Враги народа

Для кого-то веет ветер свежий,

Для кого-то нежится закат —

Мы не знаем, мы повсюду те же,

Слышим лишь ключей постылый скрежет

Да шаги тяжелые солдат.

А. А. Ахматова «Реквием»

Дворянская усадьба, в которой жил Ланд, стояла в чудесной живописной глуши. Сюда не доходили большие дороги или торговые караваны — вместо этого господствовала необычайная тишина. Весной белоснежный и мягкий тополиный пух даже залетал в дом, а летом липовая аллея разносила своё благоухание на всю округу. Солнечный свет пробивался за ситцевые занавески и рисовал причудливые узоры на кружевных салфетках и скатерти, отражался в стеклянных вазах и серебряных ложках. Старинные напольные часы с маятником, висящие на стене, равномерно и тихо тикали. Ланд мог подолгу глядеть на занавески или слушать часы, но кухарка в чепце журила его и просила не отвлекаться, иначе завтрак остынет. К столовой примыкала небольшая комната, вся наполненная растениями в кадках. Цветы в доме стояли на всех подоконниках, и мама ухаживала за ними сама. Усадьба была обставлена не дорого, но со вкусом: ореховое бюро, стулья из красного дерева, кресла с ситцевой обивкой. Снаружи особняка располагался ряд белых колонн и мезонин. Пусть в саду почти не было статуй, зато фонтан посреди строго прямых клумб и стриженного газона радовал своими блестящими брызгами. Стол в кабинете отца всегда был завален книгами и бумагами. Ланду очень нравились бронзовая чернильница и гусиные перья для письма, но отец запрещал их трогать. Конечно, в доме было много картин: в прихожей висели несколько портретов каких-то важных государственных деятелей Империи, а в детской со стен дышали пейзажи, написанные маслом. Тут волновалось море, поднимались туманные горы, в небо упирался шпиль императорского дворца… Справа от парадной лестницы располагалась комната для прислуги. Горничные и лакеи очень любили маленького Ланда. Судомойка, всё ещё бойкая для своих лет, норовила подать ему лучший кусок со стола и приговаривала, что он мало ест, оттого и худ. Дворник, старик с густой седой бородой, подметал осенние листья с дорожек и рассказывал молчаливому мальчику о народных приметах. Когда Ланд пытался вспомнить своих родителей, перед ним представали отдельные картины, как всполохи света, но они никогда не собирались в целостную картину. Мама садилась за рояль и играла весёлую музыку, тогда весь дом наполнялся звонкой, переливчатой мелодией. Она делала это легко, ненапряжённо: её пальцы словно парили над клавишами. Когда она улыбалась, часто совсем без повода, то улыбались не только её губы, но и всё лицо: и ямочки на щеках, и брови, и лучистые глаза. Её золотистые волосы чудесно вились и спадали неровными кудряшками на плечи. Отец часто проводил время в библиотеке среди пыльных стеллажей и высоких полок, до которых Ланд не мог дотянуться. Они с мамой порой садились в гостинной и обсуждали прочитанное до поздней ночи при тёплом свете восковых свечей в серебряных канделябрах. Отец выписывал газеты, и раз в месяц к их тихой усадьбе подъезжал почтальон на телеге. Пока лошадь фыркала и нетерпеливо била копытом, отец забирал свёрток и торопливо благодарил почтальона: ему уже не терпелось поскорее развернуть свежую газету и погрузиться в чтение. Но, конечно, главным человеком в жизни Ланда была бабушка. Она сама воспитывала внука, не прибегая к услугам няни. Она читала ему детские книжки или сама рассказывала сказки, которых знала на удивление много, водила его на прогулки и вместе с ним придумывала истории про его игрушки. И зимой, и летом бабушка носила шерстяные платки и широкие платья с многослойными юбками, которые шуршали при каждом её движении. Если отец или даже мать ругали Ланда, то бабушка всегда его успокаивала и ласково гладила по голове. И в те моменты ему казалось, что бабушка всесильна, а их мирная и добрая жизнь будет продолжаться вечно. Но однажды к родителям пришло письмо. Когда отец получил его, он сразу нахмурился и даже помрачнел. Он не ответил на расспросы бабушки и очень суетился, когда шёл обратно в дом. После он показал письмо матери, и они всю ночь просидели в гостиной, запершись, при включённом свете. О чём они говорили — Ланд не знал, но догадался, что это было явно что-то нехорошее. В следующие дни в движениях родителей сквозила какая-то настороженность, словно предчувствие опасности. Они подолгу разговаривали при свечах и как будто ссорились, но пытались не подавать вида перед сыном. А потом к дому подъехала чёрная крытая карета. Ланд проснулся посреди ночи от чьих-то громких голосов внизу и выбежал из комнаты в одной пижаме. В дом ворвались чужие люди в форме, держа перед собой яркие фонари. Их фигуры, которые казались исполинскими в темноте, мигом заполнили прихожую, гостиную и столовую. Среди них выделялась одна — та, которую Ланд потом запомнил на всю жизнь. Это была старая женщина с седыми волосами, но её суровый взгляд из-под фуражки и сжатые губы разительно отличали её от бабушки. Ланд заплакал от внезапно охватившего страха, когда она грубо схватила его за плечо и начала пронзительно светить в глаза и задавать какие-то вопросы… Из людской вывели напуганную и заспанную прислугу, тыкая им в лица магическими посохами. Чистый паркет наполнился грязными следами тяжёлых сапог, люди с волчьими лицами в тёмно-синих шинелях потянули руки к вещам. Они отодвигали ящики комодов и открывали шкафы, вытаскивали оттуда одежду, простыни, бумагу, карточки, печати, бросали всё на пол, сдирали со стен ковры, разбили вазу и сняли картины, ощупывая пространство между рамами и стеной. Наконец, они выволокли родителей: мать в разорванной ночнушке и с растрёпанными волосами рыдала, отец что-то кричал… Один из солдат отвесил матери пощёчину и ударил в живот, так что она непременно упала бы, если бы ей не заломили обе руки за спину. Отец дёрнулся, но солдат, державший его, со всей силы обрушил на его голову железный наконечник посоха. Ланд, ошалевший от ужаса, заорал, не помня себя, и бросился к родителям, замахал руками, пытаясь прорваться через беспорядочную толпу людей в форме. — Маменька! Папенька! Что вы делаете?! Отпустите маменьку и папеньку! Последним, что он слышал, был крик бабушки, прерываемый ругательствами солдат. Его схватили за шкирку и откинули в противоположный угол комнаты, так что он ударился затылком о ножку перевёрнутого дивана и провалился в беспамятство. Он очнулся утром на пуховых перинах, со множеством подушек под головой, а над собой увидел жалостливое лицо пожилой соседки, подруги бабушки. Вокруг все суетились и не отвечали на его вопросы. Сама бабушка спорила с кем-то на крыльце, а потом вбежала в комнаты и начала о чём-то причитать. Ланд совсем не узнал её, когда она подхватила его на руки и принялась целовать в лоб, будто боялась потерять. Это была уже не статная, аккуратная женщина, всегда умевшая держать себя, а потерянная, убитая горем старуха. — Такого просто быть не может, — в отчаянии повторяла она соседке, словно продолжая начатый разговор. — Я к приставу ходила, спрашивала… Он мне говорит: арест, враги народа, ничего сделать не могу… Нет уж, я пойду, я пойду правды искать! Бабушка снова куда-то убежала. Пока соседка надевала на Ланда осеннюю жилетку и застёгивала пуговицы, она горестно приговаривала, обращаясь больше к самой себе, чем к нему: — Ох, бедное дитя, такого натерпелся… Бабушка твоя, ох, всю ночь не спала, умаялась… Ох, что ж будет-то, что будет!... Когда она вздыхала, её рот раскрывался буквой «о», брови становились обтекаемыми, и само её лицо вытягивалось и как бы обращалось в это самое «о». Потом Ланда сопроводили вниз, где во всю хлопотали дворовые люди с такими же круглыми лицами, выносили и заносили узелки с вещами, о чём-то спорили и сетовали, всплёскивали руками… Ланд совсем не понимал, что происходит, и никто не объяснял ему. Он ощущал себя неуютно от сочувствующих взглядов незнакомых ему людей. Они словно ожидали, что он в курсе всей ситуации, в то время как он не знал и не понимал ничего. Ещё две недели бабушка пыталась добиться правосудия. Она обивала все пороги, окончательно достала судебного пристава, подавала прошение высочайшему имени, хлопотала о каком-то приговоре… Ланд чувствовал тревогу и беспомощность. Его мучили вопросы: где его родители, что теперь с ними будет, кто были солдаты, их забравшие? Он хотел вернуться в свой дом, но соседка не пускала его. Она говорила, что скоро всё придёт в норму, но в шёпоте кухарок Ланд слышал страшные и чужие слова «конфискация», «подследственные», «застенки», «приговор»… Однажды вечером бабушка возвратилась совсем поздно. Ланд тогда не мог уснуть и просто неподвижно лежал, накрытый слоями лоскутного одеяла. В доме соседки свет не выключали до утра, и Ланд видел, как бабушка, на которой лица не было, грузно уселась за чайный соседкин стол. Её плечи разом опустились, а фигура сгорбилась — и тогда Ланд поразился, насколько же непохожей была эта уставшая, сдавшаяся старушка на ту незнакомую величественную женщину, стоявшую во главе солдатского отряда… А назавтра уже собирались. Лакеи суетились, перенося туда-сюда ящики и корзины, погружая мешки в бричку, стоящую во дворе. Поначалу вещей было много: к их собственным соседка то и дело добавляла свои тюки и узелки, бережно завёрнутые в старые платки. — Да куда ж нам столько, помилуйте! — говорила бабушка в сердцах, прижимая руки к фартуку. — Нас-то всего двое теперь — я да Ландушка. По миру пойти — много багажа не надо. — Ох, возьмите, милая, возьмите сиротке-то… — сердобольная соседка пыталась впихнуть ей в руки маленький кулёк. — Ох, тёплый шарфик лишним никогда не будет… Хоть поверх куртки обмотаете, всяко лучше… К середине дня почти все вещи были уложены, но соседка и бабушка не отдавали приказ извозчику трогаться. Ящики, корзины, тюки и прочие вещи лежали на дрожках неупакованные, кто-то постоянно подходил и перемещал их, укладывал по-новому, добавлял и разравнивал. Ланд сидел у порога и слышал, как извозчик бранился с кухаркой. Уклад спокойной и мирной жизни чуть больше двух недель назад казался ему незыблемым. Он нарушился так внезапно, что Ланд, возможно, ещё не до конца осознавал ужас своего положения, но не переставал чувствовать нарастающую тревогу. Раньше он понимал, как себя вести и что ожидать от жизни — но что будет теперь? Ланд совсем не знал, но самое страшное — другие тоже не знали. Бабушка пыталась ободрить его и утешить, но Ланд видел: она тоже беспомощна и тоже страшится будущего. С тоской он подумал: «Если бы только это было не со мной! Если бы только это было с кем-то другим! С кем-то, похожим на меня… но не со мной!» Выезжали утром, потому что соседка настояла провести ночь на дорожку и трогаться с рассветом. Небо было серое и тёмное. Воздух казался спёртым и душным, словно в кладовке. Бабушка усадила Ланда, по брови завёрнутого в шарфы, телогрейки, куртки, чулки и носки, а потом взобралась на дрожки и сама. После того, как она простилась с соседкой и торопливо обняла её в десятый раз, лошади, наконец, тронулись. Соседка ещё долго махала белым платком им вслед и кричала напутствия, раскрывая рот круглой буквой «о». Больше Ланд её никогда не видел. Копыта хлюпали в грязи, но бричка передвигалась быстро. Ланд поёжился: справа потянуло болотной сыростью. Бабушка обняла его одной рукой и придвинула к своему боку. Он попытался высвободиться. — Растрясёшься же, когда подпрыгивать на кочках будем… За меня держись, так надёжнее. Она замолчала, отвернувшись в сторону. — Бабуля, а маменька и папенька где? — робко спросил он. — Маменька и папенька уехали. — печально ответила бабушка. — У них сейчас… работа важная. Без них никак в государстве. Они закончат и сразу же к нам приедут. — И мы тогда домой вернёмся? — Вернёмся, Ландушка. — улыбнулась она. — Конечно, вернёмся. И потянулись беспорядочные дни… Ланд с бабушкой покинули изобильный южный регион Империи, куда им теперь запретили въезд, и отправились в скитания по северным просторам. Они тряслись в бричке через серые леса, вытоптанные поляны и овраги, проезжали нищие деревни, куцые грядки бледной ботвы, покосившиеся избы с чёрными гнилыми досками, изъеденными дождём. Северное плато во все сезоны было одинаковое — что коротким летом, что осенью и весной. Листья на жиденьких ветках никогда не вырастали пышными и раскидистыми, а оставались заморышами. Земля была непонятного белёсо-коричневого цвета, совсем не густая и чёрная, как дома. Из неё, кажется, давно забрали все соки и продолжали тянуть-тянуть, да только она почти ничего не могла дать сгорбленным, тощим, некормленным людям. Ланд всегда отворачивался, когда они с бабушкой проезжали мимо сёл. Деревенские бабы с постаревшими лицами сурово глядели на них исподлобья, словно осуждали: едут-де куда-то баре, барчонка везут… Зимой, конечно, всё было иначе. Снег одевал землю густым покровом в середине октября и не сходил потом до мая. Однако Ланд обычно недолго любовался им — на зиму они с бабушкой непременно где-нибудь останавливались, а разве в городе снег посмотришь? Высунешься из окна — там чернота и не видно ничего, а всё снуют-снуют чьи-то оборванные пальто и полинявшие меховые шапки… Где только они с бабушкой ни останавливались, где только ни находили приют! После Ланд не упомнил всей вереницы остановок их многолетних странствий. Сначала бабушка пыталась устроиться работать в светящиеся изнутри огромные дома, чем-то похожие на их усадьбу. Прихожая сразу обдавала теплом, украшениями и яркими огнями — туда хотелось войти и рассматривать, рассматривать внутреннее великолепие. Около двери обычно сидел швейцар, толстый и надутый. Он докладывал наверх, и к Ланду с бабушкой спускалась горничная — с боковой лестницы для прислуги или даже с главной, но в таком случае очень торопливо, как бы прижимаясь к краям. Они с бабушкой долго о чём-то говорили, но никак не могли договориться, а Ланд рассматривал богатое внутреннее убранство: канделябры, портьеры, картины, пока швейцар не прогонял их. Бабушку отчего-то не хотела принять даже добрая пожилая графиня в таких наслоениях юбок, что казалась похожей на тучу. Бабушка называла её то ли благотворительницей, то ли благодетельницей, но это не помогло, как и почти не ношенная манишка Ланда и такие же новые шортики, надетые «для благообразности». Бабушка писала по вечерам какие-то письма при горящей свече вместо керосиновой лампы. Пламя чуть-чуть подрагивало, и Ланд смотрел на его отражение в стекле чердачного окошка, засыпая. Он спал на плоской крышке сундука, но ему всё равно было мягко: бабушка подстелила столько перин, одеял и простыней, что порой ему казалось, будто он снова дома. Когда они с бабушкой сняли этот чердак, сундук уже там стоял. Внутри лежала совершенная ветошь, не пригодная к использованию. Бабушка учила его читать и писать и в дороге, и в этом маленьком чердаке, на крошечном столике, у которого сломалась ножка. На нём помещались только листик бумаги, чернильница и перо, а бабушка стояла рядом и смотрела, как Ланд старательно выписывает буковки, а если у него не получалось, поправляла и терпеливо показывала снова. Скоро вместо светлых домов явились бедные кварталы с их лохмотьями, запахом немытых тел, вороватыми движениями, быстрыми взглядами исподлобья. Эта неприглядность смешивалась в сознании Ланда в один нескончаемый ком. Были, например, теплушки. Эти маленькие ночлежки для бездомных порой становились для них с бабушкой приютом в особенно суровые дни. Места на нарах были, конечно, уже забронированы «бывалыми», поэтому всем остальным неприкаянным приходилось ложиться на пол, накрываясь тряпками. Все группировались вокруг дровяной печи в центре комнаты, старались прижаться к ней как можно теснее. Ночлежки почти не проветривались, и в комнате накапливалась ужасная духота, поэтому можно было запросто угореть. Однако тепло держалось отлично, только в углах и щелях между старых, прогнивших досок поддувало. Ещё была богадельня. Потом Ланд долго не мог избавиться от этого ветхого, затхлого запаха, пропитавшего его одежду — запаха старого, больного тела. Бабушка работала прачкой — стирала бельё в нижней комнате, но, чтобы до неё добраться, приходилось преодолевать тёмный коридор. За приоткрытыми дверями за Ландом неотрывно следили глаза парализованных стариков, к нему тянулись сухие, узловатые руки увечных. Их длинные пальцы со множеством суставов, с обломанными ногтями и рябыми пятнами тряслись, скреблись в двери и хотели задушить ребёнка, дышавшего жизнью и недоступным здоровьем — а может, ему просто так казалось. Каждый раз, когда Ланд пробегал коридор, зажмурившись, душа уходила в пятки. Поначалу он никак не мог преодолеть вереницу дверей и подолгу сидел в подсобке, ожидая, пока бабушка сама вернётся и найдёт его. Потом он, конечно, привык, но страх никуда не делся. Особенно Ланд боялся прокажённых — их уродливые, обезображенные лица вызывали в нём почти животный ужас. Он убегал каждый раз, когда на горизонте показывались белые балахоны, в которые заворачивались прокажённые, дабы не пугать своим видом других. На обед в богадельне давали крупу и куриный бульон. Его варили в огромных жестяных кастрюлях из куриных костей. Ланд со страхом пробегал не только мимо коридора, но и мимо кухни, сдерживая тошноту от противного запаха мёртвых туш. Синюшные курицы грудами лежали у раковины — желтовато-бледные, в пупырышках, с лилово-багровыми отливами. Бабушка устроила его в церковно-приходскую школу, рядом с которой находилась богадельня. Там преподавались чтение, арифметика и письмо, но больше закон божий и пение в хоре. У Ланда петь не получалось, как и запоминать длинные заковыристые слова в Священном писании. Его часто бранил толстый гнусавый священник, который любил читать длинные назидательные проповеди ученикам про хорошее и плохое поведение, а также задавать им на дом такие же огромные дидактические книги. Ланд задавался вопросом, что было хуже — церковно-приходская школа или богадельня, и пришёл к выводу, что всё-таки богадельня. Ланд не понимал, как бабушка и остальные работники выносили это место — оно давило на него, душило своими стенами, затхлым воздухом, так что он обрадовался, когда они с бабушкой оттуда уехали. Была, конечно, ещё судомойня при доходном доме. Там они провели больше всего времени их скитаний — два года, три, больше? В доходном доме принимали всех — изгнанников, бродяг, крестьян, беглых каторжников, промотавшихся офицеров и чиновников, потерявших репутацию дворян — их приняли тоже. Бабушка работала судомойкой при близлежащей столовой-рюмочной для бедноты и целыми днями пропадала в громыхающей, наполненной паром столовой. Когда Ланд заходил туда, его оглушали грохот тарелок в кипящей раковине, звон ложек и ножей, плеск воды, крики поваров, судомоек и уборщиц, шкворчание съестного на сковородке. В облаках пара он не различал лиц людей, поэтому отыскивал бабушку по фиолетовому фартуку. Почти все вещи, увезённые из усадьбы, уже распродали или износили, но этот фартук остался почти единственным наследием старых годов. Остальные работницы судомойни предлагали и Ланда устроить к ним, но бабушка отказывалась — она категорически не хотела, чтобы он познал тяжесть детского труда. Вместо этого она покупала ему книжки на оставшиеся деньги и старалась проводить с ним всё свободное время. Ланда тяготило это — он не мог видеть, как бабушка надрывается ради него, но не возражал. Она начала учить его магии. Сама бабушка была посредственной волшебницей, по её же собственным словам. Иногда, когда Ланд уже засыпал или только притворялся, что засыпает, он слышал, как она горестно вздыхала над изголовьем, обращаясь к нему, к себе и одновременно ни к кому: «Эх, Ландушка, не мне тебя учить. Вот мама и папа твои куда более умелыми магами были, им бы тебя и учить…» Ланду хотелось тогда снова спросить, где маменька и папенька и когда они вернуться, но он молчал. Он уже много-много раз задавал бабушке этот вопрос, и она всегда отвечала: «Скоро, Ландушка, скоро». И поглаживала его по голове, и прятала глаза, наполненные невыразимой печалью… Когда она уходила на смену, он оставался один в углу, который они снимали в доходном доме. Бабушка даже не знала, что будет лучше для её внука — она разрывалась между необходимостью прогулок и его безопасностью. Она боялась, что Ланд потеряется среди нагромождения больных домов, попадёт под копыта или угодит к нехорошим людям. Да и среди навода, грязи и пыли вряд ли осталась «польза свежего воздуха». Так что он оставался в комнате целыми днями. Доходный дом с многочисленными комнатами никогда не спал: там галдели, играли в карты, ругались и пьянствовали. По лестнице вечно поднимались и спускались фигуры в рваных халатах. Печка почти не грела, а из окна, возле которого находился их с бабушкой угол, дуло и тянуло холодом. Бабушка завесила их территорию дырявой простыней, и через неё остальные обитатели комнаты и все проходящие мимо казались Ланду блуждающими тенями. Он часами сидел, забившись в угол, и обнимал руками колени. Рядом с ним лежала надкушенная булочка или стояла тарелка остывшего супа. Но Ланд не обращал внимания на еду, оставленную бабушкой: порой он впадал в оцепенение и совсем не замечал голода. В те моменты запах табачного дыма, вонь, крики словно проникали вовнутрь, и спастись от них не представлялось возможности. Тогда Ланд возвращался к своей давней мысли и неустанно твердил её: «Если бы только это было не со мной! Если бы это происходило с кем-то, кто является моей точной копией! Я был бы где-то далеко, далеко отсюда, а этот, неотличимый от меня, сидел бы здесь. И никто бы не понял, что это не я! О, если бы была такая магия!» — Бабуля, бабуля, а есть заклинание, которое создаёт… мою точную копию? Ну, чтоб это был не я, но выглядящий совсем как я? — спрашивал он её. — Непременно есть. — улыбалась бабушка. — Всё, что ты можешь вообразить, в магии есть. Но бабушка такого заклинания не знала, поэтому Ланд затаил мечту — но не отказался от неё. Ему было всегда хорошо с самим собой, и он не испытывал потребности в компании сверстников. Даже наоборот — избегал их. Однако хозяйский сын отчего-то обратил на молчаливого Ланда внимание. Это был взъерошенный мальчик лет четырнадцати с немытыми ушами. Обычно его досуг состоял из праздного шатания по комнатам и перебранок с матерью, которая пыталась заставить его помогать в судомойне. Он постоянно цеплялся к постояльцам, обзывал их и дразнил, за что немало раз бывал бит, что, однако, не мешало ему продолжать. Однажды, когда Ланд возвращался из столовой по шаткой лестнице, мальчик нарочито медленно подошёл к нему и перегородил узкий проход. — А чё мы такие хмурые сидим? — спросил он с вызовом, и, не дождавшись ответа, продолжил издевательским тоном. — Коне-ечно, где же тут радость сыну врагов народа! Ланд вздрогнул, и это не укрылось от глаз мальчика. — Сидит барчонок в своём углу да всех нас свысока презирает. Всех крыс не пересажают, такие как ты, остаются. Мамка и папка твои враги народа, и сам ты такой же! — Не смей! Не смей так про них говорить! — не своим голосом закричал Ланд. — А что ж не говорить, раз это так? — хозяйский сын ухмылялся всё шире. — Замолчи! Замолчи! — повторял Ланд, беспомощно сжимая кулаки. Он рванул вперёд по лестнице, огибая мальчика. Вдогонку ему нёсся противный смех. Ланд безвылазно просидел в комнате остаток дня. Он пытался сосредоточиться на контролировании своей маны, — бабушка порекомендовала ему заниматься этим каждый день — но ничего не выходило. Давно отступившие тоскливые мысли о родителях и их судьбе накатили внезапной волной. Если раньше Ланд был маленьким и ничего не понимал, то сейчас он начинал смутно обо всём догадываться. Бабушка постоянно уверяла, что родители заняты важной работой и скоро вернутся, но Ланд перестал этому верить. А когда перестал верить — перестал спрашивать. Но очертания огромного горя, с которым не совладать ни бабушке, ни тем более ему, проступали всё отчётливей. Она застала его лежащим на койке и отвернувшимся к стене. — Ландушка, что случилось, милый? — спросила она жалостливо. Он ничего не ответил. Бабушка аккуратно села на край кровати и положила руку на его плечо. Вдруг Ланд вскочил и обнял её, но так же внезапно сник. — Бабуля, бабуля, а это правда… что маменька и папенька — враги народа? — спросил он тихо-тихо, но эти слова не смог перебить даже звон разбивающейся посуды у жильцов сверху. — Кто… кто тебе так сказал? — Хозяйкин сын… — почти всхлипнул Ланд. — Но это же неправда, да?.. Он же наврал, да?.. Он ничего не знает, ничего!.. Бабушка гладила его по голове и не находила слов. — Бабуля, что они сделали? Почему маменьку и папеньку забрали? Почему мы не можем вернуться в свой дом? Разве маменька и папенька враги народа? Они же всегда были добрыми… Как они могут быть врагами народа? Бабуля, это какая-то ошибка! — Я не знаю, Ландушка, не знаю… — говорила бабушка, пока Ланд уже захлёбывался в рыданиях. Он прижимался к ней и видел за её измождённой спиной, как из дальнего угла вырастала тень — бесформенная и прожорливая, безжалостная и равнодушная. Она не оставляла их ни на минуту, неотрывно следовала за ними и не хотела отпускать из своих лап. И у этой тени были глаза. Несмотря на морщины вокруг них, они моложаво и сурово сверкали из-под тёмно-синей военной фуражки…

***

И она нагнала. Добралась до них — оставленных, бесприютных, потерянных — ворвалась к ним в их едва обертённое собственное пристанище, каморку на окраине никому неизвестной деревни. Им запрещено было покидать Империю — но они наивно надеялись, что смогут спрятаться, утонуть в её необъятных просторах. Прошло уже несколько лет с тех пор, как они забыли про вечные скитания и страх перед каждым солдатом, про отсутствие крыши над головой, про голод и неуверенность в завтрашнем дне. Когда Ланд возвращался с прогулки и увидел, что у маленького домика стоят чёрные крытые кареты, в его голове промелькнуло осознание: действительно, это было наивно — полагать, что им получится начать новую жизнь в мире и покое. На дрожащих ногах он подошёл к входной двери — открытой настежь. На краю сознания так некстати стучала мысль: «Бабушка всегда запирала дверь, даже без необходимости. Всегда.» Внутри всё было разгромлено — точно, как и тогда: выдвинутые ящики, сдёрнутая со стола скатерть, упавший горшок с цветком и рассыпавшейся землёй, разбитый чайник с медленно вытекающим холодным чаем... Из спальни бабушки доносились голоса — грубые, нетерпеливые. Её старческий хриплый, слабый голос пытался перебить их, но безуспешно. Ланд остановился у поворота к спальне и замер, не в силах пошевелиться. — Зачем вы пришли? Что вы хотите найти? — надрывалась бабушка. — Вы объявили мою дочь и зятя преступниками, вы отобрали у моего внука семью, безопасность, крышу над головой и всю полагающуюся ему собственность. Вы наклеили на нас клеймо родственников предателей, оклеветали этого несчастного мальчика, лишили его нормального детства, а меня — достойной старости. Вы хотите арестовать меня и оставить Ланда круглым сиротой? Вы хотите и меня объявить врагом народа за то, чего я не совершала? Расстрелять и бросить в общую могилу, чтобы даже тела не смогли найти, как это сделали с ними? — Замолчите! Ланд бы узнал этот голос даже спустя года. Старческий, но сильный — таким только приказы о расстреле и отдавать. Это была она — та самая старуха, которая забрала его родителей. — Разговаривать будете на допросе! Схватить её. Ланд, не помня себя, вбежал в спальню. На его глазах один из солдат ударил бабушку в живот, — совсем как тогда маму — так что она тяжело охнула, согнулась пополам и медленно осела на пол. Только Ланд уже не бросился к ней, расталкивая солдат, даже не попытался призвать посох. Он посторонился, когда чужой человек в грязных чёрных сапогах так по-свойски вышел из спальни, положив руки в карманы, и сделал несколько медленных шагов. С первого взгляда это можно было принять за благоговейный страх или вежливость, но Ланд сейчас думал даже не о солдатах и не о количестве их маны, которое значительно превосходило его. Он неотрывно смотрел на бабушку и пытался поймать её взгляд, словно надеялся получить ответы на те вопросы, которые она задала этой женщине, и на остальные, невысказанные. Но бабушка низко опустила голову и молчала. Молчала и не сопротивлялась. — Погрузите её и доставьте в участок. И поторопитесь, у нас мало времени. — отчеканила старуха в военной форме. — Капитан Фрэзе, а этот парнишка? — спросил кто-то из солдат, туго завязывая бабушке руки крепкой бечёвкой. — Молодого человека тоже возьмите, пусть показания даст. — капитан Фрэзе махнула рукой. Солдат подошёл к нему и размотал бечеву, но у Ланда неожиданно вырвалось: — Не надо. Я пойду с вами сам.