмешливый подарок Сириуса на первое Рождество, которое они так и не отпраздновали вместе. Бокал был полон до краёв «Огненного Олимпа» — шотландского односолодового виски, выдержанного в обожжённых бочках из-под хереса. Напиток цвета тёмного янтаря пах торфяным дымом, морем и пеплом. Пепел был ключевой нотой. Взгляд Гарри, лишённый фокуса, блуждал по комнате, скользил по золочёным рамам портретов, по чучелу химеры с навеки оскаленной пастью, по гигантскому глобусу, застывшему на звёздной карте полувековой давности. Наконец, он наткнулся на неё. В углу, между тяжёлым гардеробом из чёрного дерева и этажеркой с ядовитыми растениями в хрустальных колбах, стояла ёлка. Небольшая, но настоящая норвежская ель. Гермиона приволокла её три недели назад, с решительным видом и словами: «Тебе нужна хоть какая-то точка отсчёта, Гарри. Хоть какой-то якорь в нормальности». Она пахла. Горьковато-смолистый, жизненный аромат хвои отчаянно и тщетно боролся с затхлостью склепа, напоминая о мире за стенами — мире лесов, ветра, простой, неотредактированной жизни. Эта ёлка была актом агрессии. Актом надежды, который теперь выглядел как самая изощрённая пытка. На ней висело ровно семь шаров. Не простых, а чудом уцелевших реликвий: три — тёмно-бордовых, почти чёрных, с призрачными серебряными вензелями «Б.Б.», выдутых, как гласила семейная легенда, по заказу Вальпурги; четыре — матово-серебряных, отражавших свет неярко, как потускневшее олово. И две нити мишуры: одна алая, как артериальная кровь, другая серебристая, как клинок. Больше ничего. Ни гирлянд, ни верхушки, ни ангела, ни даже простой звезды из фольги. Это не было украшением. Это была инсталляция. Надгробный памятник самому понятию «праздник». Молчаливый свидетель полного, тотального краха всех попыток вернуться к жизни. Она стояла, немой укор и напоминание: ты не справился. Ты сдался. Гарри медленно поднёс бокал к губам и осушил его одним долгим, болезненным глотком. Жидкий огонь пронзил пищевод, разлился в желудке пустым, бесплодным жаром. Он не согревал душу. Он выжигал остатки чувств. Война закончилась. Победа. Слова были плоскими,выцветшими, как старые обои. Что такое победа, когда цена расплаты — всё, что имело значение? Он закрыл глаза, и сразу, как по приказу, из тьмы за веками полезли лица. Не фотографии из «Придиры». А живые — точнее, какими они были в последний миг. Фред. Не его бесконечная клоунада, а искажённое болью лицо в пыли разрушенного коридора, и его же собственный, Гарри, голос, хрипящий: «Двигайся, Фред, чёрт тебя дери, ДВИГАЙСЯ!», а в ответ — только тихий, удивлённый выдох и остекленевший взгляд, устремлённый в каменный потолок, которого он уже не видел. Тонкс. Её розовые волосы, слипшиеся и тёмные от чего-то влажного на холодном полу Большого зала. Рядом — Люпин. Их руки почти соприкасались. Почти. А потом пришёл Тедди. Сирота. Как он. И Гарри смотрел на этого крошечного ребёнка и видел в нём не будущее, а ещё одну жертву, ещё один долг, который он никогда не сможет оплатить. Снейп. Не его вечное презрение, а последний взгляд — чёрный, пронзительный, полный невысказанной ярости и чего-то ещё, чего Гарри так и не смог расшифровать. И воспоминания, чужие воспоминания, в которых его мать смеялась, а потом плакала, а потом не было ничего. Только зелёный свет. Сириус. Не его безумный смех и объятия в камине, а лёгкое, почти невесомое тело, падающее назад, в колеблющуюся тень Арки. И его собственный рёв, рвущий горло: «СИРИУС!» — и тишина в ответ. Навсегда. Он открыл глаза. Комната вернулась — холодная, чужая, ненужная. Рон и Гермиона… Они выжили. Не просто физически. Они сохранили способность жить. Любить. Строить. У них был шумный дом, полный детского смеха и ссор из-за того, кто не вынес мусор. У них было будущее, которое росло, как живое дерево. У него был этот дом. Эта величественная, уродливая гробница. И тишина. Не мирная тишина библиотеки, а звенящая, настоянная на эхе заклинаний, последних криков, шёпота умирающих и собственного, предательски громкого сердцебиения в ночи. Тишина, которая кричала. С резким, отвратительным хлопком, похожим на звук ломающейся кости огромного животного, в двух шагах от кресла материализовался Кричер. Домовой эльф казался более древним,чем сам дом. Его кожа, похожая на высохший пергамент, была испещрена такой густой сетью морщин, что напоминала кору мёртвого дерева. Огромные, выпученные глаза цвета мутной болотной жижи горели знакомой, вечной, питательной ненавистью. Он склонился в преувеличенном, почти театральном поклоне, и его голос, скрипучий, как несмазанная дверь в склепе, заполнил пространство, разрывая тишину. —Полукровочный хозяин снова отравляет своё нечистое тело огненной отравой в покоях благороднейших и светлейших господ, — проскрипел он, растягивая слова, смакуя каждое оскорбление. — Кричер вытирает пыль с ликов предков, чья кровь текла чистой рекой величия, а хозяин… хозяин добавляет новые пятна на паркет, который натирали для приёма самой госпожи Вальпурги. Кричер чувствует стыд. Жгучую боль в своей преданности. Дом стонет от такого надругательства. Гарри даже не повернул головы.Он уставился в сизое, холодное пламя камина, где танцевали бесплотные тени. —Исчезни, Кричер. —Ох! — взвизгнул эльф, заламывая свои длинные, узловатые, похожие на корни пальцы. — Если бы моя госпожа, светлейшая и непреклонная Вальпурга Блэк, узрела это падение! Её священные стены, хранящие шепот столетий, осквернены дыханием вырожденца! Её воздух, которым дышали короли магии, отравлен перегаром и тоской! Её Наследник..! — он выкрикнул это слово с такой ядовитой, оплёвывающей интонацией, что оно прозвучало сильнее любого заклятья, — сидит тут, как последний магла-бродяга, и гноит благородные покои своим гниющим присутствием! Она бы в гробу перевернулась! ПЕРЕВЕРНУЛАСЬ БЫ ОТ СТЫДА И ЯРОСТИ! —Она и так в гробу, — глухо, без единой эмоции бросил Гарри, наклоняясь к бутылке на столике и с мерным, зловещим журчанием наполняя бокал снова. Его рука не дрогнула. — И всем, включая её саму, давно на всё наплевать. Проваливай. В свою щель. —Кричер служит ДОМУ! — завопил эльф, и его тонкий голос сорвался на визг. — Кричер хранит традиции, когда последний отпрыск топчет их в грязь! Кричер… Но в его выпученных глазах,помимо привычной, отточенной веками злобы, мелькнула трещина. Искра чего-то иного. Не боли — с болью он сроднился. А отчаяния. Беспомощности. Даже ему, фанатичному стражу этого музея высокомерия и скорби, эта картина была невыносима: полумрак, бутылка, жалкая, одинокая ёлка-призрак и хозяин, который был живым, дышащим памятником концу всего. Это было хуже запустения. Запустение можно было лелеять. Это было падение в какую-то новую, липкую, бесформенную бездну, где не было даже призрачного величия прошлого. —Проваливай! — внезапно рявкнул Гарри, и его голос, хриплый от виски и многомесячного молчания, прорвал тишину, как таран — ветхую дверь. В нём звучала не просто злость, а накопившаяся, спрессованная в чёрный алмаз горечь, усталость до костей и та боль, которую он так тщательно хоронил под слоями апатии, как мумию в саркофаге. Кричер исчез с тихим,обиженным шипением, похожим на звук убегающей крысы. Тишина вернулась, но теперь она была иной — взбудораженной, заряженной, как воздух после удара молнии. Гарри сидел, сжимая холодный хрусталь черепа в ладони, и смотрел в запылённое окно. В чёрном стекле, как в зеркале загробного мира, отражались блёклые блики на ёлочных шарах и его собственное лицо — бледное, с резкими тенями под скулами, с глазами, в которых погасли все зелёные искры. И вдруг, подогретый алкоголем, который не давал тепла, но разъедал последние плотины, и этой внезапной, животной яростью, на дне его, под многометровыми наслоениями ледяного равнодушия, шевельнулось нечто упрямое, детское и уродливо-мстительное. Хочешь традиций, Вальпурга? Хочешь, чтобы Дом сиял? Хочешь праздника, которого в этих стенах отродясь не было, кроме как в виде холодного, чопорного приёма? Прекрасно. Получишь. Получишь такой праздник, что краска с твоего дорогого портрета облупится. Получишь такое сияние, что твои слепые от высокомерия глаза заноют. — Кричер! — позвал он, и голос его прозвучал низко, твёрдо, без прежней хрипоты. Эльф появился мгновенно,как по щелчку ловушки. Он стоял, скрестив костлявые руки на груди, в позе вечного мученика, готовый принять новые плевки в лицо своей преданности. —Принеси всё, — приказал Гарри, не глядя на него, уставившись в пространство над камином, где висел портрет сурового мужчины с орлиным носом. — Всю мишуру. Все гирлянды. Все безделушки, побрякушки, украшения. Всё, что в этом доме когда-либо было связано с… этим днём. Всё, что ты прятал по сундукам и потайным нишам. Всё, что просто валялось забытым в дальних комнатах. Кричер застыл.Его большие, похожие на опахала уши задрожали мелкой дрожью. —Но… хозяин… эти вещи… они не для… они не подобают… они… —Я сказал — ВСЁ! — Гарри ударил кулаком по массивному дубовому подлокотнику. Бокал в его другой руке звякнул, виски взболыхнулось, капля упала на его колено. Он не заметил. — Или ты отказываешься служить Дому Блэков? Отказываешься выполнять приказ последнего, кто имеет право носить это имя? Это был удар ниже пояса.Грязный, жестокий приём, бивший точно в самое больное место вековой преданности эльфа. Но он сработал. Лицо Кричера исказилось гримасой подлинной, физической муки, будто его рвали изнутри. Он издал сдавленный стон и щёлкнул пальцами. Так началось странное, сюрреалистичное, растянувшееся на два с половиной дня действо. Алкогольный туман в голове Гарри не рассеивался, а лишь менял консистенцию, становясь густым, вязким сиропом, который медленно направлял его действия в русло упрямого, почти ритуального украшательства. Кричер, бормоча под нос проклятия на древнем наречии и бросая на хозяина взгляды, полные немого, почти человеческого укора, стал приносить «сокровища» из недр особняка. Это не была изысканная коллекция Малфоев. Это была археология забвения. Потомки Блэков не украшали дом к праздникам — они хранили в нём вещи, которые со временем сами становились мрачными реликвиями. И теперь эти реликвии выплывали на свет божий, точнее, на синеватый свет магических поленьев: • Коробки с мишурой времён Арктуруса Блэка — некогда, должно быть, ослепительно серебряной и золотой, а ныне потускневшей, ломкой, осыпавшейся при малейшем прикосновении, как пепел. • Гирлянды с крошечными восковыми свечами в изящных позолоченных держателях. Магия заставляла их гореть вечно, но пламя было призрачным, холодным, и они выглядели так, будто были вынесены из склепа. • Тяжёлые, гранёные стеклянные сосульки, покрытые вековым слоем пыли, которая въелась в стекло, придав ему молочный, опаловый оттенок. • Набор фарфоровых гномов — не добродушных садовых, а зловещих, с вытянутыми, почти готическими лицами, одетых в зелёные остроконечные колпаки и кафтаны. Их маленькие глазки-бусинки следили за каждым движением с хроническим, застывшим недовольством. • Древние, пожелтевшие, хрупкие бумажные гирлянды-флажки. На них были вытиснены не снежинки или олени, а гербы старинных семей, саламандры, фениксы и рунические символы. И Гарри начал вешать. Не с пьяным вандализмом, а с каким-то остервенелым, педантичным упорством автомата. Мишуру он не швырял, а методично, с мертвенной точностью, развешивал по карнизам, люстрам и рогам чучел, создавая подобие печальных, блёклых занавесей. Сосульки аккуратно прицеплял к тяжёлым бархатным портьерам, где они ловили отсветы и отбрасывали на стены длинные, дрожащие тени, похожие на струи замерзающей воды. Гномов расставлял на каминных полках, на подоконниках, на массивных дубовых шкафах. Они взирали на мир с холодным высокомерием, странным образом гармонируя с вечными презрительными гримасами на портретах. Бумажные гирлянды он протянул над дверными проёмами, как знамёна угасших династий. Потом добрался до гирлянд со свечами. Щёлкнул выключателем. Они зажглись. Не ярким, веселым светом, а тёплым, неровным, живым мерцанием. Это был первый по-настоящему тёплый, живой свет в доме за много-много месяцев. И он изменил всё. Тени задвигались, заплясали на стенах, оживив на мгновение застывшие лица предков. Один из портретов, сэр Финеас Найджелус, даже фыркнул, отложив в сторону газету: «Ха! Наконец-то в этом проклятом склепе что-то происходит. Пусть и силами полукровки. Всё лучше, чем слушать, как Кричер скребётся в панелях». Работа, механическая, бессмысленная, стала своего рода наркозом. Руки двигались, глаза следили за падением мишуры, мозг отключался от мыслей, от воспоминаний, от боли. Он украшал не дом. Он возводил баррикаду. Баррикаду из блёсток, стекла и фарфора против наступающей пустоты нового года. К полудню 31 декабря дом преобразился. Он не стал уютным. Не стал по-настоящему праздничным. Но он перестал быть просто склепом. Теперь это была странная, мрачноватая, но безусловно нарядная усыпальница. Готический карнавал. Вавилонская башня, сложенная из обломков прошлого. Воздух, уже не справляясь, вобрал в себя новые запахи: хвои, растопленного старого воска, пыли, поднятой ворошением сундуков, и — едва уловимо — чего-то, что можно было принять за слабый, призрачный запах надежды. Или просто за галлюцинацию, вызванную усталостью и голодом. Гарри, трезвый до жуткой, леденящей ясности, с головой, тяжелой, как свинцовый шар, и с пустотой в груди, что зияла холодной пропастью, стоял посреди гостиной и смотрел на свою работу. Он не чувствовал радости. Не чувствовал удовлетворения. Он чувствовал странное, леденящее спокойствие завершённого долга. Он сделал что-то. Нарушил оцепенение. Воздвиг памятник собственному безумию. И в этом было своё, извращённое достоинство. И в этот момент в окно с глухим стуком ударилась сова. Старая, потрёпанная, министерская. В клюве — письмо. Сердце Гарри на секунду ёкнуло старым, почти забытым рефлексом — предвкушением, тревогой. Он открыл окно, взял свёрток. Конверт. Знакомый, размашистый, неряшливый почерк. Рон. Холодный комок сжался у него в желудке,вытесняя виски. Он медленно сорвал печать. «Гарри, старина. Пишу тебе с кухни,тут Гермиона гоняется за Розой, которая вымазалась в черничном желе, хаос, в общем, ты знаешь. Мы… э-э-э… Ну, в общем. Завтра, значит, 31-е. Мы собираемся к маме, как всегда. Будет шумно, тесно, жарко от плиты и от споров, кто лучше готовит пудинг. Обычная катавасия. Но мы подумали…Если тебе… ну, если одиноко там в твоей мрачной крепости (шучу, не кипятись)… Можешь заскочить к нам днём. Ненадолго. Прежде чем мы махнем к Уизли. Мама будет реально рада. И мы… мы тоже. Просто посидеть. Чайку. Никаких разговоров, если не захочешь. Подумай,ладно? Рон. P.S.Гермиона говорит, что посылает тебе книгу по оккультной терапии. Не вздумай её читать, уснёшь на второй странице. Лучше приезжай.» Простые слова. Неловкие, искренние, полные той самой жизни, которая била ключом там, за стенами Гриммо-площади, и в которую он уже не мог вписаться. Они не резали. Они давили. Медленно, неотвратимо, как гиря на груди. Он стоял, сжимая тонкий листок пергамента, и смотрел на мигающие тёплым светом гирлянды. Он представил кухню Барнов. Запах жареного гуся, корицы и детского шампуня. Грохот кастрюль. Громкий смех Джорджа, в котором всегда будет слышаться эхо другого смеха. Заботливые, полные скрытой боли взгляды миссис Уизли. Тихие разговоры с Артуром о магловских штуковинах. И свою собственную фигуру за этим столом — чужую, деревянную, молчаливую, вежливо отказывающуюся от второго куска пирога, потому что в горле стоит ком. Он был бы там призраком. Живым напоминанием обо всех, кого не хватает. Он разрыдался бы или взорвался. Или просто тихо вышел бы в сад и больше не вернулся. Он глубоко, с усилием вдохнул. Запах дома — его дома, этого странного, украшенного склепа — ударил в ноздри: хвоя, пыль, воск, старость. Он подошёл к камину, где синим пламенем тлели магические поленья. Поднёс уголок письма к холодному огню. Бумага не сразу вспыхнула. Она сначала почернела, скрутилась, и только потом яркое, жёлтое, настоящее пламя лизнуло пергамент, на мгновение осветив его неподвижное, каменное лицо. Письмо сгорело быстро, превратившись в лёгкий чёрный пепел, который упал в золу, смешавшись с ней. Приглашение. Милость. Протянутая рука из мира живых. Он больше не мог принимать милость. Его место было здесь. Среди призраков. Ему оставалось только быть достойным их компании. Вечер. Дом, погружённый в непривычное для него полусумрачное, мерцающее сияние, замер в ожидании. Гирлянды мигали неровным ритмом, гномы бдительно и молчаливо несли свою фарфоровую вахту, мишура изредка шелестела от сквозняков, будто перешёптываясь с тенями. Гарри, не надевая мантии, в простых чёрных брюках и свитере, прошёл через анфиладу залов, похожих теперь на декорации к забытой, трагической опере. Он нёс не бокал, а свежую, нераспечатанную бутылку того же «Огненного Олимпа». Его шаги глухо отдавались в тишине. Он знал, куда идёт. Он остановился перед одним-единственным портретом в длинной галерее предков, который не был затронут украшениями. Его обошли стороной, как будто чувствуя его особый статус. Портретом Вальпурги Блэк. Она восседала в высоком резном дубовом кресле, тронном, одетая в платье из чёрного бархата, отделанное кружевом столь тонким, что оно казалось паутиной, сплетённой из ночи. Высокий воротник обрамлял её лицо — когда-то, должно быть, прекрасное, а теперь превратившееся в маску из мрамора и желчи. Её руки, усеянные тёмными перстнями с камнями цвета запёкшейся крови, лежали на подлокотниках. А глаза… Глаза смотрели прямо перед собой, через века, через смерть, с выражением абсолютного, неумолимого, леденящего презрения ко всему сущему. Это был не взгляд. Это был приговор. Гарри молча опустился на пол у стены, прямо под тяжёлой золочёной рамой, прислонившись спиной к прохладным шёлковым обоям с выцветшим гербом. Пол был холодным. Он открутил пробку, и тихий щелчок прозвучал невероятно громко. Первый глоток он сделал прямо из горлышка. Огонь. Портрет ожил. Не сразу. Сначала лишь глаза, те самые тёмные, бездонные глаза, медленно, с мерным скрипом повернулись и устремились вниз, на него. Потом повернулась вся голова. Шея, казалось, хрустнула. —Ублюдок, — произнесла Вальпурга. Без предисловий. Без эмоций. Констатация факта, холодная, как сталь гильотины. — Выродок. Пятно на древнейшем древе генеалогии. Ты осмелился не просто существовать. Ты осмелился дышать одним воздухом с теми, чья кровь была чище утреннего инея. А теперь… теперь ты осмелился привнести в мои священные, выстраданные стены это… это ярмарочное отребье! Эти дешёвые, кричащие побрякушки! Этот позорный блеск! Ты думаешь, мишурой можно скрыть гниль своей души? Звенящим стеклом — заглушить голос своей никчёмности? Ты осквернил каждый камень. Каждый портрет. Каждое воспоминание. Мою память. Ты… червь, возомнивший себя украшением саркофага. И она продолжала. Поток витиеватой, архаичной, невероятно изощрённой брани лился на Гарри, как ледяная лава. Он не перебивал. Не морщился. Не пытался закрыть уши. Он сидел, запрокинув голову к стене, и слушал. В её словах не было ни капли фальши. Ни жалости, ни снисхождения, ни этого удушающего, предательского «мы тебя понимаем». Только чистая, неразбавленная, чеканная ненависть. И в этой чудовищной, откровенной ярости была своя, извращённая ценность. Это был единственный честный разговор в его жизни за последние годы. Единственное взаимодействие, лишённое лжи, притворства или тягостной заботы. Это была правда. Горькая, ядовитая, убийственная, но правда. Где-то в глубине особняка, в чёрной, как печная труба, гостиной, которую никто не посещал, зашевелились и начали бить магические куранты «Блэк». Их звук, низкий, басовитый, торжественно-зловещий, проник сквозь стены, наполнил дом медленной, тяжёлой вибрацией. Казалось, бьёт не механизм, а само сердце дома — огромное, каменное, почти остановившееся. БОМ… Промежуток.Тишина, ещё более густая от ожидания. БОМ… Гарри медленно поднял бутылку.Он держал её не как сосуд с напитком, а как ритуальный предмет — за горлышко, вытянув руку вперёд, в сторону портрета. Вальпурга замолчала на полуслове. Её тонкие, как лезвия бритвы, брови поползли вверх. В глазах, обычно полных лишь презрения, мелькнула искра чего-то неожиданного. Не смятения. Скорее, ледяного, аналитического интереса. Как если бы лабораторная крыса внезапно начала вести себя не по протоколу. БОМ… —С Новым годом, — хрипло, но отчётливо, без тени насмешки произнёс Гарри, глядя прямо в её тёмные, всевидящие, ничего не прощающие глаза. — Вальпурга. Благороднейшая. Светлейшая. Непреклонная. Пусть он будет… — он сделал паузу, будто действительно подбирал самое точное слово, — …таким же, как ты. Неумолимым. Чётким, как контур твоего профиля. Без иллюзий. Без компромиссов. И таким же прочным. Чтобы выдержал. Чтобы ничто не могло его сломать. БОМ… БОМ… Он поднёс горлышко бутылки к губам и пригубил.Не залпом, не чтобы забыться. А смакуя. Смакуя горечь, дым, пепел и ту странную, холодную ясность, что наступила после долгого бреда. —А этот дом… — его голос стал тише, но не слабее, — эти стены, которые ты так любишь… Я, может, и осквернил их своим присутствием. И этим… убранством. Но я и оживил. Пусть и ненадолго. Пусть и так, как могу. Так что этот тост… — он снова поднял бутылку, теперь уже выше, будто взывая к невидимому собравшемуся залу, — и тебе. От последнего Блэка. Последнего, кто помнит, что у этого имени, кроме гордости и гнева, могло быть и другое измерение. Которому, как выяснилось, в эту ночь есть на кого поднять тост. Часы пробили двенадцатый, последний удар. Звон, низкий и окончательный, повис в воздухе, а потом медленно, словно нехотя, растаял, впитался в портьеры, в ковры, в самые стены. Дом, украшенный странным, печальным, но безусловно существующим блеском, замер. Синее пламя в камине колыхнулось. Гарри опустил бутылку, поставил её на паркет рядом с собой с глухим стуком. Он не двинулся с места. Он сидел на холодном полу под портретом суровой, ненавидящей женщины в чёрном бархате, в доме призраков, который он на несколько дней заставил сиять чужим, призрачным светом, и встречал новый год. В полном, абсолютном, оглушительном одиночестве. И в этот миг, под взглядом честной, незамутнённой ненависти и в окружении теней прошлого, это чувствовалось не как поражение, не как сдача. Это чувствовалось как единственно возможная, горькая, выстраданная и бесконечно одинокая правда. Его правда. И он принял её, как принимают смертный приговор — с открытыми глазами и ледяным спокойствием в душе.