О тени журавля и ее человеке

Хэйдзё, 1932       Тень появилась из ниоткуда. Ниоткуда — это значит настолько издалека, что описать невозможно, по крайней мере, сама тень не могла. Как тень может что-либо описать, если сама она — ничто, отпечаток другой сущности?       У тени были крылья, и она могла летать, она летела, кружила над четырехэтажным массивным зданием. На ещё три этажа оно уходило под землю, но тень пока этого не знала. Она кругами облетала его, то пикируя вниз, заглядывая в тёмные окна, за которыми грохотало и жужжало, то взлетая к облакам, подальше от шума и запахов железа, пороха и жгучих химикатов.       Внутри здания громыхнуло, и со стоящего неподалёку дерева вспорхнула стая воробьев. Маленькие и серые, они заметались вокруг тени, и она поняла: то, что происходит за дверьми — страшное.       Страх тень понимала. И вовсе не потому, что она была частью тёмной ночи и кошмаров под детскими кроватками. Это была совсем другая тень, её оторвало от породившего её существа, и, лишив опоры, вынесло за грани родного мира в другой. Она была живой, но не знала ничего ни о себе, ни о мире вокруг. Именно это её и пугало.       Тени должны тянуться вниз. Она же, подобно птице, каталась на ветрах, хотела изведать всё и вся. Это тоже её пугало — она выбивалась из правил бытия, а значит, не было законов, которые могли подсказать, как и кем ей быть.       На узкий балкон под самой крышей вышел человек. Он вынул из внутреннего кармана пачку скрученных вручную сигарет. Достав одну, повертел в испачканных чернилами и грифелем пальцах, но так и не зажёг. Он оперся на перила, опустив голову, словно его шею сжала стальная ладонь, принуждая выказать уважение флагу с алым солнцем. От него пахло бензином, серой и знакомым давящим страхом.       Тень спикировала.       Человек не заметил её. Его темные глаза были открыты, но смотрели в себя, в то, что заставляло его сжимать холодное железо балконного парапета и кусать пересохшие губы.       Она соскользнула вниз по стене и слилась с его тенью. Если бы человек обернулся, то увидел бы, что из его сгорбившейся спины выросли длинные крылья белого журавля. Но он только вздрогнул и поёжился, почувствовав призрачное прикосновение к лопаткам.       Мин Юнги. Имя прозвучало в топкой темноте его тени. Потяжелевшие плечи, бледная кожа и смотрящие внутрь глаза складывались в три слога. Крылатая тень вкусила его и нашла в нём сладость чернил на свежей газете и соль океанских волн. Ей показалось, что чем-то они похожи. А потому решила оставаться рядом с ним в надежде, что Мин Юнги найдёт для неё ответы. ***       Чтобы умереть быстро, нужно упасть с высоты, тогда висельник умирает от перелома шеи, а не от длительного мучительного удушения. Так Юнги милостиво объяснил капитан Ямада, когда того перевели руководить охраной Чосонского завода боеприпасов и вооружения. Очень полезная информация, так как Юнги понимал, что если окажется в руках Ямады, то умирать будет столько, сколько потребуется, чтобы честолюбивый капитан разузнал все имена и явки представителей временного правительства из Шанхая и манчжурских партизан разом.       Достаточно долго, чтобы Юнги разболтал то, о чём никогда не знал и знать не хотел.       Привязать веревку к балконной балке на четвертом этаже — этого хватит, чтобы шея сломалась? Юнги не решался попробовать только потому, что попытка могла быть всего одна. Если не удастся быстро сдохнуть, его снимут с петли и потащат на допрос, чтобы выяснить, почему многоуважаемый господин инженер так спешит проститься с жизнью под правлением небесного императора Хирохито.       Что бы он сказал, вернее, что он скажет, когда его будут душить, топить и избивать? Всё что угодно, лишь бы это прекратилось. Он не питал иллюзий насчёт собственной храбрости и стойкости, и именно поэтому мял в пальцах сигарету и искал способ быстро и незаметно умереть.       Сбежать.       Как карма рассмотрит подобное бегство? Какую жизнь отведёт ему в следующем перерождении? Сделает его мелким, никчемным, копошащимся в грязи кротом?       Разносящей заразу лысой крысой?       Юнги потёр шею, оставляя на ней черны отпечатки пальцев. Невидимая петля сдавливала горло, не давая вздохнуть.       Служить императору, отцу, семье, народу. Каждая догма сама по себе была абсолютной, но накладываясь друг на друга, они разом создавали спутанную сеть из жестокой борьбы за власть, в которой Юнги выделили слишком значимую для него роль.       Проще всего было выбрать то послушание, которое было внедрено в него с пелёнок — отцу. Уехать учиться в Лондон, получить профессию, с которой он сможет быть полезным империи, вернуться как собака на свист хозяина, но не домой, в усадьбу в Кэйдзё, а на север, в Хэйдзё, руководить инженерным отделом и разрабатывать ускоренное производство оружия.       Перечить отцу — уму не постижимо! Жаль, что ум не постиг, что это возможно, раньше, когда был на другом краю света. Но винить себя по всей строгости тоже не было бы справедливо. Там, в Лондоне, Юнги думал, что, вернувшись на родину, сможет учавствовать в строительстве железных дорог, проектировании электрического освещения в городах, он мог бы ходить с позорным клеймом чхинильпха, зная, что своими руками приносит благо в Чосон.       «Возвращайся, мы нуждаемся в твоих навыках» — гласила телеграмма.       И в Юнги оказалась та самая смесь наивности, слепоты, страха и надежды, чтобы расшифровать её таким образом, чтобы провести дорогу через два океана без угрызений совести, только чтобы они обрушились на него здесь, на заводе, ставшим тюрьмой для его тела и эшафотом, на который покорно взошла совесть.       Теперь ему было некуда идти. Юный инженер с острым умом и западным образованием был слишком ценным, чтобы с него спускали взгляд. Ему было запрещено покидать территорию завода без разрешения директора или капитана Ямады. Спускаясь в Хэйдзё, чтобы выпить в ресторане или просто посмотреть на жизнь, в которой нет грохота производства и эха выстрелов, он знал, что за ним всегда следили, он чувствовал это кожей на затылке и мурашками вдоль позвоночника. Такой строгий надзор вели не за каждым, но все же Юнги провёл четыре года на Западе, где он мог поддаться влиянию либеральных или ещё хуже — коммунистических взглядов. Да и прецеденты в его семье были.       Если бы ему хватило решимости отказаться работать на режим, выход был только один — через окно.       Юнги отвернулся от серого зимнего неба и города на горизонте. Не было в нём готовности распрощаться с жизнью, разменять её на ничто.       Он будет и дальше сидеть за чертежами, изображая муки творчества и внезапного отупения, так долго, как только сможет, чтобы не стать активной частью машины по производству смерти.       Тень под ногами внезапно встрепенулась, раздвоилась, словно на Юнги направили прожектор с противоположной от солнца стороны. Он пошатнулся, давя инстинкт упасть на колени и поднять руки со словами «я ничего не делал!»       Жизнь научила его осторожности. Он глубоко вздохнул, и раздвоенная тень пропала. Показалось. От страха всякое может померещится.       — Хватит меня пугать, — он прошептал, не то странной тени, не то самому себе. На балконе никого кроме него не было, и даже если бы был, чтения мыслей всё ещё находилось за гранью технологических возможностей. Его не за что было арестовывать. Перерыв на перекур подошёл к концу, пусть он и не щёлкнул зажигалкой. Впереди ждали еще семь часов работы. ***       Тень наблюдал. Его окружали одни мужчины, они говорили на языке жадности и власти, и Тень научился этому у них — он начал думать о себе в мужском роде, а так как у него не было и не могло быть имени, он думал о себе с большой буквы. Вот так: Тень. Он отличался от других теней тем, что мог думать, и тем, что был свободен, а не привязан к людям и предметам.       Но, похоже, привязанность была в природе всех теней. Этот тень от других не отличался и нашёл человека, к которому привязался. Он не мог ответить, чем Мин Юнги приманил его. Наверное, зияющей пустотой и раздробленностью, которые он так умело скрывал, когда не был один. По его лицу невозможно был прочитать ни одной эмоции, на любой приказ или требования он отвечал коротким «хай!», не стискивая зубы, опуская голову или сжимая кулаки. Такому человеку нужна была вторая тень.       Шли дни, и хотя Тень считал себя свободным, он не покидал Юнги, продолжая повсюду следовать за ним. По производственным цехам, где инженер, пачкаясь в мазуте, собирал и разбирал заевшие механизмы и хрипловатым тихим голосом раздавал указания рабочим с худыми чумазыми лицами. По коридорам, где, прислонившись к дверным косякам, курили начальники цехов и полицейские инспекторы в бурой форме. Тёмным пятном Тень располагался у него под ногами или на стене за его спиной, в тихом кабинете, где Юнги, сгорбившись, разбирал документы и бродил с линейкой и циркулем вдоль чертежей, и в другом кабинете, на этаж выше, где Юнги, вытянувшись в струнку, отчитывался перед человеком с тонкими усами, у которого в пальцах всегда был зажата горящая сигара.       Он не оставлял Юнги одного и в спальне — маленькой комнатке над чердаком, где не было ничего, кроме узкой кровати и железного шкафа. Там Юнги обнажал свое лицо, на искусанные губы ложились страх и усталость, он опускался на скрипящую кровать и прятал лицо в руках, словно чувствовал, что и здесь он не один.       Тень подумал, что Юнги желает скрыть свои чувства, всего себя даже от самого себя, но всё равно не уходил. Никого нельзя оставлять наедине с этим пожирающим ужасом, тем более такого, как Юнги.       Какого именно? Тень не нашёл для этого слов, но его это не тревожило. Очень долго он просто был, и ему было привычно чувствовать и знать, не подбирая для этого языка и чётких определений. Достаточно было уверенности в том, что его место — рядом. Несмотря на то, что он был не больше, чем отсутствие света, ради Юнги Тень старался стать противоположностью своего естества. Тянувшись за ним, он безмолвно повторял:       — Ты справишься, ты не один. Ты больше никогда не будешь наедине с невозможными выборами.       У него не было рта, а следовательно и голоса, но были крылья птицы, чьей тенью он когда-то был. Сливаясь с тенью Юнги, он расправлял их, чтобы его человек увидел, что ему дарована сила взлететь и оторваться от мира железа и пороха. ***       Юнги не был один, и это не паранойя. Он явственно чувствовал, что за ним наблюдают постоянно, даже в туалете, где и места для другого не нашлось бы. Следовательно, это всё же была паранойя, её посылы следовало игнорировать, чтобы не сойти с ума. Если начать ходить, подскакивая от каждого шороха и озираясь по сторонам, Ямада тут же решит, что Юнги задумал неладное, и объяснением, что его довело психологическое давление, будет не отделаться.       Приходилось терпеть.       Верить, что тень, что преследующая его тень живёт только в его голове. Иногда он видел тень птицы на стене, хотя за окном было пустое безоблачное небо. Тень птицы с гибкой шеей и длинными ногами поворачивала голову, следя за ним, не давая свободно вздохнуть. Такую тень не могли подослать ни полицейские, ни партизаны, только его расколовшееся и наглотавшееся химикатов воображение.       Пробежались новые годы- и западный, и восточный. Это подразумевало не праздники, а отчёты с обязательными достижениями. Каждый офицер и чиновник стремился отбить на печатных машинках рапорт об успехе, продвижении, подавлении сопротивления и повсеместным воспеванием имени императора. Генерал-губернатор требовал результатов у генералов и министров, те передавали приказы вниз, к Ямаде, который припирал Юнги к стенке, спрашивая, почему их скорость изготовления артиллерийских снарядов ещё не превзошла производство в Америке и на Британских островах.       У Юнги ответов не было. Даже если бы он сотрудничал добровольно, технологический прогресс от политической лояльности напрямую не зависит.       — Вы можете пристрелись меня на месте и найти другого инженера, — заявил он в порыве храбрости, — но от этого ваши хранилища не заполнятся моментально динамитом и водородными бомбами.       — Похоже, ты не понимаешь простой истины, Мин-сан, — Ямада выдохнул облачко дыма Юнги в лицо, — война неизбежна. Мы сидим на пороховой бочке, которая в любой момент может взорваться, а наши народы теперь едины, Найсэн иттай. Твои братья будут сражаться в наших рядах против китайцев, англичан, американцев. Мы будет проливать кровь бок о бок во славу небесного императора. В наших общих интересах вооружиться и быть готовыми к абсолютной победе.       — Как я и сказал, — Юнги смог проглотить дым и не закашляться, — ни страх, ни верность не могут ускорить мыслительный процесс. Наберитесь терпения.       Имя отца всё ещё имею определенную защиту, да и прямого доказательства неверности в его словах не было, так что Юнги смог покинуть кабинет капитана на своих двоих. Вслед за ним оттуда вскользнула и тень, и, расправив крылья, пролетела над его головой и замерла у входа в его комнату, ожидая, чтобы хозяин вошёл первым.       Юнги закрыл за собой дверь и опустил руку в карман, чтобы достать зажигалку. Пальцы наткнулись на шуршащий лист бумаги и похолодели. Опустившись на стул, он дотянулся до выключателя, зажег лампу над головой и только затем достал сложенный вчетверо лист и развернул его.       Там был время, дата и адрес. Восемь вчера, завтра, дальний столик в кукпапчипе, где по вечерам собираются рабочие с заводов.       Первым делом Юнги разорвал бумажку на мелкие обрывки, сложил на жестяной тарелке, и сжег. Обрывки вспыхнули, и доказательство его виновности в чём-либо тут же обратилось пеплом.       — Нуна… — обращение сорвалось с языка вместо имени бога или будды, — нуна, что мне делать?       Записка могла быть ловушкой. Раздражённый отсутствием результатов Ямада мог проверять его преданность: ему и его подчинённым было намного легче подложить её, чем коммунистам, на которых охотились власти, или представителям шанхайского правительства, которых после апрельского теракта больше не спускали со счетов.       Разумеется, среди сотен рабочих могли оказаться сочувствующие или даже сообщники партизан, но их обыскивали на входах и выходах, а во время работы за ними тщательно следили. Даже если записку не пронесли на территорию завода, а написали уже здесь и незаметно подсунули, когда он сегодня чинил станок в оружейном цеху, не факт, что посыльного уже не схватили, и если Юнги выберется на встречу, то только поспособствует аресту партизан.        — Может я вообще не хочу быть частью… всего этого…       Лежащий на столе химический карандаш шевельнулся. Встал на кончик и заскользил по столешнице, пачкая дерево кривоватыми алыми линиями.       Почему?       Юнги втянул воздух со свистящим звуком, отдаленно напоминающим вскрик, и заозирался по сторонам.       — Нуна? — призраков не существовало. Мёртвые, даже те, что были застрелены, не дожив до двадцати, покидали мир, оставляя за собой не эхо, а пустоту. И все же Юнги звал свою сестру.       Я… не нуна.       На этот раз Юнги заметил движение: вдоль стола, в сторону горящей настольной лампы пролилась полоса темноты, цепляясь за карандаш. Юнги протянул руку, но смог схватить лишь пустоту. Тень была бесплотна, но все же держалась за карандаш.       — Что ты такое?       Тень больше не пряталась, сливаясь с другими, нормальными. Взмахнув крылом, как рукой, она вытянулось вдоль стены. Не узнать её было невозможно, слишком часто этот силуэт появлялся на картинах и гравюрах, символизируя бессмертие — достопочтенный господин журавль.       Тень журавля снова потянулась, с явным усилием схватила клювом карандаш. Юнги поспешил раскрыть тетрадь, чтобы журавль перестал марать стол, и на желтоватых станицах появилась надпись.       Тень.       — Я вижу, что ты тень, — ответил Юнги, — но все равно не понимаю, что ты такое.       Тень журавля выпрямилась и пожала узкими плечами, совсем по-человечески.       Я тоже не знаю, но разве это важно? Я Тень. Я свободен. Те, кто передали тебе приглашение, борются за свободу. Я знаю. И ты жаждешь свободы. Я знаю. Тогда как ты можешь закрыть глаза и отказаться? Ты боишься. Я знаю. Но страх — не свобода. Я —       — Ничего ты не знаешь, глупая птица! — Юнги схватил карандаш, не давая Тени дописать очередное «знаю».       Карандаш дёрнулся. Помедлив, Юнги отпустил его. Это было единственным способом Тени говорить, и Юнги не мог затыкать голос того, кому посчастливилось быть свободным.       Ты не один, — буквы смазывались, спеша передать сообщение, — ты больше не будешь бояться один. Я буду рядом.       По плечам растеклось внезапное тепло. Юнги понятия не имел, что он нуждался в этих словах, пусть их произнес не близкий человек, а таинственный Тень, который неделями пугал его, заставляя сомневаться в статусе «здоров» в пункте о душевном состоянии.       — Твоё «рядом» чуть не довело меня до виселицы, — он буркнул, хотя губы грозили изогнуться в улыбке — он не один, с ним тень короля птиц.       Ой.       Юнги не сдержался, фыркнул.       Я не хотел. Прости.       — Тогда чего ты хотел?       Не оставлять тебя наедине со страхом. Я больше не буду частью страха, клянусь.       С тех пор как Юнги вернулся из Лондона, он не был один, но далеко не в этом, тёплом, напоминающим объятия смысле. За ним наблюдали, следили, давили. Так было и так будет. Но теперь рядом Тень, и именно потому, что он настолько далёк от понимания мира людей, Юнги поверил ему.       Только ему он и мог довериться.       — Говоришь, они тоже за свободу? Потому что за демократию или социализм? — Тень не понял последних слов, Юнги почувствовал это по тому, как дрогнул карандаш, и продолжил: — Нет. Нет, они все борются за власть, за то, чтобы люди умирали за их идеи. У всех в руках ружья, все служат смерти. А я… я просто хотел проложить свет и удобные дороги в деревни.       Но разве они не лучше тех, кому ты служишь сейчас? Если ты пойдёшь на встречу, ты не станешь более свободным?       В отличии от него, Тени было нечего бояться, он был не живым и не мертвым. Не его сестра погибла во время подавления протестов этих свободолюбцев тринадцать лет назад.       И все же Юнги не отмахнуться от его пылких, почти мальчишеских слов.       Тень лишь искал пусть, пройдя по которому, Юнги увидит свет. ***       В восемь вечера, сидя перед двумя дымящимися мисками и бутылкой соджу, Юнги встретила женщина в старом ханбоке. Большинство жителей Хэйдзё уже перешли на современную западную одежду, но до крестьян из соседних деревень пиджаки и лаковые туфли ещё не дошли. Правда, у этой под юбкой были тяжелые армейские сапоги, а к бедру была пристегнута кобура с пистолетом.       Она была из красных. Демократы из Шанхая были утончёнными интеллектуалами, их люди были в университетах и светских салонах Кэйдзё, а не здесь, на севере, где до Манчжурии рукой подать.       Коммунистка выглядела как он и ожидал: молодая, почти девочка, с ранними морщинами вокруг глаз, но с горящей целью в зрачках. В них отражалось будущее, о котором она у него просила. Партизаны хотели взорвать завод.       Точнее, они хотели, чтобы это сделал за них Юнги.       — Я не буду. — Какое это было счастье, взглянуть в глаза напротив и чётко отказать. — То, что я разделяю некоторые ваши взгляды, не значит, что я готов служить смерти в вашей форме. Для меня нет разницы, во имя чего гибнут люди.       — Пацифист, — она выплюнула с тем презрением, с которым произносят «садист» или «педофил», её голос был звонким и чистым, как холодный весенний ручей. Странно, что такой голос говорил о любви к жизни как о низменном пороке.       Тень был здесь, став частью тени Юнги, он спрятался под столом, и Юнги почти чувствовал, как тот схватился за его лодыжку, перьями или человеческими пальцами нежно касаясь кожи под штаниной.       — Я верю, что ты желаешь, чтобы все мы, — Юнги указал подбородком на забитый рабочими зал, — освободились. Допустим, завод взорвется. Ты хоть представляешь, что будет с этими людьми после диверсии? Виновными станут все. Все попадут под огонь. Зови меня как угодно, но это не та цена, которую я готов платить.       Презрение в глазах девушки не исчезло, но она была всего лишь связной и не имела права встать и уйти только потому, что он ей противен. У неё были приказы и сценарии на разные разговоры.       — Раз так, тогда найди способ передать нам чертежи станков, формулы нового химического оружия, которое вы производите. Не хочешь, чтобы страдали посторонние? Хорошо. Тогда помоги нам вооружиться, чтобы мы больше не были вынуждены прятаться среди мирных жителей, чтобы выстоять перед японцами.       Юнги хотел, чтобы между ними появилась тетрадь, и по сточкам затанцевал красный карандаш, помогая найти правильный ответ.       Тень за спиной девушки колыхнулась.       — Я попробую.       — По воскресеньям я буду здесь, а если не будет меня, подойдешь к бару через дорогу и попросишь поговорить с Соколом.       Девушка встала первой. Когда она уходила, её длинная коса качнулась, и Юнги заметил длинный шрам, тянущийся вдоль шеи, исчезая под воротником. Пожертвовав собой ради великой цели, начинает казаться, что платить кровью должны и все остальные.       Он не осуждал её за рвение и готовность спалить мир. Наверное, такие люди нужны, чтобы зло не восторжествовало, возможно, она права, и только уничтожив опоры, за которые держится и система оккупации, и все люди Чосона, новый лучший мир станет возможным.       Но сам он не станет таким же.       — Не потому, что я боюсь, — он сказал позже Тени, — и не потому, что не верю, что наш народ имеет прево на свободу. Но я не тот, кто готов коснуться смерти.       Тень понимающе кивнул. В последнее время он больше не был похож на птицу. Когда они были вдвоём в комнате, Тень вытягивался в силуэт мужчины с тонкой талией и длинными ногами. Иногда он оставлял себе крылья.       Он перемещался по стенам, потолку и полу. Наблюдая за ним, Юнги казалось, что за спиной взад-вперед ходит человек, раздумывая над сложными вопросами, или, подперев подбородок кулаком, в позе мыслителя сидит у изголовья кровати.       — А я хочу коснуться жизни, — тихо, как шелест ветра за окном, протянул Тень.       Несколько ночей назад Тень обрёл голос. Юнги тогда проснулся посреди ночи оттого, что кто-то взволнованно и настойчиво звал его по имени. Снова Тень чуть не довёл его до сердечного приступа.       — Я так хотел заговорить с тобой, — он извинялся, и его голос был высокий, воздушный, каким может быль только голос птицы, что вкусила дождевые облака и разреженный воздух над горными вершинами, — всей душой я хотел, чтобы ты услышал меня.       — Я слышу, — ответил Юнги, — что же ты хочешь мне сказать?       — Юнги… Юнги, Юнги, Юнги… Я так хочу коснуться жизни. Хочу коснуться тебя, — это то, что услышал Юнги. Смущённое, удивлённое от самого себя вожделение.       — Но что, если это не дихотомия жизни и смерти? — спросил Тень и, скрестив ноги, сел на стол. Точнее, на стене появилась тень сидящего на столе человека. На самом столе была только тетрадь с карандашами и газовая лампа.       — Конечно нет, — Юнги, сам того не осознавая, протянул руку к Тени, нащупал пустоту и опустил ладонь на жёсткое дерево столешницы, — нет ничего, что можно было бы чётко поделить на чёрное и белое. Смерть… она правит повсюду, мне от неё не сбежать. Но ты прав, это вопрос свободы. Свободы и плена. Только поэтому я готов рискнуть.       — Чтобы вздохнуть свободно, избавиться от удавки, — сказал Тень, которому никогда не требовалось дышать. Он всё понял. О свободе он знал всё.       Он шёл в обратном направлении, от абсолютной вседозволенности того, кто живёт ветром и солнцем, всё прочнее и прочнее привязывая себя к материальному миру и одному человеку. ***       Тенью он следовал за Юнги, пока тот рисковал целостностью шейных позвонков, заглядывая в те кабинеты и отсеки, где ему быть не положено, и копировал бумаги, которые сам создавал, и те, что хранились в запертых ящиках за запертыми дверьми. Замки отпирал Тень, просачиваясь тонкой ниточкой внутрь механизма. В нём хватало плотности, чтобы сдвинуть одну маленькую шестерёнку, а дальше рука Юнги дёргала за ручку и дверь распахивалась.       Растягиваясь в бесформенное полотно, в мантию-невидимку, Тень укрывал Юнги, загораживая от света и чужих глаз. И он был рядом, ночью проскальзывая под одеяло, пытался согреть дрожащего Юнги.       Не телом — у него не было сердца, что гоняло бы по венам горячую кровь — только настойчивым уверенным шепотом.       — Мы справимся, мы люди свободы — а значит, у нас всё получится. Наша суть в том, что нет замков и клеток, что сдержали бы нас.       — Ты так говоришь только потому, что самому нечего терять.       Сперва Тень не нашелся с ответом. И правда, чем же он рисковал, подталкивая Юнги в объятья Танатоса?       — Тобой. — Тень мечтал лишь об одном — обрести форму и плотность, чтобы обнять Юнги, чтобы стать такой же частью реальности. — Ты — всё, что у меня есть, и я тобой рискую.       Он сказал это просто, не задумываясь о человечности и бесчеловечности своих слов.       — Ты такой же, как и все, — Юнги положил ладонь поверх теневого отпечатка ладони Тени, — готов жертвовать близкими ради великой цели.       — Но ты и есть великая цель, — сказал Тень, и в его голосе проскользнула мелодия вопроса, — ты — с расправленными плечами без страха в сердце. Ты цель.       Для Тени не было народов, враждующих стран и сложных идеологий, у него был просто Юнги, которого он пытался вытянуть из клетки сквозь колючки железной проволоки и под прицелом пулемета.       Просто. Пылко. Не ища объяснений и правильных слов.       Чувство, которому он пока не над названия, то, что пустило в нём корни в тот самый день, когда он, паря над заводом, увидел одинокого человека на балконе четвёртого этажа, заставило Тень столкнуть Юнги вниз. Без натянутой на шею или талию веревки.       Юнги отправился в свободный полёт, и Тень летел рядом, надеясь обхватить собой и смягчить удар. Как птица, у которой нет причин сомневаться в своих крыльях, надеясь, что удар не наступит.       Но Юнги не был журавлем. Он не был даже маленьким серым воробышком. Он был человеком. Упав с высоты с Тенью вместо парашюта, он угодил прямиком в капкан и разбился. ***       Убей. Сожги. Уничтожь.       Вместо десяти заповедей — всего три, направленных на одного Юнги.       Болело всё. Боль накатывала волнами. Она была разной. Была боль, которую можно снести, стиснув зубы и сжав кулаки. Другая была резкими раздирающими горло воплями. Следующая — рваными, сиплыми стонами.       Тело больше не принадлежало ему целиком и полностью, оно перешло в подчинение ей и тому, чьим бездушным инструментам она была.       — Ты так ничего и не понял, Юнги-сан.       Сквозь мутную пелену Юнги видел, как Ямада снова закатывает рукава.       — Твой отец не убережёт тебя, не после такого. Тебе больше не на кого рассчитывать, кроме меня. Посмотри на меня. — Грубые пальцы сжали подбородок, заставляя задрать голову вверх. — Я — твой избавитель, могу им быть. Скажи, где тебя должны встречать связные, и всё прекратится — даю слово, ты будешь жить.       Язык и зубы всё ещё на месте, их не тронули, чтобы он мог назвать адрес и пароль. Пальцы на правой руке ещё целы, чтобы он мог написать их, если сорвет голос.       Юнги не отвечал.       Пацифист, эхом звучал презрительный звонкий голос.       — Если я — человек жизни, человек свободы, — он выговорил с трудом, давя судорожный кашель, — то как я могу стать тем, кто принесет смерть людям свободы?       Ямада ответил ударом в челюсть. Видимо, он не верил, что этот рот выдаст то, что ему нужно. А значит, и его можно было порвать.       — У нас с тобой еще есть время. Они же будут ждать тебя столько, сколько потребуется, не так ли? А значит, я могу еще повозиться с тобой. Ты же понимаешь, это всё, — сломанные пальцы сдавило, но сил закричать не осталось, — ради тебя. Я стараюсь помочь тебе найти для меня ответы. Ты мне очень симпатичен, и я стараюсь, чтобы ты жил.       Облако одеколона и табака отступило. Зазвучали шаги, скрежет, хлопок. Юнги остался наедине с мерзкими запахами пота, крови и рвоты.       Он так устал, что не мог даже пожалеть о том, что не спрыгнул тогда с балкона, избавив себя от будущего, которого боялся, и которое теперь стало его настоящим.       В голове тупо пульсировала одна фраза:       Человек жизни выбрал свободу, чтобы умереть в плену.       ***       Дверь была заперта не только на ключ. Ещё был опущенный засов, тяжелый брусок стали, которую бесплотный Тень не мог сдвинуть с места.       По ту сторону двери был Юнги — истерзанный, прикованный к стулу, он дышал так поверхностно, что казалось, в этом теле остался лишь маленький осколок души.       — Я виноват, — шептал Тень, толкая щеколду, он пытался зацепиться за неё птичьим клювом, человеческими пальцами, но тщетно. — Моя вина. Моя вина.       Он проскользнул внутрь комнаты. Это была простая кладовая, на заводе не было тюремных камер или карцера, но здесь производили оружие. Где как не здесь было всё, чтобы причинить боль.       Юнги открыл один глаз и посмотрел на него. Тень охватил всепоглощающий ужас, пламя занялось в его несуществующих перьях и волосах, проникло в его легкие, уничтожая дыхания. Это был страх за человека, которого Тень назвал великой целью и разрушил.       Он любил его, был рядом и был виноват.       Юнги смотрел на него одним глазом. Второй был кровавым месивом с расплывчатыми краями химического ожога.       — Я виноват…       Едва заметно голова Юнги качнулась.       — Нет. Ты был рядом, ты дал мне силу сделать выбор, но сделал его я.       Тень опустился перед ним на колени, своей мягкой темнотой пытался унять боль.       Он должен был что-то сделать. Он захотел быть рядом с Юнги и смог схватиться за карандаш. Отчаянно нуждался в том, чтобы его услышали — и обрёл голос. Юнги нужно было унести отсюда, уничтожить этот оплот смерти и спрятать его как можно дальше. Там, где его никто не сможет коснуться.       Ради Юнги, чтобы тот обрёл свободу, Тень был готов попрощаться со своей.       — Я сейчас. Подожди, я сейчас.       Отступив, Тень выскользнул обратно в коридор. Была глубокая ночь, станки на верхних этажах смолкли, рабочие покинули завод. Кроме сторожащих выходы и патрулирующих коридоры солдат, никого не было.       Тень знал каждый зал и каждый поворот, как человек свои пять пальцев. Он нёсся вперёд, на второй этаж, туда, где хранилась взрывчатка.       Зажмурившись, Тень протянул руку к динамитным шашкам.       Коснись, он велел себе. Схватись, он молил.       Он тянулся за взрывом и смертью, как за тёплой кожей, под которой бьётся упрямое храброе сердце его человека.       Под кончиками пальцев он почувствовал жгучую сталь. По ним растекалась краска. Небо у горизонта на рассвете — такой ему показалась собственная кожа. Не было крыльев и белых перьев, больше не будет невесомости и танцев с облаками. Чтобы быть рядом с Юнги, нужно было другое. Не свобода, а руки из плоти и костей, цепкие пальцы и быстрые ноги, что пронесут его по зданию, раскладывая взрывчатку и высыпая извилистые дорожки пороха.       Хрустели, образовываясь из ничего позвонки и ребра, желудок сжал голод, язык прошелся по губам, они тоже были голодны, но желали другого. По плечам рассыпались шелковые алые пряди. Он скрыл бледную как лунный свет кожу под синим рабочим комбинезоном и достал из кармана забытый в нём спичечный коробок.       В темноте вспыхнула спичка, и он побежал. За его спиной по полу тянулась тень. По коридорам, вниз по лестнице под землю нёсся человек с тенью белокрылого журавля.       Дрожащими, но плотными руками он сдвинул щеколду и распахнул дверь. Этими руками он схватил со стола нож, на котором бурыми пятнами засохла кровь, и разрезал верёвки. Ими он обхватил Юнги за талию и помог подняться.       — Мы выходим на свободу. — Он тянул Юнги вперёд, наверх. Над ними уже грохотали первые взрывы, отвлекая охрану от входов. Больше не было тени, что могла бы скрыть Юнги, теперь обоим приходилось довериться ночи и огненным вспышкам, с которыми рушилось здание.       Они выбрались во двор, оставляя за собой столб дыма и пламени. Потерявший свободу Тень и обретший её человек.       Их следы покрывали, перемешиваясь, снег и пепел.       ***       — Ты больше не Тень, так как мне звать тебя?       Они сидели у окна в гостиничном номере, в который их провела Ли Джыин. Он спросил её об имени. Теперь, когда его начала терзать своя безымянность, имена других стали для него чрезвычайно важными. Назвав свое имя, Джыин больше не казалась гордой или жесткой. Она стала таким же человеком свободы и жизни, и все три дня, пока Юнги спал, Тень рассказывал ей обо всём, что видел и слышал на заводе. Он рассказал всё, что помнил, взамен на укрытие и поддельные документы. На то, что больше коммунисты от Юнги ничего не потребуют.       Его цвет — не красный.       — Я… не знаю. Дашь мне имя?       Протянув руку, Юнги коснулся алых волос, гладкой щеки, большим пальцем нежно провел по губам. Раньше он уже видел эти губы, когда Тень поворачивался в профиль, открывая очертания губ, тонкого носа с горбинкой, мягкой линии подбородка.       — Чимин.       Человек-птица вздрогнул. Имя отозвалось в нём звоном колокольчиков, мурашками, чувством связанности. Его зацепил не смысл, а звучание, тягучее и воздушное, в нём было что-то от ветра и полета, от далеких небес и межзвёздных путешествий.       Чимин придвинулся ближе, нагнулся и прижался губами к шее Юнги. Под ухом и ниже, возле кадыка. Дорожкой поцелуев он стирал невидимую верёвку, которая грозила и дальше душить и сдерживать. Он не позволит, он дал обещание быть рядом и показать путь к свободе. Телом, что было дано ему, он встанет между Юнги и всеми силами, что попробуют пленить его.       Поцелуями он покрывал видимые и скрытые следы удушья. Добрался до обветренных губ и вдохнул в них всё, что было в нём.       Упрямую уверенность в том, что Юнги заслуживает свет, покой, свободу и любовь.       Юнги целовал своего бессмертного журавля, касался его горячей смертной кожи, оставляя на ней следы.       Однажды его заметила оторванная от своего тела тень прекрасной птицы. Неприкаянная, она примкнула к нему и показала, что он ещё может сделать выбор, шагнуть вперёд, к жизни.       Жизнь была красными волосами, глазами-угольками, жадными губами, что не могли насытиться вкусом чужого тела. Юнги казалось, что он тоже только что обрёл своё тело, заново обрёл жизнь.       В комнате было темно. Их тени — птичья и человеческая — потонули и слились с остальной чернотой. Два человека, укрывшись за ставнями и натянутым одеялом тоже были единым целым, переплетенными руками, смешавшимся ритмом сердец, одним вздохом на два рта.       Привязавшись друг к другу, они больше никогда не будут свободными, но в этом и была суть выбора. Не петля из жёсткой веревки, а шёлковая лента, что обвила запястья, даруя им нерушимую связь.