Not the day for a coup (he was too nice)

      Он никогда не украшал особняк ни к Хеллоуину, ни к Рождеству, ни к Новому году. Когда-то давно Том жил со своими приспешниками, просто потому, что находиться в доме никчёмного отца-маггла было до мурашек омерзительно — всё в нём напоминало о том, что он сам мог бы иметь когда-то давно, и единственным помещением в этом мрачном месте, которое ему тогда нравилось, была большая столовая: та самая, посреди которой он впервые увидел своих родственников, сидящих за большим столом, заваленным дорогой едой и заставленной серебряной посудой, в то время как он сам провёл всё детство в приюте. Однако в этом были свои преимущества. Том Реддл никогда до этого не праздновал что-то так, как праздновали те люди, которые временно его приютили, и вряд ли когда-нибудь устраивал бы подобные мероприятия, если бы жил один, поэтому оказаться в огромном Мэноре тех же Малфоев посреди сезона балов и светских салонов, было... Пожалуй, интересно. Не более того.       Захватив Министерство, жить с ними перестало быть возможным, потому что Реддлу нужен был такой статус, создать который парой драматичных речей и впечатляющих терактов невозможно — и отсутствие своего шикарного дома, какие были у всех хоть немного представительных семей, репутации не помогало, и, хотя ему блестяще удавалось выстраивать нужный образ, имея пару сотен галлеонов, верных приспешников и безграничную магию, этого было просто недостаточно. Ему нужно было нечто большее, намного большее, если он хотел владеть Британией.       Поместье Реддлов не подходило под описание настоящего магического дома так же, как его владелец не подходил под стандарты, но он правда старался сделать всё возможное, чтобы стать одним из них — и использовал всё своё обаяние и ресурсы, чтобы просто доказать, что он может сделать эту страну лучше. А тем, кто стоял во главе государства, его действия были не нужны. Поэтому он устраивал балы — те самые, которые сам ненавидел до глубины души, те самые, ради которых душу был готов продать, потому что только они могли заставить этих напыщенных индюков по-настоящему прислушаться к нему.       Что ж, он всегда умел добиваться своего. Спустя семнадцать лет после своего первого указа в качестве Министра Магии Магической Великобритании, Том Реддл добился практически всего, чего только мог желать — по крайней мере, ему больше не нужно было оправдываться перед ничего из себя не представляющими депутатами за отсутствие тупых украшений на фасаде отремонтированного Мэнора или аляповатой ёлки в гостиной.       Из всех праздников, Новый год он ненавидел сильнее других — возможно, потому что не любил думать о том, как быстро течёт время, хотя его жизнь и не могла оборваться, как бы часто он ни попадал в неоправданно опасные ситуации или был целью террористов, называющих себя преемниками Дамблдора — этого глупого, выжившего из ума старикашки, считавшего, что любовью можно победить всё на свете. Что ж, чем-чем, а любовью его наследнички Тома свергнуть ещё не пытались.       Министр немного печально хмыкнул, следя за тем, как минутная стрелка часов ползёт к двенадцати ночи. Как же он, чёрт возьми, устал. Этот год был таким же, как и последние пятнадцать, и это однообразие ему пиздец наскучило, но уйти сейчас — означает оставить страну (ту самую страну, которую он и правда любил, любил больше, чем что-либо ещё) на растерзание террора и глупых детей членов так называемого "Сопротивления", легко ему сдавшегося, как только Великий, сука, Альбус Дамблдор погиб, символично сброшенный одним из своих названных друзей с самого верха Астрономической башни. Том наливает в стакан со льдом ещё немного виски, динамично напиваясь в полном одиночестве — только чтобы отдать дань привычке, ну и по доброй традиции тоже, конечно. Он ушёл из здания Министерства минут двадцать назад, до Нового года ещё целый час, а он уже смертельно скучает.       Дверь в кабинет громко распахнулась. Том даже не поднял взгляд на человека, ворвавшегося в его поместье так поздно праздничной ночью, продолжая пусто наблюдать за всполохами огня в камине. Его волшебная палочка лежала где-то на столе, в ворохе бумаг и документов.       — Лорд Волдеморт, — удивительно, но Реддл не узнал чужого голоса. Он незаинтересованно встал со своего кресла, обитого каким-то неинтересным бархатом приятного оливкового оттенка с серебряными завитушками (он не имел ни малейшего понятия, как там они называются), который был выбран дизайнером по запросу "мне плевать, но пусть оно будет зелёного цвета". Чуть-чуть поклонился нежданному гостю.       — Боюсь, нас друг другу не представили, хотя мне льстит, что ты знаешь моё имя, — Том насмешливо салютует мальчишке, направляющему палочку ему в сердце дрожащими пальцами, стаканом с виски, слушая, как круглые льдинки в нём забавно стукаются то друг о друга, то о стеклянную поверхность, морозящую тонкие пальцы.       — Меня зовут... — Мальчишка мнётся, сжимая палочку слишком сильно, почти до деревянного треска, и смотрит огромными глазами, в которых отражается огонь (из-за чего Том никак не может узнать их цвет) прямо на Министра. — Я Гарри Поттер. Я пришёл, чтобы убить Вас.       Том делает большой глоток виски и отставляет бокал на свой письменный стол — дубовый, тяжёлый, с витиеватыми ножками и миллиардом тайничков, ящиков, о которых никто не знает и о которых он никогда никому не расскажет. Бархатисто смеётся.       — Ты? О, детка, не смеши меня, — он подходит чуть ближе, наблюдая за тем, как истерично чужая палочка следует за каждым его неторопливым движением. — Гарри Поттер. Кто бы мог подумать.       Мальчишке было не больше девятнадцати — а может ему и шестнадцати не исполнилось. У него были слишком растрёпанные волосы, слишком мешковатые джинсы, в явно маггловской манере болтающиеся на самых бёдрах, и слишком испуганные глаза. Зелёные. Жаль, что не карие — слишком уж на оленёнка под светом фар машины похож, такого даже в Азкабан жаль будет отправлять, — немного болезненно думает Том, подходя слишком близко — чужая палочка уже упёрлась ему в грудь, и, что ж, если бы он немного наклонился, мог бы уткнуться лицом в эти совершенно невозможные волосы.       — Гарри, — он грубо провёл ладонью по его лбу, убирая пушистые прядки, закрывающие кожу, и с насмешливой нежностью дотронулся до бордового, почти что чёрного шрама, больше напоминающего молнию, чем обычную царапину. — И тебе совсем не страшно умереть?       — Вы не поняли, — мальчишка напряжённо поднимает взгляд прямо на Министра, как будто бы вовсе не чувствует подавляющей силы, исходящей от него. — Я пришёл сюда, чтобы убить Вас.       Том отходит ровно на три шага назад, прежде чем раскатисто рассмеяться, с чистым восторгом наблюдая за мальчиком, так смело направляющим покоцанную палочку ему в сердце и смотрящим так невинно ошарашенно — он ещё не знает, в какое безумие Лорд Волдеморт готов повергнуть себя и мир вокруг, когда дело касается его.       — Гарри, детка, ты просто прелесть, — наконец говорит он смахивая воображаемую слезу. Поправляет кудрявую прядь волос, уже затронутых сединой. Улыбается.       — Я... — Он не находит, что сказать, но ему и не нужно, потому что Лорд Волдеморт уже находит его очаровательным. — Я пришёл исполнить пророчество.       У него в глазах испуганное замешательство и отблески от камина пляшут чертятами. Губы пухлые, но все искусанные, ободранные, неаккуратные, и щёки тоже мягкие, персиковые: то ли от освещения, то ли это у него просто оттенок кожи такой, тёплый, совершенно летний, ярко контрастирующий с пальцами Реддла, смотрящимися на нём совершенно инородно, некрасиво, хоть и эстетично — просто не совсем правильно. У него на подбородке слева крошечный шрам — как кошачья царапина, — но тот, что на лбу, приковывает внимание сразу, если увидеть даже те пару миллиметров, что не закрывает чёлка.       — Пророчество, — он щедро наливает в стакан ещё несколько глотков алкоголя, задумчиво перекатывая ощущение горячей горечи во рту. — И ни один не сможет жить спокойно, пока жив другой... Об этом тебе, значит, рассказали, да?       Гарри неуверенно кивает в ответ, не опуская палочку и находясь в том самом напряжении, возможном только во время государственной измены или покушения на чужую жизнь. У Поттера джекпот — у него всё сразу.       — Детка, дай-ка мне свою руку, — улыбка Министра не вызывает у него совершенно никакого доверия, и он лишь крепче сжимает палочку в трясущихся руках, хмурясь и неуверенно смотря на лёд, методично стукающийся о стекло и беспорядочно плескающийся в янтарной жидкости.       — Зачем? — И снова смотрит своими огромными оленьими глазами, даже не пытаясь сбежать. Том уже и сам не понимает, почему не может просто взять свою палочку и пустить наглому мальчишке кровь, или не так: пустить по венам серебро, увеличить крошечные частицы-ионы в несколько раз и наблюдать, как он будет корчиться на земле от боли, придавленный силой гравитации и тяжестью драгоценного металла под собственной кожей.       — Когда Министр говорит тебе что-то сделать, ты не спрашиваешь зачем, — он бросает стакан куда-то в стену, и он разбивается. Кинематографично. Растерянно громко, и как будто бы постановочно, специально для шоу. — Ты просто даёшь мне свою ёбанную руку, детка. Хорошо?       Том любит кричать. Так, чтобы довести жертву до истерики, чтобы у новой (шестой за месяц) секретарши губы, ярко-красным намалёванные, задрожали, и глаза заблестели не от кайфа или травки, а слёз, чтобы бедная бариста в четвёртый раз переделывала ему кофе, всё ещё недостаточно горький, поджимая губы и бросая отчаянные взгляды на часы, потому что она не может просто так встать и уйти со смены, чтобы эти придурки в Аврорате выпрямляли спины и замолкали, как только он проходит мимо них после очередной планёрки. Орать на Гарри Поттера — его новое guilty pleasure. Ему горячо становится от одной мысли о том, как он прямо перед ним скукожится, посмотрит в пол и эти свои пухлые губы, на которые даже смотреть невозможно, начнёт кусать, но Том держится — говорит спокойно, только чуть-чуть ядовито, почти по-змеиному шипя, потому что почему-то уверен, что такой, как Поттер, и парселтанг поймёт (и простит).       Гарри не реагирует. Упёртый, чтоб его.       — Я непонятно выразился? — Он натянуто улыбается, и в один шаг преодолевает разделяющее их расстояние, наблюдая за тем, как Гарри неловко взмахивает палочкой. Рукой отводит удар, предназначенный ему, в сторону, и книжный шкаф разлетается вдребезги. Хмыкает.       Гарри растерянно наблюдает за тем, как палочка выпадает у него из рук и стукается о дубовый паркет. Опускает руки по швам, потому что лишился своего единственного оружия, и очень упорно выдерживает зрительный контакт, только бы не подчиниться, потому что Том Реддл — законченный психопат, так ему говорили родители, друзья и некоторые преподаватели, по секрету, конечно же, запёршись в крошечной гостиной их уютного домика в Годриковой Впадине, где у стен нет ушей: только витиеватые контуры рисунков на живых обоях и бесконечные рамки с колдографиями.       Палочка прилетает прямо ему в руку. У него глаза ясные, совершенно не пьяные — и не безумные, скорее просто спокойные, внимательные. Таким взглядом змея могла бы наблюдать за истеричными движениями своей жертвы — с такой же опасливой смиренностью жертва смотрела бы в её глаза. Том задирает рукав черного худи, обнажая худую руку с яркой веной, вьющейся по бледной коже бирюзовым движением неизбежной жизни — он не привык к этой чистоте, у всех, кого он видит день за днём, на запястье вместо узоров вен и течения живой крови одна лишь змея: черная, угрозой рисующаяся на светлой коже живой, шевелящейся чешуей. У Гарри Поттера — ничего.       Он проводит по коже палочкой, оставляя длинный, неровный порез — неглубокий, так, крошечную царапинку, такую могла бы домашняя кошка оставить, устав от ласковых рук хозяина, но никак не легендарная палочка, леденящая кожу и леденящим страхом окутывающая неугодных. Гарри смотрит напряженно, не отрываясь от тонкого узора расползающейся по венам крови и краснеющей кожи вокруг царапины, но не смеет вырвать руку из чужой хватки, потому что сегодня в роли неугодных он сам. Впрочем, Волдеморт сам отпускает его. Закатывает рукав белой рубашки на правой, и Гарри резко отшатывается назад.       По льду чужой кожи расползается вязкое красное пятно, пачкая белоснежную ткань и капая на отполированный паркет крошечными жемчужинками неиронично красного цвета.       — Полагаю, об этом они забыли упомянуть. Теперь ты видишь? — Движением палочки грубо залечивает тонкую царапину на чужой руке, и рана на его собственной также медленно затягивается, срастаясь по рваным швам у него на глазах. — Думаешь, я бы позволил тебе жить, не обезопасив себя?       Вопрос риторический, но Гарри все равно хочет что-то ответить — отчаянно, болезненно, немного потерянно.       — Однако мне бы хотелось посмотреть тебе в глаза, прежде чем ты меня убьешь, — он заинтересован, потому что его никогда ещё не пытались убить так неумело, и в этом есть какая-то прелесть. — Жаль, конечно, никакой больше игры в квиддич. Я слышал, ты был капитаном команды?       Гарри смотрит на него совершенно ошарашенно, буквально пялится своими огромными зелёными глазами, слишком внимательно, просто потому что не знает, что на это можно ответить.       — Я должен убить Вас, — как-то неверяще произносит юноша, безвольно смотря на Министра и не смея даже палочку с пола поднять. Том улыбается, медленно садясь обратно в кресло и не спуская взгляда с Поттера. Он прекрасно знал Лили и Джеймса, и они не выглядели, как люди, готовые отдать жизнь своего ребёнка за призрачную надежду на какое-то мутное будущее, только в их воображении и существующее, поэтому стоящий перед ним мальчишка вызывал недоумение, граничащее с подозрительным чувством обмана.       — Пожалуй, — он щёлкает пальцами, вызывая домовика (ещё одна крошечная деталька, дополняющая образ и синонимичная власти, которая помогла ему стать тем, кем он был теперь) и взглядом указывая ему на разбитый бокал, хотя мог легко поднять и починить его сам.       — Но тогда я тоже умру? — Спрашивает с огромными от ужаса глазами и немного дрожащими пальцами, сжимающими и разжимающими ткань безвкусной маггловской одежды, смотрящейся на нём совершенно нелепо.       — Получается, так, — Том пожимает плечами, поднимая гранёный стакан, отражающий свет камина через безвольные шарики льда, наполненный огневиски. — Будешь лежать прямо на этом полу и думать о том, какую жизнь мог бы иметь, если бы не решился на государственную измену, хотя, боюсь, та боль, которую ты почувствуешь, не позволит тебе даже имена родителей вспомнить.       Гарри стремительно бледнеет, но смело хмурится, явно обдумывая все варианты, потому что человек перед ним не пытается его убить, не пытается отговорить от убийства или даже просто успокоить, он всего лишь уверенно забрасывает его жестокими фактами, подтверждёнными фантомной болью в правом запястье и царапающим сознание ощущением беспомощности. Как он мог на такое пойти?       — Без возможности вернуться домой или отправить Патронус своей девушке, — он делает меланхоличный глоток, посмотрев в чужие глаза как-то не совсем правильно, как будто бы сквозь него. — Джинни, да? Конечно, для кого-то ты станешь героем, спасшим Магическую Британию от Великого и Ужасного меня, но остальные? Что ж, боюсь в большинстве своём они даже не узнают о тебе или, напротив, узнают, но как о пешке Оппозиционного движения.       — Но я должен… — Уже не так уверенно начинает мальчишка, поднимая палочку с пола и взгляд на врага.       — Что, детка? Убить меня? — Он улыбается, потому что слышал эту фразу уже раза три, и с каждым она становилась только смешнее. — Посмотри на себя, Гарри: ты как испуганный зверёнок, по ошибке забредший в хижину к охотнику, мечешься и храбришься, и это могло бы быть забавно, если бы не твоя глупость.       Из этой комнаты нужно бежать. То, с каким непоколебимым спокойствием Министр сидит в своём кресле, пугает уже не понарошку, потому что этот человек может убить его, пальцем не пошевелив, а он в ответ даже моргнуть не успеет, потому что деревяшка в его руке против Реддла бесполезна, и его невозмутимость, застывшая на кончике волшебной палочки врага и оставшаяся лишь номиналом на маггловской банкноте в кармане джинсов, медленно растекается по комнате дымом от химического оружия, а у него не то, что противогаза, у него даже платка обыкновенного нет.       У стен здесь нет цвета — только уши и бесчисленные шкафы с книгами, один из которых уже разрушен, но Том не пытается его восстановить, ему как будто бы и вовсе плевать на разрушения, потому что он сам из разрушений состоит: Гарри об этом слишком многое слышал, чтобы не верить на слово, однако Министр не похож на монстра. Отнюдь, ему на вид не больше тридцати пяти, его возраст только редкие седые пряди выдают, да крошечные морщинки, в уголках глаз скопившиеся — и всё равно эстетичные, как будто бы без них его лицо больше было на посмертную маску похоже, а не настоящего человека, и все стандарты-мысли-установки при взгляде на него рушатся, потому что Министр Магии не был тем монстром, которым Поттера с детствами пугали. Более того — он почти что был чем-то противоположным.       В его манере держаться было что-то не от аристократии, но того самого среднего класса, ещё способного устраивать Великие революции и разрушать монархии изнутри, через несколько лет становясь самым настоящим образцом одной из них — такой же абсолютной, просто с замашками чуть более простыми, без пафоса и бессмысленности, наполненной образами не античной красоты, но уродства войн, жертвами которых они когда-то стали, и Гарри нравилось видеть в фальшивой приторности чужого тона эту жёсткость, привычную и принятую среди народа.       — О, Гарри, ты глупец, — совершенно спокойно вздыхает мужчина, наконец возвращая своё внимание мальчишке, не посмевшем сдвинуться с места. Огонь в камине мерно потрескивал. — Дорогуша, я в этот камин не по приколу пялю, я пытаюсь дать тебе время убежать.       — Тогда, я… Пойду? — Он нахмурился, поймав смешинки в чужих глазах в стеклянном отражении раскалённой поверхности, отделяющего исчезающие в всполохах пламени поленья от красивого ковра перед ним. Делает неуверенный шаг в сторону выхода.       — Поздно, — коротко отрезает мужчина, и дверь захлопывается у Гарри за спиной: холодно, с тем самым колебанием воздуха, больше ветер напоминающим, чем что-то иное. — У меня сегодня всё-таки день рождения, ты знаешь об этом?       Министр лениво поднимается, небрежно отставляя почти полный стакан на стол. Ему плевать.       — Ну конечно знаешь, — не даёт возможности ответить на свой вопрос, только улыбается своей жутковато приветливой улыбкой, перекидывая палочку из руки в руку. — А знаешь, что принято дарить на день рождения, Гарри?       Гарри застывает, наблюдая за ледяным волшебством в чужих руках и не умея слова сказать, потому что человек перед ним не побоится боли, причинённой странным проклятием, расползшимся по его лбу и не позволяющим причинить ее. Вспоминается то, как легко этот же самый человек перед ним показал огромную рану, расползшуюся по его руке от крошечной царапины у Гарри на запястье — рукав белой рубашки всё ещё был запачкан кровью. Том видит чужой взгляд и смешливо расстёгивает верхнюю пуговицу — в помещении становится жарко.       — На день рождения принято дарить подарки, — растягивает губы то ли в оскале, то ли усмешке, не дождавшись ответа от нежданного гостя. — Не знал, что твои родители так плохо тебя воспитали. Может, мне стоит им позвонить?       — Нет! — Совершенно внезапно реагирует Поттер, и тут же тушуется, чуть скукоживаясь под чужим внимательным взглядом.       — Ну конечно нет, — протягивает Том, наклоняя голову к плечу и играясь с палочкой. — Бедные Лили и Джеймс не знают, что малыш Гарри решил поиграть в героя. Жаль будет, если их год начнётся с такой плохой новости, не правда ли?       — Вы меня убьёте, — совершенно спокойно констатирует юноша, опуская руки во всех возможных смыслах и смотря в глаза Лорду Волдеморту.       — Какая же ты прелесть, Гарри, — с ласковой иронией, почти нежным пренебрежением. Щёлкает пальцами и указывает эльфу на парня. — Налей нашему гостю виски с колой, где-то в соотношении один к девяти, у него выдался непростой день. Лет-то тебе сколько, детка?       — Семнадцать, — смотрит уверенно, почти с вызовом.       — И давно тебе семнадцать? — Улыбается Том, чокаясь бокалом виски о холодное стекло с ещё немного пузырящейся колой, и по комнате разносится праздничный звон, как на застолье под самый Новый год, перед отсчетом, только здесь он совсем неуместен, потому что часовая стрелка только-только пробила пятнадцать минут двенадцатого.       — Полгода как, — он делает осторожный глоток, не до конца уверенный в том, что в напиток не подмешен яд, пока Том смешливо наблюдает за чужими скованными движениями — ёжичек с зелеными глазами в таком же зеленом кресле скукоживается и убирает иголки.       — Что ж, поздравляю, ты почти самый юный террорист, попытавшийся убить Министра, — он подпирает голову рукой, незаинтересованно наблюдая за одинокими языками пламени в уже догорающем камине. — Самой юной было семнадцать и два месяца.       Гарри не знает, зачем ему эта информация — ему бы сейчас не в этой жуткой комнате сидеть, панически оглядываясь и пытаясь выцепить взглядом хоть что-нибудь, за что удержаться можно, а тащиться с родителями на скучнейший бал в Министерстве, тупо и совершенно бессмысленно поддерживая пустой диалог с детьми аристократов, у которых в заднице золотая ложка и в позвоночнике какая-то палка (спасибо, не волшебная), потому что не может чисто физически человек такую осанку иметь.       — Кстати о бале, — невпопад говорит мужчина, продолжая смотреть на Гарри. — Не хочешь составить мне компанию? И перейди уже на ты, не такой уж я и старый.       — Как ты узнал, о чем я думаю? — Переходит, не задумываясь. Для него говорить на «ты» привычнее, чем ходить, потому что он половину жизни провел с маггловской шпаной и крёстным, что в обобщении одно и то же с крошечной разницей в виде волшебной наркоты (потому что то, что называют пыльцой фей магглы, в сравнении с настоящей — хуйня) вместо кокаина.       — Малыш, мне даже в голову тебе залезать не нужно, я буквально слышу каждую твою мысль, — залпом опрокидывает в себя оставшуюся жидкость и легко поднимает на ноги, стряхивая напряжение с кончиков пальцев.       — Бал начался полчаса назад, — пытается отмазаться, потому что прийти на подобное мероприятие с Министром Магии — это не то, что можно оправдать банальным «в дверях столкнулись».       — Как здорово, что я Министр, не правда ли?       У Реддла нет ни тормозов, ни силы трения, ни законов физики в общем. Его движение бесконечно, его остановить невозможно, но и начальную энергию сообщить также нереально, потому что он знает лучше, чем кто-то ещё. Он никого не слушает, в то время как его самого слушают все — и слова против сказать себе позволить не могут, потому что он слишком опасен, и Гарри думает о том, как невероятно ему повезло, что министр не может причинить ему вреда, потому что, если бы мог, лишил бы жизни сразу же.       Они появляются на балу совсем не так, как положено, но Том может себе это позволить. Улыбается одним изгибом чрезмерно тонких губ. Глаза у него серьёзные, с красноватым отливом, он шутливо называет Гарри "деткой" на глазах у Аврората и по-хозяйски кладёт руку ему на талию, не позволяя ускользнуть из-под слишком назойливого внимания неизвестных (однако, конечно, знакомых в лицо) ему людей, чувствуя чужое намерение без надобности залезть в чужую голову и образумить, потому что всё и без того слишком очевидно. Время вокруг не замирает, оно рядом с Министром наоборот несётся как будто бы слишком быстро, минутами застывая крошечными шрамами-полумесяцами от ногтей у Гарри на ладонях. Шрам жжётся и противится каждому слишком резкому прикосновению.       Они не танцуют — спасибо хоть за это — но Том постоянно инициирует раздражающий физический контакт, чтобы кожа натиралась до прозрачных следов на запястьях, оставаясь у самого Реддла продолговатыми царапинами, скрытыми рукавами идеально отглаженной рубашки — такой, что Поттер чувствует перманентный стыд на своих щеках из-за не самой презентабельной толстовки и чёрных джинсов, потому что он совершенно точно не думал одеваться нарядно, проникая в чужой особняк с целью совершить ебаный государственный переворот.       До нового года (прям как у ABBA, с маленькой буквы, потому что лично для Тома этот праздник ничего не стоит и не значит — сложно думать о быстротечности жизни, когда ты бессмертен) остаётся три минуты, и все вокруг к чему-то готовятся, в привычной суматохе разливая шампанское по бокалам и о чём-то перешёптываясь. Он хватает Поттера за руку и уводит в свой кабинет незамеченным, обезличенным, обесцвеченным.       Целует его под бой часов и восторженные, приглушенные крики толпы откуда-то из большого зала и коридоров, потому что они наверняка устроили очередное нелепое шоу с множеством фейерверков, огня и пошлости в воздухе-атмосфере, целует до бледности горящих щёк и болезненного раздражения, целует с унизительной насмешкой и нежностью, наслаждаясь громким гулом звенящей тишины и пустотой в голове.       — Я рад нашей встрече, Гарри Поттер, — опирается бедром о письменный стол: идеально убранный, где каждая бумажка на своём месте и ручки разложены по алфавитному порядку фирм, производящих их. — И я буду польщён, если ты сможешь меня убить.       Гарри смотрит огромными, ошарашенными глазами испуганного оленёнка, всё ещё раскрасневшийся и растрёпанный, и делает два шага назад.       — Не сейчас, конечно, — усмехается Том, лениво разглядывая зачарованное окно с вечным видом на заснеженный Лондон. — Приходи снова годика через четыре, хорошо? Я буду тебя ждать.       — Почему? — Насилу выдавливает Поттер, почти истерично стирая чужие прикосновения со своей кожи.       — О, детка, — он легко отталкивается от деревянной поверхности и в два шага преодолевает разделяющее их расстояние, легко проводя ребром ладони по чужой щеке. — Мне скучно, но ты ещё слишком мал, чтобы бросать мне вызов или понимать, о чём я говорю. Подрасти сначала.       И он легко выпускает Поттера из своих когтей, во второй раз в жизни позволяя ему жить дальше. Дотрагивается до своих губ и почти незаметно вздрагивает, потому что кожа обгорела и растаяла: жаль, что не буквально. Голова болит. Он наливает в гранёный стакан со сколом виски, который хранит в одном из бездонных ящиков своего кабинета в Министерстве, потому что не готов нарушать традиции, выстраиваемые им самим десятилетиями и ещё немного потому, что Гарри Поттер того не стоит — по крайней мере он раз за разом себя в этом убеждает. Закатывает рукав рубашки и смотрит на оставшиеся от его собственных агрессивных прикосновений, едва ли размазавшихся какими-то реальными следами по чужой бархатной коже, царапины, чуть-чуть кровоточащие и не по приколу возбуждающие. Невесомо проводит по ним кончиками пальцев.       — Ну что за прелесть этот мальчишка? — Сардонически спрашивает у пустой безразличности холодного кабинета и отодвигает кресло, движением руки зажигая огонь в камине. Он будет с нетерпением ждать их следующей встречи, потому что это было (неиронично) самое лучшее начало нового года на его памяти.