Ночные танцы мотыльков

***

      Мы никогда не обсуждали с ним это: ни тогда, когда это происходило, ни сейчас — по истечении множества лет и всего того, что ещё успело случиться с нами. Несмотря на это, я всё же часто вспоминаю те моменты нашего редкого умиротворения (на ту пору), и, хотя мы не говорим об этом, словно кто-то свыше поставил запрет, иногда я вижу, как он, сидя в кресле, в гостиной нашего дома, подолгу смотрит в камин, где, напоминая причудливый танец, плещется огонь, и на его тонких, расцелованных мной за эти годы не раз, губах расцветает едва ли заметная, но всё-таки улыбка — и я знаю, что он тоже вспоминает. Вспоминает наши ночные танцы. Мне вряд ли припомнится точная дата, когда это случилось в первый раз, я лишь помню чувства — это то, что запоминают демоны всегда, в независимости от ситуации, ведь, по правде говоря, мы не должны иметь их вовсе — и потому каждый раз, когда внутри нас что-то зарождается, мы сохраняем в себе это, как нечто сокровенное. Так уж вышло, что с ним я чувствовал слишком часто — так часто, что забыл, каким был до него, забыл, что значит быть бесстрастным демоном. Жалею ли я об этом? Ничуть. В ту ночь ему вновь снились кошмары. С каждым годом их становилось меньше, но целиком они не пропадали — возвращались иногда, словно специально не давая ему реабилитироваться полностью, напоминая о страшном прошлом, которое нельзя исправить. К тому времени он уже не просил меня оставаться в его спальне каждую ночь, но, если я чувствовал смятение в его душе, я непременно оказывался там — однако я никогда не позволял себе переходить границы, которые мы так тщательно выстраивали друг для друга: я всё также находился в углу комнаты, и лишь темнота, исходящая от меня, и мои глаза, сверкающие алым, сообщали ему о том, что я здесь, я рядом. Его, как бы это ни было иронично, это всегда успокаивало. Но не тогда. Я всё глядел на содрогающиеся от рыданий плечи, вслушивался в тихие бормотания, не прекращающиеся, как обычно, после моего прихода... Мне должно было быть всё равно. Но мне не было. Я знал, что смотрел на него с той жалостью, которую он бы ни за что не потерпел при свете дня, — и, возможно, в меня бы полетело что-то вроде тарелки или чашки. Я знал, что он этого не видит, и потому позволял себе жалеть его — маленького и одинокого, заблудшего в своих печалях. Наверное, не сорвись с его губ тогда отчаянное и невнятное «Себастьян», я бы так и продолжил стоять — подобный элементу равнодушного декора, но в тот момент — я это помню, помню очень хорошо — при звуке своего имени, впервые произнесенного с такими нескрываемыми слабостью и болью, я невольно вздрогнул и осознал: мне тоже больно. Больно от его рыданий, от этих всхлипов... Больно от его боли. И, едва ли контролируя себя в тот момент, я подскочил к нему. Увидь меня тогда кто-нибудь из демонов, он бы подумал, что я сошёл с ума: так неестественно выглядело то, как взволнованно я гладил его кожу и перебирал волосы. Мои руки дрожали, и я впервые не мог ничего сделать с этим человеческим телом. Это было странно, но куда страннее было то, что волнует меня не это — в голове тяжёлым набатом билось одно: «А вдруг он никогда не сбежит из этого кошмара?» Я вспомнил случившееся в деревне Германии и содрогнулся снова. Мне было больше не страшно переходить любые грани. Я не знаю, что было тогда в моих мыслях, я совсем не думал о последствиях и о том, как это поможет моему господину, но будил я его с фразой, которую при пробуждении он наверняка не готов был услышать никогда: — Господин, просыпайтесь, проснитесь, господин, Вам необходимо со мной станцевать. Я и сам себе напоминал сумасшедшего, буду честен. Наверное, не будь он в тот момент в эпицентре эмоционального вихря, он бы тоже покрутил пальцем у виска, но распахнувшиеся заплаканные глаза смотрели на меня ошарашенно лишь пару секунд, а затем, помедлив, он неуверенно кивнул мне и протянул руку, и эта тонкая, протянутая мне в абсолютном доверии, ладонь разбила во мне всё демоническое. Мы танцевали в абсолютной тишине, но нам не нужна была музыка. Я просто вёл его по спальне, и в первый наш раз это всё-таки был вальс. Его тело послушно повторяло за моим, но мне казалось, что ещё чуть-чуть, и он начнёт считать: раз-два-три, раз-два-три. — Господин, Вы танцуете куда изящнее в ночной рубашке сразу после сна, нежели в девичьем платье на балу, — позволил я себе заметить с лёгкой улыбкой. И, наверное, будь это день, он бы нахмурился и оттолкнул меня — грубо и с плохо скрываемой злостью, но тогда он просто фыркнул и ничего не ответил, лишь продолжил подчиняться моим действиям с рассеянной улыбкой, а вскоре я и вовсе смог уложить его спать. Утром мы ничего не сказали друг другу по этому поводу. Через несколько недель всё повторилось. А потом ещё и ещё... И как-то так получилось, что я снова стал находиться в его спальне каждую ночь, но уже совсем не из-за кошмаров — я просто чувствовал, что ему необходимо моё присутствие рядом, и я не мог не поддаться этим желаниям — хотел бы я соврать, сказал бы, что из-за контракта, но я не хочу: я и сам желал быть рядом. Ночи отличались от любого другого времени суток. Казалось, что это — единственные моменты, когда мы не надеваем маски хладнокровного графа и равнодушного дворецкого. Передо мной был сломленный юноша, отчаянно жаждущий быть любимым кем-то по-настоящему, а перед ним — демон, который вдруг узнал, что умеет это — любить. Мы не говорили друг с другом напрямую о наших чувствах, однако танцы давным-давно перестали походить на вальс хотя бы чуть-чуть — я просто прижимал его к себе настолько сильно, насколько мог, и мы раскачивались в такт, известный только нам вдвоём. Это было нечто более сокровенное, чем любые из слов, и — иногда я задумывался об этом — что-то более интимное, чем то, про что люди говорят «заниматься любовью». Спустя ещё какое-то время он — первый из нас двоих — прижался к моим губам своими. Неуклюже, но так чувственно и нежно, как не сумел бы никто очень-очень опытный, и я не позволил себе углубить поцелуй — мне более, чем хватало той ласки, которую я, как мне казалось, вовсе не заслуживал. Между нами были нежность ночью и абсолютная тишина днём, потому что оба мы боялись правды, от которой самозабвенно прятались в объятиях друг друга каждую ночь. Потому что я был демоном, а он — тем, чью душу я должен был забрать, и это всё было неправильно. В одну из ночей, прижимаясь щекой к моей груди, он прошептал с печальной, но не горькой насмешкой, направленной только на самого себя: — Знаешь, Себастьян, я чувствую себя мотыльком, летящим на огонь. Даже будучи уверенным, что мне будет больно позже, сейчас я не могу отказаться от тепла и света. Целуя его в висок, я ответил также тихо: «Не отказывайтесь». Прошло очень много лет. Больше, чем длится одна среднестатистическая человеческая жизнь. Мы так и ни разу не обсудили то, как наши отношения начали зарождаться до того, как случились многие непоправимые вещи (мы оба были неопытными и резкими), но я точно знаю, что когда-нибудь я всё-таки решусь ему признаться: не он был мотыльком, летящим на огонь, а я, и ещё тогда, в те далёкие годы, прижимая его к себе, я решил, что ни за что не дам своему огню потухнуть, ведь если он перестанет пылать, то я, глупый мотылёк, окончательно потеряюсь в темноте, разучусь летать и — самое главное — забуду, каково это — чувствовать. Уже тогда я знал, что не дам ему умереть, и пускай мы уже множество раз чуть не сожгли друг друга дотла, я скажу с неизменной уверенностью: любил, люблю и буду любить. Другие демоны и вправду считают нас сумасшедшими, но им, в отличие от меня, никогда не узнать, насколько бессмысленна вечность, если её не с кем делить, и, если так подумать, то вечная жизнь наверняка создана для возлюбленных: только они могут в полной мере оценить её преимущество... И мы с ним — два сгорающих друг в друге мотылька — действительно ценим.