terra incognita

      

✦༺༻✧༺༻✦

      Варка кое-что подсчитал. Собрал своего рода статистику; для себя, а не в укор кому-нибудь другому и уж тем более не ради пропаганды во имя Почему Много Пить Вредно или Знайте Меру Алкоголю Поэтому Не Делайте Как Я.       Нет. Варка никогда не тяготел к нравоучениям; несмотря на свои строгость и вид человека, которому палец в рот не клади — дай почитать нотации, магистр ордена рыцарей Фавониус делает все, чтобы хотя бы вне рабочего времени выглядеть не как Магистр Ордена Рыцарей Фавониус. Утомляет, знаете ли.       Роль того, кто может пронести весь мир на плечах, ему к лицу, но даже подобные Варке нуждаются в отдыхе и передышке; в конце концов он человек, самый обычный и смертный, с такими же самыми обычными, банальными, бренными потребностями — как у всех.              Так вот. Варка кое-что подсчитал.       В шестидесяти процентах случаев из ста его случайное пивное знакомство заканчивается беседой, чувственным рукопожатием напоследок или — что реже — краткой прогулкой от таверны до ближайшего переулка, чтобы проветриться. Двадцать процентов остается на знакомства с продолжением и следующими посиделками, а еще десять обрастают полезными связями с долгоиграющими перспективами.       Далее числа перестают быть кратным пяти: в шести процентах из ста его пивные знакомства заканчиваются сексом в разных местах, а еще в трех — продолжением в последующих встречах и тоже в разных местах. Впрочем, встреч этих не больше двух, максимум трех.       Остается один процент — и эта единственная возможность, кроха в теории вероятности, мелкая, как пылинка в кармане, однако маловероятно не означает невозможно; так вот один процент выпадает на то, что Варка однажды встречает рассвет в очередной постели. Постель эта не абы чья, а Флинса — Флинса, от чьих шуток веет сырой землей, хотя он с поразительной ловкостью умеет разрядить обстановку, за что магистр ему благодарен. Без всякой иронии.              И за постель он ему благодарен: приютил, обогрел, не бросил на растерзание демонам Дикой Охоты, приноровившимся шастать тут по ночам. Кирилл любит кошмарить историями про них, сказки на ночь у него тех же похоронных настроений, что и шутки, но Варке нравится его мрачный лоск; нравится, потому что только тогда Флинс говорит правду. Не напрямик, а между строк.       Не в лоб, а предпочитая самые далекие, окольные пути.       Его рассказы для чутких ушей и тот, кто обладает проницательностью достаточной, чтобы выслушать ратника от начала до конца, будет щедро вознагражден. Один-единственный процент.       Погрешность настолько крошечная, что иметь ее в виду как-то несерьезно — однако маловероятно не означает невозможно, и потому Варка однажды просыпается в узкой постели. Скованный зябким одиночеством и без одежды.              — Честно говоря, дружище, не думал что ты придешь… после вчерашнего.              Сидя напротив, магистр чувствует себя так же, как чувствовал минувшим утром: истерзанный стылым светом, замерзший и дезориентированный, слишком широкий для той мелкой каморки, в которой жил Флинс.       И тут, в таверне, тоже слишком мелко; Нод-Край весь какой-то крошечный, камерный, похожий скорее на гримерку позади основной сцены: куда ни пойдешь, везде одни и те же лица, одни и те же дома, одинаковые роботы — такие крохотные, бери да клади в карман — и скромные порции на ужин.       Жизнь здесь вялотякущая и неторопливая, проходит в сослагательном наклонении; местные тяготеют к историям и грезам, любят мечтать и отложить дело на завтра, а потом снова на завтра, еще и еще — и так до скончания века. Немудрено, ведь край этот — пристанище разбитых сердец и несостоявшихся дельцов; пристанище тех, кто не нашел себя ни в родной стране, ни за границей.       Нигде и никогда.       Однако маловероятно не означает невозможно, поэтому грезы здесь принято лелеять в одиночестве, либо пропивать с остатками заработка, наследства, невозвращенного долга... И все, черт возьми, вокруг такое маленькое, битком набитое: даже плечи негде расправить.              Сколько раз было, что Варка, заходя куда-нибудь, бился головой о косяк или низкий потолок; даже если предварительно нагнулся. Кирилла это всегда забавляет.       Галантно прикрывшись, он тихо смеется в кулак; впрочем, смеяться Флинс в праве, шишки о кукольные косяки для таких же кукольных людей в их кукольных домиках он не набивает, и везде ратник вхож, везде ему рады, даже если рефлекторно скрещивают пальцы за спиной — на всякий случай.       И да.       Кирилла такое всегда забавляет, однако сегодня он не смеется и не улыбается: с тех пор как расселись напротив друг друга, они едва обронили пару фраз. Оставшись без ответа, реплика Варки с дежурным дружище на конце растворяется в воздухе, и Флинс, бегло взглянув исподлобья, берет в руки меню.       Неторопливо раскрывает изляпанную местами картонку, перелистывает зачем-то, хотя знает все позиции наизусть. Немигающим взглядом — взглядом, чей шифр хочется разгадать столь яро, будто от этого зависит судьба — он скользит между строк.       И закусывает губу:       — Почему ты думал, что я не приду?       — Ну… — Варка упирается руками в стол. Он никогда не начинает разговор с «ну», не подобает магистру ордена рыцарей мяться и разминать слова, однако Кирилл что-то делает с ним, меняет его, влияет на химию мозга, из-за чего Варка волнуется, словно нашкодивший подросток. А когда он чувствует себя нашкодившим подростком, начинает говорить с «ну» и «кхм». — Так вот…       Или это: бравада магистрова смущения.       Одновременно позорного и до милого откровенного… вероятно.              Флинс поднимает глаза. Держит меню распахнутым, глядит выжидающе.       Его стоны Варка до сих пор слышит в своей голове, в потайном закутке выкрученных наизнанку извилин, куда свалены воспоминания о прошлой ночи. Приторный голос Кирилла, например, или скольжение его длинных сливовых прядей вдоль плеч. Его взмокшая шея, розоватая позади, и упругая кожа, в которую проваливаются пальцы и ногти. Его суставчатые фаланги, с которыми переплетаешь свои, проникая глубже в тугой зад, и мелкая дрожь, едва Кирилл, хрипло выругавшись на другом языке, кончает в чужой кулак.       — Почему же?       Накануне ратник признался: ему нравится, когда его берут сзади. Нравится, потому что так — с оттопыренными кверху бедрами и весом чужой груди на спине — он чувствует себя уязвимым. Однако то было ночью, фраза соскочила и шлепнулась между бессвязным шепотком на ухо и влажным, слюнявым поцелуем. Ночью Кирилл заигрывал с магистром, где надо поддразнивая, а где надо поддаваясь, а сейчас он рассматривает его колко, остро.       В чем-то строго.       Спрашивает с небольшим нажимом, подвешивая несколько гирь к своей джентльменской стати; изящно, разумеется, а как иначе? И все не выпускает из рук меню, словно обороняется дурацкой картонкой от фигуры напротив.              Почесав немного в затылке, Варка выдыхает:       — Обычно мои свидания не имеют продолжения, вот почему.              А Кирилл морщит нос. Почти незаметно, едва-едва, но точечная рябь пробегает вверх от колючего кончика до переносицы. Тончайшая кожа собирается в складки и тут же разглаживается.       Мимолетное преобразование — моргнешь и не заметишь, однако Варка замечает, улавливает, впитывает внутривенно. Между ребер его укалывает, словно лопается невидимая ампула, чьи осколки вонзаются в трепещущую плоть.       — Я — не «обычно», — тихо произносит Кирилл, заново уставившись в меню. — И прошу, не называй меня дружище после того, как дважды кончил мне на лицо. Договорились?       Из-за его откровенности, похабной и похабно правдивой, вокруг горла вырастает невидимая веревка. Варка едва не заходится кашлем; он напрягается, почти поперхнувшись слюной, и недюжинных усилий ему все же стоит сдержаться.       — Прости. Привычка… — Магистр пожевывает губу, не зная, куда себя деть. — Может по пиву?       В ответ — молчаливый кивок.              Свет в таверне сплющенный и пыльно-желтый: напоминает солнце в пустыне Сумеру. Напоминает блики на золотых украшениях, какие носят тамошние племена, напоминает фонари Ли Юэ, напоминает хорошее мондштадтское пиво.       Напоминает радужки Флинса, когда он смотрит томно и марко, так и гляди — прилипнешь. А еще напоминает свет маяка, свет у него дома, в котором недавно брела поделенная пополам похоть.       Подкрашенное медным, лицо ратника казалось не мертвенно-белым, как обычно, а розоватым — точно бочок свежего персика. Щеки пестрили перезрелым румянцем, зашеек и плечи тоже; из-за него у Варки свербело в глотке, будто он не пил воды несколько дней. Каждая попытка сглотнуть вспарывала трахею изнутри.       Затылок ныл с раннего похмелья.       Пах и живот стянуло жгутом, голая задница прилипла не то к пледу, не то к тканевой обивке дивана — и в миг, когда Варка едва осознал на себе тяжесть чужого тела, как по волшебству возникли изящные руки. Розоватая кожа, птичьи косточки и пикантный контраст светотени между пальцев; запрокинув голову, Флинс сжимал-разжимал пятерни поверх узких ребер и трогал себя за грудь, двигая бедрами быстрее.       Наглее.       Приоткрыл рот, влажно проезжая вверх вниз — и даже глаза закрыл: до того расстарался. Колени у него тоже были розовые; как и локти, мякоть бедер, рдеющий на шее укус. Такие же розовые соски, твердые и упругие из-за прилившей крови, то и дело проскальзывали между разведенных пальцев: розовые фаланги, костяшки. Руки Кирилла заметно дрожали; вероятно, он пытался это скрыть, компенсируя волнение ускоренным темпом вверх-вниз, но все равно бросалось в глаза.       Очевидно.       Рассматривая распаленного Флинса, магистр зачем-то позвал по имени:       — Кирилл…       — Тшш.              Нависнув над Варкой, Кирилл накрыл ему рот ладонью. Протягиваясь и сжимаясь, насаживаясь на чужой член, он обаятельно вскидывал брови и хмурился, уперевшись рукой в широкую грудь. Его растрепанные пряди щекотали лицо и шею, они налипали к губам, стоило Флинсу наклониться ближе, и их постоянно приходилось убирать. Все это Варка помнит.       Сквозь хмельной угар, дурман в полураспаде и адскую боль под скальпом Варка прекрасно помнит, чем они занимались. Помнит, до чего жаркое у Флинса было дыхание.       До чего увесистыми были его поцелуи и сладкий язык, и до чего неторопливо он двигался, позволяя прочувствовать ошеломительный пульс внутри распаленного тела. Мягкость и тепло стенок, сырое скольжение между, их глубина и упругость — все это Варка помнит. Как и то, что ратнику нравится, когда его берут сзади, когда его держат за волосы и что он не спит по ночам, а только делает вид.       Все это Варка помнит.              Но при этом он что-то упустил — и упускает сейчас, изо всех сил хватаясь за скользкий уступ в попытке удержаться. Сдирает в кровь ногти, превозмогает спазмы в предплечьях, швыряет себя вперед — и не приведи Архонты, чтобы в самый ответственный момент ему на пальцы опустился мысок очаровательного черного сапога.       — Флинс?       — Что?       Не приведи Архонты, чтобы мысок этот палец за пальцем отодрал руки Варки от скалистого выступа, а магистр, не успев пискнуть, свалился бы с самой высокой точки крохотного Нод-Края. Сиганул бы с маяка Флинса опрометью в море: там, где оно особенно недружелюбно, смертоносно.       Беспощадно.       Рывок вниз, пара секунд в полете, капитуляция пятками кверху — и поминай как звали сильнейшего рыцаря из Мондштадта, насмерть разбившегося у подножья далекой мрачной скалы. Останется ли Кирилл посмотреть, проводит ли его взглядом — или…              — Что, Варка?              Снова знакомый нажим; гирь стало чуть больше, прибавка в весе — свинцовее. Прочистив горло, Варка убирает руки под стол.       Флинс перед ним хрупкий, как горсть ракушек, но это обман: его хрупкость, его утонченность. В своей галантности он искренен, однако сил Кириллу не занимать: есть в этом ратнике нечто, способное обернуть время вспять, развернуть русла рек и заставить их течь в ином направлении — если бы он пожелал.       Есть в этом ратнике нечто потайное, диковинное и могущественное, сокрытое за дымкой бесстрастности. Говорить не то, что думаешь, для него считается правильным, а притворяться тем, кем не являешься, кем никогда не был и не станешь — своего рода благое намерение; философия странная, но в его дела Варка не лезет. В конце концов есть в этом определенный шарм, своя истина, своя ложь и что-то, что так и норовит ускользнуть в иную плоскость.       Что-то, похожее на увеличенную тень фонаря Флинса из-за горящего внутри огня: мелкая теневая клетка для чего-то поистине… дурманящего. И подсвети ребра Варки изнутри, наведи источник света на зачаток привязанности, шевельнувшейся над диафрагмой, как она мгновенно вырастет в разы и поглотит сердце своего обладателя.              — У меня ощущение, будто я упускаю из виду что-то важное.       — Что же?              Пожатие плеч. Варка вяло потягивает пиво, ставит кружку и пожимает плечами во второй раз. Кирилл перестает терзать картонку с меню и тянется за бокалом; изначально он согласился на пиво, но позже передумал и заказал вино.       Лениво покачивая изящную ножку, Флинс подносит бокал к лицу и смотрит на Варку поверх багряного озерца: благородный бордо. Цвет королевской мантии, рубина и крови Варки, которую ему пускают, когда ведут себя так, как ведет себя Флинс.              — Ничего ты не упускаешь, — говорит, рассматривая мутноватое отражение магистра, — позвал меня по делу, но так и не говоришь, что случилось.       — Ах, это… да, есть кое-что, но сначала я хотел убедиться, что все в порядке.       — В порядке?       Кивок. Варка отпивает пиво, Кирилл отпивает вино и синхронно они сглатывают. Гомон вокруг ненадолго стихает; на секунду-другую Варка глохнет от копошения наложенных друг на друга разговоров и слышит только шум крови в ушах. Ее прилив, ее отлив; откуда-то следом простреливает тоненький звон, прошивает перепонку насквозь и затихает, пока Флинс держит бокал у рта.       — Все в порядке. — Из-за его тона, из-за его льдистого притворства щеки начинает колоть как в самую недружелюбную ночь на Драконьем хребте. — Только поясница и шея побаливают. Немного.       — Ты про…       Не успевает магистр договорить, как Флинс ловко собирает волосы в хвост и приподнимает, развернувшись так, чтобы Варка мог видеть искусанный загривок: сплошь синяки да ребристые оттиски, ало-лиловые и лилово-медные.              — Так понравилось грызть меня?              Гул голосов набирает прежнюю силу, вырастает, вваливаясь в едва сформировавшийся хрупкий мирок, и подпирает его большими ладонями. Выкрученный на максимум, он на мгновение-другое выбивает почву из-под ног и подхватывает невидимым вихрем, вплетая в хитросплетение смеха и разговоров, чьих-то пылких обсуждений, хмельных споров, шуток и без пяти минут ссор.       Распятый по всем сторонам света, Варка врастает в сердцевину всеобщего хаоса, становится его частью, его сердцем, его заводным механизмом и почти растворяется в нем; исчезает, как лопнувший на языке пузырек шампанского. Но ратник поднимает глаза, — и магистр заново осознает себя рядом.       Здесь и сейчас.       И прямо напротив.       Закусив губу, Варка отводит взгляд.       Ни перед кем он никогда не отводит глаза. Варка всегда смотрит уверенно, властно, с вызовом даже, однако с Флинсом его покровительственное начало покрывается тоненькой сеткой, словно паутина треснувшего стекла. Тут нажим, там нажим; тонкие пальцы в черных перчатках давят немного сильнее, нащупывают уязвимую полость, — и Варка превращается в стекольное крошево, чьи грани такие же лазурные и яркие, как его радужки.       — Я… — начинает он, почесывая шею. — Обычно я так не делаю. Не оставляю следов, в смысле. Не в моем этом стиле, обычно… с другими…       — Ах, ладно, избавь меня от подробностей. — Кирилл морщит нос во второй раз, отпивает вино. Прогоняет его на языке, прикрывает глаза.       И, немного помолчав, добавляет:       — Мне не жалко. Грызи сколько хочешь.              По тому, как собирается в складки кожа на ажурной переносице, Варка осознает: ратника раздражает, когда его с кем-то сравнивают. Кварц холодит, а нефрит быстро принимает температуру тела — так он рассказывал магистру в одну из первых встреч, подчеркивая разницу между камнями, как будто те — отдельные личности.       Разные камни ограняются по разным формам, друг мой, и разница эта заключается в том, что… ах, забыл. Варка жмурится.       Флинс из воспоминаний вмиг лишается голоса, продолжает говорить, увлеченно болтать про свои камни, но Варка его не слышит: он закрывает глаза и ныряет в толщу воды, отталкиваясь от верхушки его маяка.       — Не жалко… — Бормочет, потирая щеку. — Хм.       Потирает еще и, отпив пива — три обширных глотка на удачу, — скрипуче поднимается с места. Огибает стол.       Садится рядом с Кириллом и приближается, коснувшись коленом его бедра. Суеверием магистр не отличается, пусть и говорит порой обратное, про благословение путнику, мол, бродягу лучше окрестить добрым словом да отправить в путь, однако сам Варка ни во что такое не верит. Глупо это. Бессмысленно.              Однако приобретает смысл столь неуместная набожность, когда все, чего ему хочется — сложить на груди руки и уповать на благодать свыше; не самая плохая затея, если речь идет о том, чтобы сойти на берег Нод-Края.       Место это проклятое, однако щепотка чуда и здесь может рассыпаться проблеском тусклых звезд; и оттого, вероятно, Варке хочется верить в лучшее. Ему так привычнее, это его метод — идти по жизни, смеясь, — и Флинс однажды подметил, что ему это нравится: то, что при внешней легкомысленности и ребячливости Варка поражает своей проницательностью, честностью и готовностью помочь.       Мол, твое веселье заразительно, и я чувствую себя так, как ни с кем больше, и все в таком духе.       Кирилл милый, когда оттаивает и улыбается, и магистру хочется что-нибудь сделать, чтобы он посмотрел на него с прежней нежностью. С ним Варке хочется флиртовать; хочется зайти дальше и пригласить его на еще одну, две, десять, сотню ночей, однако нечто вырастает невидимым барьером, не позволяя прыгнуть не то, что выше головы — выше этой стены: до самого неба.       На вольную птицу из края ветров и свободы надевают оковы, а ключ от них прячут в кулак; вместе с улыбкой, расколовшейся о край бокала.              Говоря начистоту, Варка уже сталкивался с подобным. Ходил теми же тропами, когда кое-кто из бывших пассий обрастал похожим ледяным наростом. Магистр был бы рад снова растопить такой айсберг, броситься на него, взять его штурмом, если потребуется, вот только заточенные острия больно сдирают ладони.       Да и Кирилл — он не «обычно» и не «как у всех». Та же дорожка, но только трава растет в другом направлении и следов нигде нет: они моментально теряются во влажном тумане. Приближаясь к Кириллу, Варка двигается на ощупь; прежний опыт тут не помощник, с Флинсом у него все не так и непривычно, и это раззадоривает, распаляет, плавит нервные окончания, из-за чего магистр до странного возбужден. Или все дело в алкоголе?       Работают ли Три Хмельных Глотка на удачу?       Работает ли шутливое гадание по ладони, когда Кирилл, опьянев накануне, невесомо вел пальцем по магистралям чужих линий судьбы?              Усмехнувшись, магистр легонько касается плеча ратника. Ожидая, что Кирилл отстранится, Варка почти сходит с дистанции, однако Флинс не шевелится — и его собеседник проскальзывает рукой под длинные волосы.       Касается жаркого зашейка.       Оглаживает собственные следы от зубов — массивные такие отметины — и наклоняется, пока никто не видит. Шепчет на ухо:       — Могу ли я расценить твое «грызи сколько хочешь» за приглашение?       И касается губами мочки. Целует ее, целует под ней; целует шею Кирилла, оттянув вниз ворот плаща, и отстраняется.       Флинс смотрит, чуть задрав подбородок. В глазах у него замирает стылое солнце: пухлощекое и идеально круглое, повисшее над безлюдной провинцией ранним туманным декабрем.       — Можешь, — отзывается, едва ухмыльнувшись. — Но сначала о деле.       — Конечно.              Какое у него дело, магистр на миг забывает. Моргает, собирает в комок скользкую мысль и вспоминает; вытаскивает из внутреннего кармана плаща бархатный сверток. Протягивает, кое-как сдерживая нервотрепку на кончиках пальцев, и кладет перед Кириллом.       Почти сразу в нос ударяет запах жареного мяса; из кухни выплывает официант — по два блюда в каждой руке, — дрейфует мимо и скрывается где-то в толчее неведомых магистру бесед. Варке хочется подозвать его, заказать еды — да побольше, чтобы откормить одного мрачного доходягу, — но он не зовет. Флинсу местная кухня не по вкусу, слишком пресная, говорит, и оттого он никогда не заказывает еду, не берет ее навынос. Предпочитает готовить сам. Все сам, сам.       Даже леденцы умеет делать: симпатичные карамельные фигурки на палочке. При мысли о них скулы сводит от желания отведать их или его стряпню.       Когда-нибудь, как-нибудь; и пусть Варке помогут Три Пивных Глотка На Удачу, доброе слово от Богини Луны — наставление влюбленному путнику — или хотя бы тот камень, который Кирилл столь увлеченно вертит в руках.              — Интересный способ огранки… — комментирует Флинс, а Варка, прослеживая длину чужих ног, полагает, что огранка этой фигуры куда драгоценнее. Кирилл ладно сложен и гармоничен; несмотря на высокий рост и худосочность, из-за которой рост кажется еще больше, ратник выглядит утонченно и аккуратно, миниатюрно даже — если можно так сказать про мужчину ростом выше среднего.       — Да? — Варка хватается за возможность завязать разговор. Приблизившись, он вжимается грудью в плечо Флинса — то почти целиком тонет в ширине крепких мышц — и наклоняется. — И что же… что же тут такого интересного?              Не хватало лишь закурить, но Варка не курит.       Приподняв голову, Кирилл улыбается; темно-алый самоцвет, насыщенный, как венозная кровь, стыло переливается посреди черной перчатки. В миг, когда Варка весь обращается в слух, готовый внимать очередной лекции и взвешивать ее в более трезвом состоянии, Флинс открывает рот, но ничего не говорит. Секунду-другую он оценивающе рассматривает магистра, смыкает пересохшие губы и отворачивается.       Расти у Варки собачьи уши, они бы сникли, как у расстроенного щенка. Пауза повисает неловкая и неуклюжая, увесистая, словно мокрая тряпка, протянутая между его плечом и плечом Кирилла.              — Ох, в самом деле… потрясающая вещь.              С неподдельным исследовательским интересом Флинс крутит в руках чертов камень. Рассматривает его на просвет, кладет на бархат и, чуть наклонив голову, не сводит глаз с изысканных граней. Берет драгоценность в руки, взвешивает, подносит к лицу; отстраняет, снова взвешивает и кладет, отпивая вино: его он пьет крохотными глотками.       И снова тянется, снова протягивает красивые пальцы вдоль причудливой геометрии; растирает, поглаживает и отстраняется, задержав дыхание. Лицо у него смягчается; Флинс выглядит заинтригованным и, быть может, счастливым — если бы счастье он не запирал на увесистый замóк.       — И где ты ее раздобыл?       — В Ли Юэ, кажется… — Улыбнувшись, Варка почесывает в затылке; в его глазах восходит солнце, а между ребер льдисто покалывает. — Один торговец проиграл мне в карты. Вот только камень мне ни к чему, а мора пришлась бы как никогда кстати, сам понимаешь…              Усмехнувшись, Кирилл бережно пеленает самоцвет в мягкую ткань. Сидит он нога на ногу; сглотнув, Варка разглядывает чужие бедра, как никогда желая к ним прикоснуться.       К одному, ко второму.       Правое, точно провоцируя, выглядывает из прорези в плаще. Помахивая стопой в воздухе, Флинс слабо двигает им, и при взмахе вверх-вниз два тугих черных ремня аппетитно подчеркивают мякоть его ляжки. Варка отдал бы горсть таких драгоценностей за одну только возможность просунуть пальцы под ратниковы ремни и поочередно расстегнуть их, начав с верхнего.       Одну пряжку долой, вторую туда же; затем ладонью повыше — и поближе к нему, чтобы не смел проделывать свой трюк с исчезновением в фонаре.              — Дорого же обошелся бедняге его проигрыш.       — Может быть. — Пригубив остатки пива, Варка вздыхает. — Поэтому я и обратился к тебе, ты ведь разбираешься в таких побрякушках.       Флинс поднимает бокал, ненадолго задерживает кромку у губ, думая о чем-то своем, и выпивает до дна напиток цвета крови, бархата и камня, на который по-прежнему посматривает.       — Побрякушках… — Шепчет, легонько коснувшись коленом колена Варки. — И почему у меня чувство, будто бы тебе не мора нужна, а мое внимание?              Варка складывает руки на груди. Инстинктивно отгораживается от него и смотрит наверх: на стене, прямо над ними, под небольшим креном висит овальное зеркало. Пару мгновений Варка рассматривает в нем себя и макушку Флинса, прогоняет на языке горечь его реплики про беднягу и проигрыш, отчего-то принимая ее близко к сердцу, и ненароком обжигается об нечто, что запускает обратный отсчет — вот только что это за отсчет, магистр не может понять.       И неизвестность его пугает: пожалуй, впервые в жизни — до спазма в желудке.       — Это не так, — наконец отвечает, с трудом отодрав взгляд от зеркального двойника: что за жалкое зрелище, и разве это магистр ордена? Может, шутка какая? — Я просто…       — Ты придумал удобный предлог, чтобы встретиться, хотя мог вести себя как обычно и позвать меня просто так. Вот и все.              Зеркальный Флинс — как и Флинс перед ним — поворачивается в профиль. Минувшей ночью отражение Кирилла так же двоилось в мутной геометрии окна, затем в зеркале у кровати, а потом и там, и там: всюду цвело множество его множеств. Его глаза, его стан, его утонченность — от кончиков волос до ресниц — все высекало, как искры, нечто колдовское, мистическое и страшно похотливое, пока ратник бесстыже отсасывал, уже не убирая за ухо мешающие пряди.       Взъерошенные, они липли к мокрым щекам, подбородку, шее. К плечам и предплечьям, по которым Варка то и дело соскальзывал пальцами, и к лопаткам, до которых дотронуться так и не удалось — слишком уязвимое место.       Кирилл чутко его стережет.              — Ну надо же… — продолжает, обернувшись к магистру, — я тебя совсем не узнаю. Тебя смутила прошлая ночь?       Варка кивает. Опомнившись, сразу мотает головой и кивает вновь. Изнутри его наполняет густой дым, дым цвета жженого сахара — как приглушенный всюду в Нод-Крае свет — и сияющей моры, которую напоминали радужки ратника. Не то чтобы он оценивал его морой, просто… он похож, и…       — Ох. Но почему? Все же прошло... хорошо.       — По той же причине, по которой ты от меня тоже что-то скрываешь, — роняет Варка так быстро, что не успевает осечься. А когда осознает, что ляпнул, становится поздно: и для тактического отступления, и для извинений. Он собственноручно сжигает за собой последний мост, не оставляет места для маневра, и, зажатый в тисках между альвом и наружностью, нырять в которую сейчас смерти подобно, покорно склоняет голову. Пожалуй, впервые Варка сдается быстро, слишком быстро.       И всему виной его чары, его особое гипнотизирующее влияние.              Пущенный по трахее дым начинает душить. Обмакивая в себя каждый орган, — а это странно: почти физически ощущать их форму, размеры и тяжесть, — он опускается дальше, пришвартовывая магистра к насиженному месту. Тот больше не в силах пошевелиться.       Не в силах взглянуть Кириллу в глаза, сказать ему что-нибудь. Не в силах посмеяться, почесать в затылке, мол, ну глупость сморозил, бывает, ха-ха! — или что-нибудь в таком духе. Странная невесомость наполняет его, становится второй кровеносной системой, вторым комом нервных окончаний и наростом мышц поверх булыжных костей. Варке становится тесно в собственном теле, словно некая сила выталкивает его из собственной шкуры.       А тут еще Кирилл. Придвигается ближе, кладет ладонь на чужое колено:       — Неужели ты стесняешься после того, как увидел одного скромного ратника без одежды и дважды его тр…       — Да, да, Флинс! — кашлянув, Варка протягивает руку вперед, накрывает ладонью рот, вообще-то не созданный для грубых слов, но отчего-то их воспроизводящий. — Я стесняюсь. Стес-ня-юсь. Доволен?       Ухмылка вырастает за решеткой грубых пальцев. Прикрыв глаза, Флинс легонько бодает их носом и ждет, когда руку уберут, — а когда убирают, он бегло придвигается, поддевает подбородок магистра согнутым указательным пальцем:              — Ох, правда? Не ты ли несколько минут назад целовал меня в шею и нашептывал что-то про приглашение?       Держа Варку за подбородок, Кирилл приподнимается и нависает над ним, невинно наклонившись:       — И что же произошло? Ты так быстро протрезвел, что стало стыдно, или же наоборот?       — Не то и не то.       — Вот как.       И отпускает. Варке хочется пива.       Пару кружек, залитых божественным напитком до краев, — и пусть Барбатос не сочтет за богохульство, но в самом деле… ох, Архонты. Все мысли в светлой магистровой голове набекрень.       Выкручены, выпотрошены, истерзаны. Флинс говорит тихо, размеренно и элегантно; даже пошлости он произносит как подобает существу в высшей степени благородных кровей. Притягательное изящество его манер добавляет миру недостающего света, а тот в свою очередь раскалывается на тысячу бликов и растворяется в дремотных радужках — вот как Варка себя ощущает, покуда горячее дыхание щекочет щеку, а рука, только что недружелюбная, вдруг соскальзывает к теплой промежности.              Кирилл наблюдает за ним из-под полуприкрытых век. Пододвинувшись, Варка накрывает ладонь Флинса своей и обращается к нему, не отводя глаз:       — Меня это в тебе поражает.       — Что же?       Очнувшись от хмельного паралича, от тревоги, стругающей свои знойные копья, магистр смахивает челку со лба Кирилла. Являет миру его глаза, его маленький белый лоб, и, приблизившись, целомудренно целует чуть выше переносицы:       — Твоя многогранность. Ты то похотлив, то нежен; то вежлив, то наоборот кажешься грубым, недоступным, заносчивым даже… или колким.       — Колким?       Кивок. Варка играется с длинной прядью.       Поглаживает ее, задерживает между пальцев и отпускает, вмиг осмелев. С оглушительным ревом камерный мир, сжатый до размеров таверны, въезжает в его сознание, напоминает о себе отчасти грубо, отчасти — отрезвляюще, и Варка, опомнившись, решает сказать как есть; раз уж начали.              — Да. И я не понимаю, что у тебя на уме, не могу понять, о чем ты думаешь. И с одной стороны ты всегда учтив и сдержан, улыбаешься — будто заранее отрепетировал когда это нужно, а когда нет, — но тут же закрываешься, отворачиваешься, словно что-то не так. Я тебя чем-то обидел?       — Ах. Люди называют такое обидой?       — Ну да. Обида — это когда… обидно. То есть такое чувство, словно в груди разливается нечто холодное, липкое, дрянное. Я не силен в объяснениях, прости.       Кирилл смотрит. Внимательно, сдержанно.       Немного хладнокровно — словно продолжает обороняться от чего-то, неведомого Варке, — и неожиданно улыбается:       — Ничего подобного, — говорит; скорее всего искренне. — Со мной правда все хорошо. А что касается этого…       Он легонько постукивает по камню, закутанному в ткань:       — Двести пятьдесят тысяч, друг мой.       — Да ты издеваешься.       — Что, неужели мало?       — Нет, я про «друг мой». Ты же сам сказал…              Прыснув, Кирилл начинает смеяться. Быть может вино дает о себе знать, хотя вряд ли; полбокала ему не хватит, этот парень способен пригубить две бутылки водки и остаться единственным здравомыслящим. Трезвенник, каких еще поискать нужно даже среди тех, кто не берет в рот алкоголь; кто вместо него опьянен желаниями, грезами, собственным прошлым и судьбой, на которую принято сетовать и никогда — благодарить.       — Вот видишь? — Флинс разводит руками, едва не сбив бокал локтем. — Никаких обид, ничего подобного. Люди склонны видеть то, что хотят увидеть — и преувеличивать то, что не стоит и толики внимания.       — А ты, я посмотрю, хороший психолог. Насквозь всех видишь.       Флинс пожимает плечами:       — Всего лишь скромные наблюдения. У меня всегда достаточно времени, чтобы понаблюдать за людьми. Послушать их истории, собрать воедино… мне это нравится. Нравится слушать, запоминать, коллекционировать.       Склонив голову, Кирилл соскальзывает локтями по столу и опускается, опустив щеку на левое запястье.       — И ты тоже мне нравишься.       — О?       — Мне нравится твоя непосредственность, а еще нравится заигрывать с твоими эмоциями. Без обид, — Чертов альв, он специально выделяет это слово; еще и облизывается, ухмыляется, — но ты забавно дуешься. Так и хочется подразнить.       — Твое чувство такта порой такое же отвратительное, как и шутки.       Усмехнувшись, Флинс оттопыривает указательный палец — и им же останавливает вращение целой планеты.       — Не забывай, что с этих отвратительных шуток ты смеешься громче других.       — Ты правда ужасен.       — Ужасен в своей правдивости?       — Ужасен во всем.       — Пусть будет так, — Кирилл поднимается, немного потягивается: по-кошачьи гибко, грациозно. — Не со всеми же мне быть милым, верно?              Чувство такое, словно только что сошел с аттракциона. Голова квадратная, кружится; пальцы потряхивает, а грудь затапливает смесь восхищения, страха, тревоги, радости — затапливает до самой трахеи.       Адреналин. Шпарящий, ошеломительный; Варка приближается к Кириллу и не может понять, о чем тот думает. Выкованный из тьмы и тумана, он весь — ворох загадок и тайн, и даже когда его раздеваешь, он остается таким же недосягаемым. Одинокая фигура на маяке.       Проводник между миром живых и миром мертвых, и с каждым он на «ты». Каждого он зачарует, заговорит, обдурит — и исчезнет, ведь у него это в крови: уйти прежде, чем очертания чего-либо приобретут ясность. Стойкость Кирилла хочется подчинить и поставить на колени, но получается так, что на колени ставят магистра, из-за чего и чувство такое странное. Словно сошел с аттракциона.       И будто не с ним это происходит, однако вот он — главное лицо. Не второстепенный кадр, не силуэт в толпе, а прямо на сцене: маленькой и обшарпанной.              — Не знаю, что ты там себе напридумывал, магистр, но я тебя уверяю: то, что произошло ночью, никак не повлияет на наши с тобой отношения. И поэтому поводов для встречи со мной искать тоже не нужно.       — Флинс, это… это немного не то, что говорят, если хотят признаться в чувствах…       — Разве?       И да: Варка — главное лицо, изжаренный ненасытным электрическим лучом; немного пьян, но в целом ничего. Даже не сильно измялся, хотя выглядит он сегодня, говоря откровенно, так себе: с двухдневной щетиной, взъерошенный, встревоженный.       — Как бы тебе объяснить… — Варка, его чувства, его сердце оказываются под увеличительным стеклом и пытливым взглядом Флинса, который стекло это держит. — Понимаешь, бывает так, что переспишь с кем-то, но без обязательств. Без какой-либо эмоциональной привязки, без продолжения; просто физиологическая потребность. А бывает…              Он умолкает, вспоминая, как неторопливо Кирилл соскальзывал губами по его члену. Как вбирал ствол глубже в глотку и как потом седлал его. Как широко расставлял худые колени, протягиваясь по всей длине, и как его пальцы соскальзывали в приоткрытый рот Варки.       Как его ногти царапали губы, язык.       И как Варка лениво посасывал холодные фаланги — и сейчас бы лизнул, положи их Флинс ему на язык.       — А бывает?       Варка облизывается:       — Бывает, что влюбляешься, и в таком случае близость — она… она должна двигать отношения с мертвой точки.       — Хм. Вот оно что.       Страшно хочется сменить тему. Или уединиться, если Кирилл пожелает, причем без разницы: с эмоциональной привязкой или без. Неважно.       Флинс уже выкопал то, что Варка замуровал когда-то давно. Что он запаял в герметичную капсулу и похоронил поглубже в себе, в своих снах и мечтах, пока этот чертов археолог — любитель подбирать на дороге то, что плохо лежит — не раскопал. Не обольстил.       Не влюбил в себя; так скоропостижно, неосторожно. Быть может Варка зря драматизирует, но на то, чтобы привнести ясность в ситуацию он все же имеет право; тем более, когда предмет его воздыханий — один альв, весьма далекий от бренных чувств.       Архонты.       Угораздило же.

✦༺༻✧༺༻✦

      Талия у него размером с магистрову ляжку: вот насколько Флинс точеный и маленький. Будь его воля, Варка бы только сидел и смотрел, не прикасаясь, но потрогать тоже хочется — и Варка трогает, приобнимает за плечи, едва они скрываются в комнатке на втором этаже. Время от времени Кирилл снимает ее, когда задерживается в Нашгороде: теплое укромное гнездышко, где одному-то не продохнуть, а вдвоем и подавно. Переступив через порог, магистр едва успевает наклониться, чтобы не пробить потолок головой.       Опять.       Чертовы кукольные проемы в кукольных домиках.              Кирилл улыбается — почти незаметно, вполоборота — и закрывает дверь. А когда разворачивается, Варка рассматривает его столь пристально, что ратник удивляется: приподнимает брови, поправляет одну из своих длинных прядей. Это его скрытный жест — поправить волосы, — когда удивлен или раздумывает, Варка давно заметил: Флинс либо соскальзывает по ним пальцами, либо накручивает прядь на палец.       Почти кокетливо.       И очень мило.              Потерзав немного свои волосы, Кирилл отворачивается:       — Вчера ты спрашивал про мой плащ… — Произносит, дергая скрипучей задвижкой; приходится немного налечь на дверь, чтобы щеколда защелкнулась. — Мол, как я надеваю его и как снимаю.       — Разве? Не помню.       Варка сидит на краю кровати. Благородный рыцарь с руками верзилы и сердцем праведника, он рассматривает Флинса с несвойственными ему робостью и смятением: такими непривычными, что пересыхает в горле. Беглая мысль о пиве (или о чем покрепче) щекочет мозги; у Варки уже по инерции — подумать об алкоголе, когда нервничает. Дрянная привычка, хотя Кирилл бы поспорил: единственный из всех. Он ведь не как обычно.       И он — не другие; не другие люди, альвы, истории, драгоценности и способы огранки, для каждой души — своя уникальная.       Это Варка хорошо уяснил.              Развернувшись, Флинс заводит руки за спину. Приваливается к двери и выдыхает, слегка наклонив голову:       — Думаю, я лучше покажу один раз, чем ты тысячу раз спросишь.       — Что же, теперь твоя очередь находить предлоги для нахождения со мной наедине? Один-один, Флинс?       Кирилл молчит. Улыбаясь, он застывает посреди прижимистого жухлого света, порожденного несколькими светильниками. Расставленные по периметру, они вычерчивают изумительный купол, в котором тень ратника вырастает над ним — и Варкой — в несколько раз. Точь-в-точь хищный зверь, монстр, хтоническое существо из готического рассказа, готовое распахнуть пасть. На миг Варка лишается дара речи.       Флинс перед ним совершенен, а магистра пугает любое совершенство, ведь оно легко может оказаться обманчивым. Словно мираж в пустыне.       Несбыточная мечта о глотке воды, когда вокруг сплошь засуха, тоска и разруха.              — Смотри.              Флинс неторопливо расстегивает ремни на воротнике плаща: один, второй. Вальяжно вытаскивает их, не сводя глаз с магистра, и ослабляет ворот. Выросшая под потолком тень, гигантская и сумрачная, двигает локтями в такт; складываясь и разгибаясь, она напоминает диковинную фигурку наподобие той, которую можно сложить из пальцев. Складываешь их, подставляешь под лампу, а дальше уже дело техники, ракурса и фантазии; захочешь — увидишь волка, захочешь — птицу; захочешь — не увидишь ничего, либо же заметишь нечто мистическое, бесформенное, чарующее.       И Варка видит. Не моргая, он наблюдает за тем, как Кирилл расстегивает бесчисленные пуговицы и застежки, как раздвигает короткие полы — те, что до середины груди — и демонстрирует темно-синюю подкладку.       — Отвечая на твой вчерашний вопрос, то верх отстегивается. А под ним нечто вроде длинного пиджака, только без лацканов.       — Признаться, я совершенно не помню, о чем спрашивал…       — Ты был пьян.       — Как и ты.       — Я? — Ратник ухмыляется, подойдя ближе. — Ни в одном глазу, господин рыцарь.       Теневая махина сдвигается следом; искривившись, она протягивается вдоль стены, пола, потолка. Изувеченный зверь тащит потрепанную шкуру вслед за Кириллом: таким изумительным и неприлично красивым, что Варка, шумно сглотнув, протягивает к нему руки. Громадные лапы он кладет на аккуратную талию, оглаживает ее, почти сомкнув вместе большие пальцы, и гладит корсет.       Гладит две мелкие пряжки, два тонких черных ремня; гладит обворожительный изгиб и стекает ладонями ниже, приближая Кирилла к себе.              — Так нравится вот эта часть… — шепчет, просовывая пальцы в вырез на бедре. — Напоминает дамское платье.       Варка протаскивает ладони дальше, щедро сминая мелкий зад. Ткнув подбородком в грудь Флинса, он улыбается:       — Ты очень красив, ты в курсе?       Флинс пихает его в лоб основанием ладони:       — Ты преувеличиваешь.       — Отнюдь.       — В таком случае мне приятно слышать комплимент от тебя трезвого.       — Ах, и снова он бьет по больному — не в бровь, а в глаз…       Прикрыв рот кулаком, Флинс тихо смеется. Расщелина вечно зимующей ночи, откуда он родом, немного подтаивает, впускает в себя пригоршню горчичного света, а Варка заново влюбляется в того, в кого влюбился, кажется, еще вчера.       — Я ответил на твой вопрос, господин магистр?       — Более чем, — мурлычет ему в грудь. Приподняв лицо Варки, ратник бросает взгляд сверху вниз:       — Ты можешь продолжить.       Его голос — бархатная ткань, прошитая стальными стежками повелительных ноток:       — Можешь раздеть меня, если хочешь.       Прикажи он ему сесть на колени, Варка бы сел; прикажи он задрать руки, чтобы Флинс мог их связать, или закрыть глаза — чтобы он завязал их, — Варка бы сделал все, что тот пожелает. Не в этой ли страшной, вмиг обнажившейся привязанности кроется та самая способность любить, которую Варка замуровал давным-давно?       — Хочу…       — Тогда не медли.       Не в этом ли восхищении, в этом неуклюжем волнении прячется то сокровенное, что обычно опасаешься подпустить слишком близко? Знаешь ведь, что порежешься, что обожжешься, но все равно тянешь пальцы к нечто пронзительному и неуловимому; опасному и в то же время завораживающему. Хрупкому и в то же время способному раскроить ладонь; смотря как повезет и под каким углом войдет под кожу невесомый стилет. Пустит ли знатное кровопускание или обойдется парой капель крови?       Выпьет ли досуха или все-таки пощадит, напоит да отпустит счастливым?              Вот поэтому Варка ни в кого не влюблялся.       Поэтому шесть процентов его пивных посиделок оканчивались сексом без обязательств и последующих свиданий. Поэтому он не преувеличивал, сравнивая себя с ветром свободы, потому что не хотел эту свободу терять; это его натура, его привычка, его образ жизни, но кому какое дело, если он рано или поздно угождает в капкан?       Ночная птица цепко хватает мелкими коготками, вжимается в него крепко-крепко, — а кто говорил, что любовь следует выпивать залпом и лишь в дистиллированном виде?       — Ощущение, будто бы мы знакомимся заново.       Кто говорил, что любовь — это только восторг, только доверие и только счастье?       — Тогда позволь представиться: Кирилл Чудомирович Фл…       — Умоляю, не надо, — улыбается Варка, мазнув губами по бледной щеке. — Голова пухнет, когда ты представляешься полным именем.              Тень позади Флинса напоминает плащ, брошенный на спинку кресла. Рваными уголками она прижимается к стыку стены с потолком и искривляется, едва Кирилл тянется к приоткрытым губам напротив.       Целует их. Улыбается и целует; кладет руку Варки себе на бедро, накрывает своей и просовывает под вырез, который магистру так нравится. Неторопливо вылизывая скользкий язык, Кирилл опускает свободную руку вдоль жаркой шеи: сплошь шрамы, шрамы, шрамы; целый полигон припухлых белых борозд. Завороженный, Кирилл ласково оглаживает каждый.       Нежно царапает, давит ногтем. Водит подушечкой пальца туда-сюда, тактильно запоминая оригинальные изгиб и форму, и мягко сдавливает горло магистра: широкое, необъятное. Даже двух рук не хватит, чтобы обхватить целиком.       Судорожно выдохнув, Кирилл прижимается к обширной груди.       — Ты что же, флиртуешь со мной, Флинс?       Опускает правую руку, ласкает лоскутки заново наросшей кожи: теперь на щеке, крест-накрест. Кирилла пленят эти несовершенства, эти отметины, не претендующие на звание чего-то изысканного, но даже в их рваной, грубой несуразности есть особый шарм. Особый лоск.       Наглая, вопиющая правдоподобность: одновременно отталкивающая и притягательная.       — Ты только сейчас догадался?       — Нет, но… — Варка закусывает губу, просовывает ладонь глубже под вырез на черном подоле. — Я правда могу продолжить?       Усмешка.       — Можешь.       И тяжесть невидимого ошейника, который защелкивают на шее Варки; не для того ли Флинс сейчас к ней примерялся? Поглаживал, царапал, даже легко придушил, просовывая язык глубже в чужой рот.       И кто только учил его так целоваться…              Нахмурившись, Варка кропотливо расстегивает мелкие пуговицы. Стаскивает многослойный ансамбль с плеч, хватается за ремешки на корсете и вдруг замирает, взглянув исподлобья:       — А если я захочу зайти дальше?       — Заходи, но осторожнее. — Ухмылка становится шире, клыкастее; альв наконец обнажает клыки, белые и острые, и давит кончиком языка на верхний правый. — Не мне тебе говорить, что ночи в этих краях весьма туманные.              Вязкий шепот рассекает щелчок пряжки; корсет ослаблен, свален к ногам. Туда же отправляется тяжелый плащ; провожая его взглядом, Варка принимается за рубашку: серую, как мышиная спинка.       Неторопливо, соприкасаясь костяшками с его шеей, грудью, торсом… Варка выуживает пуговица за пуговицей, нетерпеливо сглатывая. Хмельная слюна шпарит язык и глотку. Магистр закусывает губу, прослеживая движение кадыка под алебастровой кожей — Кирилл сглатывает вместе с ним — и едва не пикирует на финальных виражах, в последний момент с трудом выровнявшись.       В опасной близости от земли он выпрямляется, проплывает параллельно смертоносной плоскости; достаточно на сегодня падений, достаточно переживаний, драмы и подпорченного настроения — уже перегруз. Для Варки такое несвойственно, но и для Флинса несвойственно задирать нос, дуться и обрастать мнимой корочкой льда.       Архонты.       Как много им еще предстоит узнать друг о друге.              Покончив с застежками, Варка задерживает дыхание; медленно разводит рубашку в стороны, проскальзывает руками под нагретую ткань. Ведет ими от пояса к груди, затем к плечам и шее, оглаживая гладкую кожу и скромный нарост мышц; и как только ратник умудряется бить так сильно — со своей-то запредельной хрупкостью? Очередная загадка, неясность, вопрос без ответа.       — Флинс?..       — Что?       Все между ними теперь полушепотом: сакрально, приглушенно. Притушенный свет, тени в полураспаде; Варка трезв, но видит его как будто в подпитии, как будто опьянен он не повышенным градусом, а прикосновениями, поцелуями Кирилла, который замирает перед ним бескровным монументом.       — Однажды ты сказал, что чувствуешь со мной себя так, как ни с кем больше. Мол, со мной тебе проще, что я тебе нравлюсь… ты ведь говорил тогда в романтическом ключе?       — Не слишком ли поздно ты интересуешься, магистр?       Ах, его излюбленное: ответить вопросом на вопрос. Вопросов теперь так много, слишком много, неприлично много, что у Варки вот-вот разовьется аллергия. Хохотнув, он прикрывает глаза:       — Лучше поздно, чем никогда.       И падает на спину. Флинс толкает его — ловко, почти не прилагая усилий, — и Варка обухом ныряет в матрас. Покачнувшись, тот тонко скрипит, подбрасывает по инерции массивное тело, которое с противоположной стороны придавливает пара узких бедер.       — Тогда позволь узнать: как люди признаются в чувствах? И как они понимают, что испытывают нечто особенное к другому?       Нашел кого спросить; Варке бы самому знать. Он пожимает плечами, кладет ладони на поясницу Кирилла:       — По-разному. Нет какой-то стандартной формулы, тут все сугубо индивидуально.       — Вот как…              Когда он смотрит сверху вниз — мягко, но при том покровительственно, — кровь будто течет в обратном направлении. Кирилл сказал бы ты преувеличиваешь, но Варка считает иначе. Своим ощущениям он доверяет — может, так и объяснить? «Когда руки дрожат от волнения, едва этот человек оказывается рядом», или «Когда внутри будто кровь закипает, а в голове черти что» — то или не то? Варке бы самому знать.       Потянув бегунок молнии на брюках ратника, магистр замедляется — почти до полной остановки:       — Ну а ты сам-то как думаешь? — Хрипит, хотя не хочется звучать хрипло в столь важный момент. — Что чувствуешь?       Ратник неопределенно ведет плечами. Наклонившись, расстегивает чужую ширинку (уже приловчился) и, не снимая перчатки, вытаскивает полувставший член. Растирает его большим пальцем, смыкает остальные и, скрыв Варку от источника света за шторкой длинных волос, целует магистра в уголок губ:       — Смятение, пожалуй. И симпатию.       — Симпатию?       Кивок. Все быстро становится таким липким, таким тесным.       Таким трущим: вплоть до каждой складочки, до фактуры перчаточной кожи, из-за которой складывается впечатление, словно с Варки живьем сдирают шкуру. Подогнув стопы, он закусывает губу и хмурится, вяло повиливая бедрами.       — И как же альв испытывает симпатию, позволь узнать?       Флинс насаживает кулак, едва касаясь губами шрама на щеке. Мажет по нему туда-сюда — без поцелуя — и проводит кончиком языка: нагло, резво. Он — без изъяна — вжимается в того, кто целиком из них сотворен; кто пересобран в бесчисленных сражениях, кто сотню раз возвращался живым оттуда, откуда не каждый вернется, и кто, такой крепкий и неподступный, надежный и покровительствующий, все-таки нашел в себе одну уязвимость.       И уязвимость эта хищно скалится ему, подобравшись вплотную:       — Как и доверие. — Флинс убирает руку, отстраняется сам. — И это очень приятное чувство, хочу сказать… куда приятнее одиночества, к которому я привык.       Варка молча наблюдает за ратником: за тем, как он берет его ладонь, как прижимает ее к щеке. Снизу его сдирает колючая неудовлетворенность; магистр жмурится, собирая разглаженную простынь в безобразные складки, но Кирилл и не думает продолжать — дразнится.       Изводит и дразнится, смазав острие своей похоти медовой улыбкой:       — Знаешь, немало вещей выводят меня из себя, но особенно я ненавижу две вещи: когда меня с кем-то сравнивают и когда трогают мои волосы. — Кирилл приближает обширную пятерню к губам, поочередно целует каждый палец. — Но тебе я доверяю, поэтому и просил вчера подержать за волосы. Ты первый, кого я попросил об этом.              Нет, это невыносимо: его лучистый взгляд, его горделиво задранный подбородок.       То, как он нависает над Варкой сияющим предзнаменованием, в чьем каверзном луче сгорают последние крохи самообладания. Невыносимо.       — Мне нравится, когда ты касаешься меня, и нравится тебя обнимать. — Покончив с поцелуями, Кирилл, не сводя глаз с магистра, покусывает шероховатые подушечки. Лижет их, кусает: одну за другой. — Нравится, когда ты снимаешь с них перчатки и кладешь перед собой… так и хочется сказать: господин магистр, не прячьте, пожалуйста, свои пальцы!       — Издеваешься…       — Я много драгоценностей повидал, многих людей повстречал, но ты, Варка... Тебе я мог бы довериться.       — Из-за рук?              Издевается. Ухмыляясь, кладет чужие пальцы себе на язык, утягивает их в мелкий теплый рот. Посасывает, не жалея слюны и укусов, и лижет, целует, грызет узловатые крепления фаланг. Их ширину, объем и витиеватые переплетения вен под кожей, — а еще шрамы, шрамы.       Шрамы.              — Из-за тебя.              И вынимает, чуть высунув язык. Варка еле сдерживает стон.       Собирается было уложить Кирилла на кровать, но не в силах подняться; падает обратно на спину, жмурится и выдыхает. Косится на Флинса — неужели тот провел какой-то ритуал? Неужели сделал что-то со своим синим пламенем? — и прикрывает глаза; нет, магия здесь ни при чем, ни при чем и огонек в его фонаре, в его ауре, ведь это всего-навсего самая обыкновенная человеческая любовь.       Одновременно пьянящая и отрезвляющая, иррациональная и возникающая как само собой разумеющееся. Одновременно нежная — и ненасытная, жадная до подробностей, до стыда, до нереальных ощущений, едва Флинс впервые за вечер роняет бедра, насаживаясь на чужой ствол.       Едва стискивает его изнутри, жадно протягиваясь.       Едва приподнимается на коленях, вдавливая светловолосую макушку в матрас, и едва обхватывает смуглое горло — столь страстно, что так и хочется шепнуть: «придуши меня, если любишь взаимно».