Gashina

Танцевальный зал тонул в густом розовом сиянии светодиодных лент. Воздух был тяжелым от запаха пота, влаги и тишины, нарушаемой лишь шумом кондиционера, скрипом пола под кроссовками Руи и прерывистым дыханием Умути. Хару и Хен сдались еще час назад, уставшие и мычащие что-то про убийственную практику. Теперь в зале, отражавшемся в бесконечности зеркал, остались только двое. Лидер группы XLOV сидел, раскинув свои длинные ноги и прислонившись спиной к прохладной зеркальной стене. Его выцветшие розово-блондинистые волосы слиплись на лбу. Черная свободная майка не скрывала резких ключиц и усталого изгиба плеч. Взгляд, обычно острый и оценивающий, был затуманен. Планшет на коленях светился холодным голубым светом, резко контрастируя с этим розовым полумраком, освещая задумчивое и сосредоточенное лицо продюсера. Умути чувствовал, как его собственный, тщательно подобранный аромат — свежий, с нотами морского бриза и мыла, который он использовал в жаркие дни для ощущения прохлады, — смешивался с другим, устойчиво-теплым шлейфом древесины и чайной розы. Те самые духи, что он подарил Руи со словами «Пользуйся этим». И теперь этот запах, витал в пространстве между ними, как материальное доказательство их близости. Чэнь в шутку называл его «парфюмерным наркоманом», закатывая глаза, но этот самый флакон занимал почетное место в центре его туалетного столика в общежитии. Главный танцор даже не знал названия бренда, но этот запах стал для него синонимом Умути — сложного, стойкого, но с нежной сердцевиной. Продюсер листал плейлисты, видеоклипы, аналитические статьи, а его пальцы нервно постукивали по стеклу экрана. Он должен был просчитывать все на десять шагов вперед. Иначе зачем он здесь? Зачем он, Умути Турсксун, уйгур из далекого Синьцзяна, прошедший ад шоу на выживание, выдержавший тонны предвзятой критики, собрал эту группу? Он собрал ее для таких же, как и он сам. Для тех, кому тесно. Для Хена с его тихой, но яростной креативностью. Для Хару, чья мощная энергия не находила выхода. И для Руи… Взгляд лидера невольно потянулся к центру зала. В белой, слегка просвечивающей майке, облегающей каждую мышцу торса, и черных штанах вертелся Чэнь, делая маленький пируэт, гибкий и невесомый, как будто у него и правда не было костей. Руи не мог сидеть на месте. После восьми часов репетиции, когда вымотанные Ким и Като уплелись в общежитие, танцор будто черпал энергию из самого воздуха. Он то делал плие у станка, то без разгона, выполнял легкое сальто, приземлившись бесшумно, как кот. Казалось, сама энергия, выплеснутая за день остальными, теперь циркулировала только в нем, заставляя его двигаться. Чэнь существовал в движении. На данный момент он медленно, почти медитативно, делал растяжку у станка, глубоко наклоняясь вперед, его темные волосы, распущенные после долгого дня, скрывали лицо, касаясь пола. Потом танцор откидывал их назад резким движением головы, обнажая тонкую, напряженную шею, и переходил к плавным, волнообразным движениям корпусом, будто разминая каждую мышцу, каждый сустав. В этом свете его кожа казалась перламутровой, а движения — частью какого-то древнего, невербального ритуала. Он двигался так же просто, как и тогда, несколько лет назад, на Boy’s Planet, где два чужака — уйгур и таец — нашли друг в друге опору. Гибкий Руи, с балетной травмой на душе, и Умути, со своей солнечной улыбкой и безбашенной смелостью. «Надеюсь, это навсегда», — гласила подпись под их старым коллажем в Instagram у танцора. Умути помнил каждую фотографию. В этом надушенном, розовом сумраке лидер чувствовал, как его собственная мысль буксует. Планшет на коленях был не окном в мир идей, а тяжелой плитой, давящей на совесть. Продюсер. Мозг группы. Каждое из этих слов отзывалось во внутренностях свинцовым грузом. Он должен был придумать номер, который взорвет концерт в Японии. Который покажет всю силу и единство XLOV, но не выпятит никого отдельно. Который будет дерзким в рамках их гендерно-нейтрального концепта, но не даст крючок ярым консерваторам. В Корее, где они навсегда останутся «иностранцами», один неверный шаг мог похоронить все. Не только карьеру, но и мечту. Мечту Руи, который наконец-то летал на сцене, не боясь осуждения. Мечту Хару и Хена. Его собственную мечту о месте, где можно просто быть. «Дуэт, — думал Умути, прокручивая варианты. — Что-то дерзкое, но не откровенно провокационное.» Его взгляд скользнул по списку песен. Продюсер чувствовал на себе взгляд — жаркий, неотрывный и такой знакомый. Конечно это был взгляд Руи. Чэнь смотрел на Умути не открыто, а лишь краем глаза, в зеркало, в промежутках между движениями. И в его голове был не танец, а целая симфония чувств, которую он никогда не озвучит. Он видел сгорбленные плечи лидера, знакомую жесткую складку между бровей. Видел, как пальцы Умути судорожно сжимались на планшете. «Он несет все, — думал танцор с острой, щемящей нежностью. — Вес всего мира.» Для балетных преподователей и некоторых зрителей Чэнь был «слишком женственным». Для Умути он был просто Руи — талантливым, уникальным и нужным. Брюнет был так благодарен Умути за то, что тот создал группу, где Чэнь смог наконец расправить крылья. Где его нежность и гибкость стали оружием, а не причиной для стыда. Руи всегда позволял люлям думать о себе то, что им хотелось. Это было проще. Гораздо проще, чем показывать ту бездну обожания, трепета и страха, которая клокотала в нем каждый раз, когда Умути был рядом. Страха потерять. Страха своими чувствами разрушить хрупкий мир, который продюсер выстроил для них всех. Поэтому танцор выражал это так, как мог: тактильностью, беззаботным флиртом и бесконечной, слепой верой в каждый план, каждое решение лидера группы. Умути смотрел в ответ. И его усталость, его тревоги, его бесконечный внутренний диалог на секунду затихали, вытесняемые одной простой, непреложной истиной: Чэнь был невероятно красив. Не красотой айдола с идеальным макияжем, а красотой стихии, дикой и грациозной. Красотой того, кто нашел в танце свой истинный язык. Лидеру грело душу то, что спустя всего пару лет этот нежный мальчик превратился в бестию, которая сейчас гипнотизировала его в полумраке тренировочного зала, — в главного танцора XLOV, чья пластика сводила с ума фанатов и заставляла замолкать хейтеров. Руи расцвел, и иногда продюсер ловил себя на мысли, что наблюдает за этим цветением с таким трепетом, как будто это его личное творение, а не заслуга самого танцора. — Руи-я, — позвал Умути, и его голос прозвучал хрипло от усталости. — Иди сюда. Есть идея. Брюнет опустился на пятки и, словно не касаясь пола, подлетел к нему, плюхнувшись рядом. Их плечи и бедра соприкоснулись, и лидер почувствовал прилив тепла. Чэнь всегда искал тактильного контакта, это было его языком доверия. —Ну наконец-то, хен, а то мой мозг уже скоро опухнет от тишины, — раздался мягкий голос танцора, с легкой, едва уловимой сипотцой от усталости.— Придумал уже, как мы покорим Японию этим летом? Умути цокнул языком, но не смог сдержать улыбки. Усталость немного отступила. Близость Руи, его тепло, привычный запах — сладкий парфюм и чистое потоотделение действовали на лидера парадоксально, расслабляя и настораживая одновременно. —Мозг пухнет у тех кто им работает, моя прекрасная бабочка, — сказал лидер беззлобно, с той самой дружеской, подначивающей интонацией, и показательно постучал пальцем себе по виску, наблюдая за тем, как мило с породией на обиду надуваются губки у Руи. Умути улыбаясь вздохнул, возвращаясь к экрану. Его палец замер над названием. Оно маячило там с самого начала, как навязчивая идея. —Нужно что-то… с историей, понимаешь? С вызовом. Не просто танец, а рассказ. Чтобы фанаты увидели не просто двух парней на сцене, а… — он запнулся, подбирая слова. —Химию? — просто сказал Чэнь. Продюсер взглянул на танцора. Руи смотрел на него прямо, открыто, с легкой улыбкой. В его глазах не было ни намека на двусмысленность, только интерес и полное доверие. Он говорил о химии на сцене, о рабочей энергии. —Да, — сухо согласился лидер. — Химию. Дерзость. Боль, которую превращают в оружие. Он повернул планшет. На экране замерла Сонми в одном из культовых кадров из «Gashina». — Итак, концепт, — начал Умути, откладывая планшет. Голос звучал деловито, но внутри все было струной, натянутой до предела. — возьмем «Gashina», но для нас с тобой это будет не история женщины и мужчины. Это история двух… существ. Двух сил, которые отражаются друг в друге. Мы убираем из подтекста всю гетеронормативную подоплёку. Никакого «он её бросает» или «она ему мстит». Это два прекрасных, опасных создания. Как две кошки на крыше. Одна может быть лунным светом, другая — тенью, но обе одинаково остры на когтях. Чэнь слушал, подперев голову рукой, его взгляд был прикован к другу. В глазах танцора вспыхивало понимание, азарт. —То есть, мы сделаем это… слащаво? — уточнил Руи, и на его губах играла хитрая улыбка. —Не слащаво. Слащаво — это дешево. Мы делаем это… безупречно эстетично. До противного. До такой степени, чтобы хейтеры, которые кричат о «неестественности», просто подавились собственным ядом. Чтобы они смотрели и не могли найти, за что уцепиться, кроме собственной гомофобии и сексизма, которые мы им вежливо и красиво выставим на показ. Мы будем настолько безупречны в этой роли, что наша красота и синхронность станут самым дерзким вызовом. — объяснял лидер. — Мне нравится, это идеально для нашего Барбиз-дуэта, — протянул Чэнь, и в его голосе зазвучал довольный смешок. — Две кошечки. Одна с розовыми когтями, другая — с черными. И обе царапаются не по-детски. Ладно, продюсер веди меня. С чего начинаем? —Я рад, что тебе пришлась по вкусу моя идея, — с вызывающей улыбкой прошептал Умути. Его рука непроизвольно сдвинулась и на долю секунды легла поверх колена брюнета— Давай для начала прослушаем композицию, а потом начнем учить танец. Руи кивнул, не в силах вымолвить слово из-за этого неожиданного прикосновения. Лидер включил музыку. Первые, чистые и одинокие аккорды разрезали тишину. Они сидели плечом к плечу в этом розовом полумраке, слушая историю о боли, силе и неистовой, опасной красоте. И оба знали: танец будет лишь следствием. Воплощением той бури, что бушевала у них внутри. Музыка набирала силу, и Умути знал, что через секунду они встанут и начнут. Он закрыл на мгновение глаза, вдыхая воздух, чувствуя тепло танцора рядом. И в последний момент перед окончанием трека подумал: «Интересно, кто из нас в итоге окажется тем, кто «сошел с ума, раз бросил такую красотку»?» После первого совместного прослушивания в тишине, воздух перестал быть нейтральным. Он был заряжен. Умути открыл глаза. Руи уже смотрел на него, улыбаясь своей беспечной улыбкой, за которой лидер, как ему казалось, уже научился видеть бездну. —Ну что, Мути-хен? — спросил мембер, поднимаясь и протягивая руку продюсеру. — Готов? Умути взял его руку, чувствуя силу в его пальцах, и позволил поднять себя. — Всегда готов, — парировал он, отряхивая штаны. —Прекрасно, — засмеялся Руи, и его глаза блестели, как две звезды в этом полумраке. — Начинаем? Они начали учить танец с самого начала — со вступительного движения на полу. Умути, как они и договорились, сел ближе к главному зеркалу. Сначала он встал на колени, затем прогнулся, поднявшись на четвереньки, и наконец медленно опустился на бок, приняв изогнутую, расслабленную позу. Чэнь устроился сзади: его тело должно было стать отражением, эхом. —Поясницу выше, хен, — послышался голос Руи. — Ты слишком… стелишься. Умути видел в зеркале свое отражение, свое усталое, но ожившее лицо. И видел отражение танцора. Тот не смотрел в зеркало. Его взгляд был прикован к лидеру. Не к лицу, а к той самой точке, где линия спины переходила в округлость бедер, обтянутую мягким серым трикотажем. Взгляд был не игривым, не дружеским. Он был... хищным. Настолько откровенным, полным немого, не скрываемого желания, что Умути почувствовал, как по его коже пробегают мурашки. Руи вообще не задумывался в этот миг, что друг может видеть его выражение. Он просто смотрел. Как на что-то неотразимо притягательное. И тогда, все еще не отрывая этого тяжелого взгляда, брюнет медленно протянул руку. Его пальцы не коснулись мимолетно. Они легли на бок лидера, чуть ниже талии, и провели ладонью по ягодице — один долгий, почти невесомый, но невероятно осознанный жест. Умути замер. Волна тепла, острая и смущающая, накатила на него с головы до ног. Блондин был невероятно чувствителен, и этот жест, подкрепленный тем взглядом, который он видел в зеркале, вышиб из него все мысли. Он не смог сдержать короткий, перехваченный вздох. Руи, казалось, опомнился только сейчас, увидев, как напряглась спина продюсера. Он быстро убрал руку. —Просто...кхм.. на тебе очень хорошо сидят эти спортивки, — пробормотал танцор, и в его голосе впервые за вечер прозвучала неуверенность, даже робость. Ладонь брюнета снова легла на поясницу Умути, но на этот раз движение было стремительным, деловым — поправил и убрал. Взгляд на этот раз был не похотливым, а изучающим, даже восхищенным, с оттенком той самой эстетической оценки. Но от этого лидеру было не менее жарко. Чэнь, казалось, даже и не думал скрывать, что любуется. Наверно это было частью работы — видеть красоту линий. — Что, уже оцениваешь, насколько твой лидер «стелется»? — не выдержал Умути, ловя взгляд друга в зеркале. Он старался, чтобы голос звучал легко, с привычной колкостью. —Оцениваю, насколько мы будем безупречны, — парировал Руи, не моргнув глазом. — А для этого нужно учитывать каждую деталь, которая может свести с ума наших дорогих Иволь. Твоя линия спины — первое, что они увидят. Она должна быть идеальной. Блондин хотел бы что-то на это ответить, но, отвлекшись на танец, не заметил, как пришло время учить следующее движение. Встав бок о бок, Чэнь расположился лицом к главному зеркалу. Умути же стоял спиной и должен был провести правой рукой вперед, справа налево, по груди танцора. Он сосредоточился на точности, на линии. Пальцы лидера скользнули по влажной ткани майки, пересекая грудную клетку. Но, уставший, он не рассчитал силу и нажал чуть сильнее, чем нужно, провел чуть медленнее, захватывая оба соска под тканью последовательным, ощутимым движением. Руи замер на мгновение, и по его телу пробежала нервная дрожь. Он не отпрянул, но его дыхание сбилось. —Хен, — выдохнул он с притворным укором, но голос дрогнул. — Это же должно быть едва касаясь, для эстетики. А не... не так, чтобы с ума свести. Умути отдернул руку и заметил, как на щеках у брюнета выступил румянец, а на лице растянулась виноватая и смущенная улыбка. —Виноват, виноват, — сказал лидер, ухмыляясь. — Прости, я перестарался. —Смотри у меня, — фыркнул Чэнь, но его глаза смеялись, и он явно ловил кайф от этой небольшой, случайной провокации. Дальше был водоворот связок, поворотов, резких остановок. Руи был в своей стихии. Он не учил танец — он его проживал. Каждое движение было наполнено таким накалом эмоций, такой телесной правдой, что Умути, всегда ставивший технику и контроль во главу угла, ловил себя на том, что просто следует за главным танцором, как за магнитом. Чэнь постоянно что-то поправлял, направлял. —Рука здесь, выше, — и его пальцы скользили по предплечью лидера к локтю, корректируя линию. —Голову резче, вот так, — Руи легонько касался пальцами виска блондина, поворачивая под нужным углом. Каждое прикосновение было словно маленький электрический разряд. Умути держал лицо спокойным, лишь изредка цокая языком в ответ на особенно настойчивые правки, но внутри он плавился. Эта близость, эта игра в учителя и ученика, этот неотпускающий взгляд — все складывалось в головокружительный коктейль. Они подошли к тому самому моменту на припеве. Лидер стоял, а брюнет, демонстрируя движение, медленно проводил сложенными в подобие пистолета пальцами от своего горла вниз, по груди, к животу, едва не касаясь паха. —Видишь? — сказал Чэнь, его голос был низким, намеренно соблазнительным. Он играл, наслаждаясь ролью. — Это не просто линия. Это выстрел. Нужно вести… с намерением. —Понял, понял, — поспешно сказал Умути, отводя взгляд. — Элементарно. Просто провести. —Не-а, — Руи подошел к нему вплотную. В розовом свете его глаза казались бездонными. — На мне не показать, я уже в движении. Дай я на тебе прострою траекторию. Продюсер почувствовал, как все внутри него сжалось в комок. «Нет, — подумал он панически. — Только не это. Не сейчас. Не его рукой». —Руи, все и так очевидно, — попытался отшутиться блондин, надевая маску снисходительного лидера. — Не нужно превращать репетицию в мастер-класс по соблазнению для начинающих. Но Чэнь был неумолим. Его игривость обрела стальную целеустремленность. —Это и есть мастер-класс, хен, — главный танцор улыбнулся, и в его улыбке было что-то хищное. — А ты — моя учебная модель. Акцент должен быть здесь, — его «пистолет» коснулся солнечного сплетения Умути, даже не пальцами, а костяшками, и медленно, слишком медленно, пополз вниз по линии пресса. — И доводить нужно до конца. Иначе… недостаточно сексуально для нашего кавера. Лидер стоял, парализованный. Его кожа горела под тканью майки. Умути ненавидел в этот момент свое тело за то, что оно так откликается, за то, что выдает его с головой. Он видел, как Руи смотрит на свою руку, скользящую по торсу, тем самым сосредоточенным, горящим взглядом. В голове блондина, обычно ясной и стратегической, осталась только одна мысль: «Нужно отвести все в шутку. Сейчас». Продюсер заставил себя хмыкнуть. Звук получился немного неестественным. —«Недостаточно сексуально»? — он поднял бровь, делая вид, что изучает танцора с насмешкой. — А чего это ты, спрашивается, такой эксперт? Учитывая, что пять минут назад ты чуть к потолку не взлетел, когда я твои соски по неосторожности задел. Это была рискованная контратака. Перевод стрелок. Напоминание о той маленькой дрожи, о потере контроля. Умути наблюдал, как на идеально выстроенном лице Руи появляется трещинка: легкий румянец на скулах и замешательство в глазах. Но Чэнь оправился быстрее, чем лидер ожидал. —Это было частью процесса, — парировал главный танцор, но его пальцы на секунду замерли. — Эмоциональная память тела. А тебе, о великий тактик, нужно научиться не просто делать движения, а проживать их. Хочешь, я покажу как? Руи наклонился чуть ближе, и его «пистолет» все еще находился в опасной близости от низа живота лидера. Их взгляды скрестились в зеркале — вызов на вызов, насмешка на насмешку, под которыми клокотало море абсолютно нешуточного напряжения. —Ладно, гений проживания, — Умути аккуратно, но твердо отвел его руку в сторону, делая шаг назад и разрывая порочный круг близости. — Моя очередь «проживать». Встаем на места. И давай без самодеятельности, окей? Надеюсь ты не расчитываешь на то, что у меня, в отличие от тебя, рефлексов нет и я не вздрогну, как ты от моего касания. Чэнь рассмеялся, и его смех прозвучал немного сдавленно, но он отступил, позволив игре продолжиться на безопасной дистанции. Однако взгляд, который он бросил лидеру, прежде чем занять свою позицию, говорил ясно: «Ничья. Но это не конец». Они встали друг напротив друга, и розовый свет лился между ними, как граница, которую они только что протестировали, но не пересекли. Каждый думал, что держит ситуацию под контролем. Каждый надеялся, что потом, когда закончится музыка и погаснет свет, все это можно будет списать на шутку, на концепт, на адреналин репетиции. Следующая часть. Руи впереди, Умути сзади, держит его за поднятые запястья. Танцор вздрагивал под бит, имитируя судороги освобождения. Блондин чувствовал его пульс, дикий и частый, под своими большими пальцами. Видел в зеркале, как закинутая голова друга обнажает влажную шею, как полуприкрыты его глаза и это блаженное выражение лица было настолько откровенным, что лидеру пришлось сознательно заставить себя дышать ровно. «Просто танец. Просто работа». Они вернулись к началу танца. Музыка снова заиграла. И когда Умути, по хореографии, провел рукой по груди брюнета на этот раз с безупречным, легким, как перо, касанием, он почувствовал, как тело Руи под его пальцами замерло, сознательно контролируя каждую реакцию. Танцор, глядя на лидера, улыбался той самой загадочной улыбкой, настолько безупречной, что от нее, и правда, могло стать дурно тому, кто не готов был принять эту красоту во всей ее сложности. Они продолжили репетицию. Шутки стали менее острыми, касания — более осторожными, но напряжение никуда не делось. Из игривого флирта оно превратилось в нечто более серьезное и осознанное — в совместное создание чего-то запретного и прекрасного, шаг за шагом, движение за движением. И оба понимали, что эта репетиция — лишь первая нота в той симфонии вызова, которую они решили сыграть. Тишина после последних нот «Gashina» была густой, как мед. Умути отдышался, положив руки на колени. Они повторяли связку уже который раз, и с каждым разом танец становился не просто отточеннее, а… опаснее. Каждое скольжение взгляда, каждое едва уловимое касание теперь было заряжено двойным смыслом. Продюсер рискнул взглянуть на Руи. Тот стоял, откинув голову, с закрытыми глазами, его грудная клетка сильно вздымалась и опускалась. В свете ламп капли пота на его шее блестели, как роса. Брюнет был невероятно красив в своей полной, животной усталости. И Умути поймал себя на мысли, которая приходила всё чаще: «Мы могли бы остановиться. Мы должны были остановиться еще час назад». Но они не остановились. И лидер знал почему. Не из-за срочности. Кавер можно было выучить и завтра, когда Хару и Хен будут заняты своим номером. Нет. Они оба цеплялись за этот розовый полумрак, за эту закрытую дверь, за алиби под названием «работа». Это был единственный легальный способ быть наедине, где взгляды можно списать на проверку движений, а долгое молчание — на усталость. Чэнь открыл глаза и встретился взглядом со своим другом. В тёмных глазах танцора не было обычной беззаботности. Была глубокая, тихая усталость и что-то еще — вопрос, ожидание. —Что, хен? — голос Руи был хриплым. — Опять вычисляешь, на сколько процентов мы отстаем от твоего гениального плана? —Вычисляю, сколько часов сна мы убили ради двух кошечек, которые в итоге все равно будут драться, — парировал Умути, стараясь, чтобы в голосе звучала легкость. Продюсер подошел к планшету, делая вид, что проверяет плейлист. — И думаю, что одна из этих кошечек сейчас упадет и уснет тут же на полу. —Ни за что, — фыркнул брюнет, но тут же зевнул, широко, прикрывая рот тыльной стороной ладони. — Пока мой лидер не уснет тут первым от перегруза своими гениальными мыслями. Чем ты сегодня пахнешь, кстати? Гелем для мытья посуды и тоской по сну? Чэнь всегда комментировал его парфюм. Умути цокнул языком. —Это «Атлантический бриз». Для ясности ума. Который, видимо, мне единственному здесь и нужен. А твой «ароматный сарай», — блондин сделал преувеличенный вздох, — Заполнил уже весь зал. Я теперь буду пахнуть тобой до завтра. —Ой, какая трагедия, — Руи томно потянулся, и майка задралась, обнажая полоску живота. Лидер заставил себя отвести взгляд. — Зато будешь напоминать мне о себе. Или я — тебе о себе. Я запутался уже. Танцор сказал это так небрежно, будто шутил, но в его глазах промелькнула искра чего-то неуверенного, почти робкого. Брюнет подошел ближе, под предлогом взять бутылку с водой, которая стояла рядом с его другом. Их плечи снова соприкоснулись. Чэнь всегда находил повод сократить дистанцию. — Ладно, — Умути выдохнул, чувствуя, как от этого касания и от запаха мембера все мысли в голове окончательно превращаются в кашу. — Хватит. Завтра. А то я и правда сейчас от усталости упаду и сломаю что-нибудь. А ты потом будешь плакать, что твой лидер вышел из строя. —Ага, буду, — Руи ответил мгновенно, без тени шутки в голосе. Он отхлебнул воды, глядя на блондина поверх бутылки. — Истерику закачу. На коленях буду умолять починиться. Они стояли в сантиметрах друг от друга. Музыка не играла. Оправданий для прикосновений не было. Только тишина, розовый свет и это невыносимое, сладкое напряжение, которое висело между ними тяжелой, душистой пеленой. И тогда Чэнь, как бы невзначай, протянул руку и поправил воображаемую соринку на майке Умути. Его пальцы задержались на ткани. —Все-таки устал, да? — спросил танцор тихо, и в его голосе не было дразнящей ноты. Была забота. И что-то еще, от чего у продюсера перехватило дыхание. — Лидер должен показывать пример, но даже лидеру нужно отдыхать... хотя-бы иногда. Умути посмотрел на опускающуюся руку Руи и поднял взгляд на его лицо. В эти глаза, которые сейчас смотрели на него без всяких масок — усталые, теплые, полные такого обожания, что это было почти больно видеть. Весь внутренний ураган лидера, вся та буря страха, желания и нежности, которую он сдерживал годами, вдруг нашла слабину. Он не думал, а действовал на каком-то допотопном, животном инстинкте. Руки Умути поднялись и легли на широкие, напряженные плечи танцора. Он положил их, как будто ища опоры, как влюбленная девушка в манхве, которая наконец-то решается на отчаянный шаг. Все тело блондина будто вздохнуло с облегчением, даже если разум кричал сигналы тревоги. — Неужели? — произнес продюсер, и его голос прозвучал низко, но с легкой, вымученной игрой в бровях. Он смотрел прямо в глаза Руи, не отводя взгляда. — А выдержит ли мой главный танцор вес ответственности и сможет ли он мне помочь? Или он такой гибкий, что под тяжестью моих задач просто сложится? Чэнь замер, а его глаза расширились от шока. Вечно лезущий с объятиями, вечно провоцирующий брюнет, не ожидал, что Умути сделает этот шаг первым. Руки танцора, висевшие вдоль тела, медленно, будто против его воли, поднялись и крепко обвили талию лидера. Большие пальцы Руи легли точно на изгиб поясницы блондина, и Умути почувствовал, как по спине пробежала дрожь. Брюнет не отвечал на колкость. Его взгляд скользнул по лицу лидера — по влажным от пота вискам, по упрямому подбородку, по губам — и вернулся к глазам. В темных глазах Руи бушевала настоящая буря: неверие, надежда, дикий, неподдельный восторг и та самая нежность, которая делает сильного человека уязвимым. Чэнь медленно, почти неуверенно, провел ладонью по спине Умути, чувствуя под тонкой тканью каждый позвонок. Его дыхание участилось. —Хен… — он начал и замолчал, словно боясь спугнуть момент. Продюсер видел все это. Видел, как пропала вся эта наглая самоуверенность, вся игривость. Остался просто Руи. Тот, кто смотрел на Умути так, будто он — центр вселенной. И в этот момент лидер понял со всей ясностью: это не шутка. Никогда и не было шуткой. Все эти просьбы о поцелуях, все эти взгляды — это была его, Руи, неумелая попытка достучаться. И это знание было таким же страшным, как и пьяняще-сладким. «Чэнь думает, что он тупой, — пронеслось в голове у блондина с ослепительной ясностью. — А он просто… честный. Слишком честный для этого мира». Все эти годы Умути считал танцора беззаботным, живущим чувствами, а не расчетом. Но сейчас, глядя на него, лидер видел человека, который все понимал, все видел и терпеливо ждал, пока его близкий друг наконец соизволит заметить очевидное. От этой мысли у Умути закололо глубоко в груди, а сердце начало биться с такой силой, что, казалось, его стук эхом отдается в тишине зала. Руи медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, сделал шаг вперед. Большой палец начал совершать едва уловимые круговые движения по влажной ткани майки. Вторая рука сильнее обвила талию блондина, притягивая ближе. Лидер инстинктивно выпрямился, отстраняясь на дюйм, но его руки, будто против воли, лишь сильнее обвили широкие плечи танцора. Это была капитуляция, и они оба это знали. «Он не отталкивает», — мысль пронеслась в голове брюнета со смесью ликования и ужаса. Он боялся этой тишины больше, чем крика. Боялся, что его собственная наглость, этот слепой порыв, разрушит хрупкое что-то, что висело между ними. Но остановиться было уже невозможно. Видеть Умути таким — с разомкнутыми от одышки губами, с потухшим, уставшим, но таким близким взглядом — было и пыткой, и наградой. — Что, хен, — наконец выдавил Чэнь, закусывая нижнюю губу, а его голос прозвучал непривычно низко, без привычной игривой нотки. Внутри же у него все сжималось: «Сейчас сорвусь. Скажу какую-нибудь дурацкую шутку, и все кончится». — Смотришь так, будто я тебя сейчас съем. Или… будто сам хочешь, чтобы это случилось. Слова повисли в воздухе, глупые и опасные. Руи тут же внутренне содрогнулся от собственной наглости. Он ждал, что Умути огрызнется со смешком, оттолкнет, но вместо этого блондин лишь покраснел. Румянец выступил на его скулах, видимый даже в розовом полумраке. Лидер не сказал ни слова. Его взгляд был прикован к лицу танцора, и в нем читался не гнев, а полнейшая растерянность и смущение, которые были разоблачительнее любого признания. Это молчание, эта краска на лице Умути стали для Руи одновременно разрешением и приговором. Страх смешался с дикой, всепоглощающей отвагой. Если он сейчас остановится, то уже никогда не решится. Дрожа внутри, но не показывая и виду, брюнет опустил руки. Ладони танцора скользнули вниз по спине лидера и обхватили его ягодицы, крепко, уверенно сжав их через тонкую ткань штанов, притягивая его тело вплотную к своему. Умути ахнул — коротко, сдавленно. Вся его логика, все расчеты, все страхи о карьере и последствиях в эту секунду разбились об одну простую физическую реальность, о силу рук Руи, о его решительный, ничем не прикрытый жест. И самое ужасное — самое пьянящее — было то, что собственное тело откликалось на это. Твердое напряжение внизу живота, зеркальное отражению тому, что лидер чувствовал, прижимаясь к брюнету, было безмолвным, но красноречивым ответом. «Он не убегает», — пронеслось в голове Руи, и в его груди что-то екнуло, заставив глаза наполниться влагой от переполнявших чувств. Это был его Умути. Его неприступный, умный, вечно несущий все на себе продюсер. И сейчас он дрожал в объятиях танцора, не в силах и, что важнее, не желая вырваться. Они замерли. Дыхание сплелось в единый прерывистый ритм. Губы находились в сантиметре друг от друга, и каждый мог чувствовать на своей коже тепло чужого выдоха. Их сердца колотились где-то между прижатыми грудями, отбивая одну и ту же бешеную дробь. А ниже, в точке жгучего, стыдного и невероятно честного соприкосновения, пульсировала окончательная правда, против которой не было аргументов. Умути смотрел в темные, бездонные глаза Руи и видел в них не глупую браваду, а мужество, которое ему самому было недоступно. Чэнь был честен до безрассудства. Он брал то, чего хотел, потому что жизнь, зажатая в рамки, была для него невыносима. И в этот миг лидер, всегда бывший щитом и стратегом, понял, как же он завидует этой безумной, прекрасной прямоте. Танцор же, глядя на разомлевшие, утратившие всякую суровость черты лица блондина, чувствовал, как внутри него плачет от восторга тот самый влюбленный малыш. Руи не «оппа» сейчас. Он был тем, кто держал своего лидера, своего кумира в руках, и тот позволял это. Это было чудо. Невозможное, нарушающее все правила чудо, и они оба стояли в его эпицентре, боясь пошевелиться, чтобы не расплескать. Чэнь чувствовал, как под его ладонями, лежащими на ягодицах Умути, мышцы сначала напряглись до каменной твердости, а затем… дрогнули. Не с целью вырваться. Это была дрожь. Та самая, что пробегает по телу, когда сдерживаемое годами напряжение наконец находит слабину. Страх, липкий и холодный, все еще сковывал грудь Руи. «Сейчас. Сейчас он очнется. Оттолкнет. Назовет все ошибкой». Он готовился к этому. Ждал. Но вместо резкого движения лидер сделал нечто совершенно неожиданное. Руки Умути, лежавшие на плечах танцора, медленно поднялись. Тонкие пальцы впутались в темные, слегка влажные пряди. Он… перебирал их. Расчесывал. Его локти опустились обратно на крепкие плечи брюнета, завершая позу, которая была одновременно и нежной, и невероятно уверенной — как будто он изучал дорогую, хрупкую вещь, которая принадлежала ему с самого начала. Глаза лидера были прикованы к своим же пальцам, ласкающим черный шелк, будто он не мог поверить в то, что делает. «Это нереально», — пронеслось в голове у Руи. Его сердце, и без того бешено колотившееся, сделало болезненный кульбит. Умути не убегал. Более того, он касался танцора так, как никогда раньше — без доли шутки, с сосредоточенной, почти гипнотической серьезностью. Внутри блондина бушевал пожар. Все острые слова, все спасительные колкости, которые всегда были у него наготове, растворились в этом огне. В голове была лишь белая, гудящая пустота, заполненная тактильными ощущениями: настойчивая теплота на ягодицах под чужими, слишком смелыми ладонями; текстура темных волос под его пальцами; головокружительный микс их запаха, который теперь пах как их общий, потаенный секрет. Умути было невыносимо хорошо и так же невыносимо страшно. Этот жест с волосами был не про контроль. Это была последняя попытка найти хоть какую-то точку опоры в этом рушащемся мире. Но для Руи этот тихий, задумчивый жест стал последней каплей. Вид лидера, такого потерянного и такого прекрасного, с полуприкрытыми глазами и пальцами в его волосах, сломал последние преграды страха. Если это ловушка, то он готов в нее попасть. Не отпуская Умути, танцор сделал шаг вперед, мягко, но неуклонно прижимая блондина спиной к прохладной поверхности зеркала. Чэнь держал его за ягодицы, будто боясь, что тот растворится или сбежит, хотя лидер и не думал сопротивляться. Умути просто позволил себя прижать, его руки так и остались на плечах брюнета, а взгляд медленно переместился с его волос на лицо. Расстояние между их губами сократилось до минимума. Они дышали одним и тем же воздухом, горячим и влажным. Руи видел каждую пору на коже лидера, каждую тень от ресниц. Взгляд танцора метнулся к губам Умути, затем снова к глазам, ища разрешения, страха, отвращения — чего угодно, что дало бы ему знак. Глаза блондина, обычно такие острые и читающие, теперь были темными, непрозрачными бассейнами. В них плескалась буря, но поверхность оставалась спокойной. Он чувствовал, как ладони Руи жгут его тело даже через одежду, как его собственные пальцы дрожат, заплетаясь в черные пряди. Мысль потянуть танцора за волосы навстречу, сократить эти последние мучительные миллиметры, пронзила его, как молния. Но руки, привыкшие отдавать приказы и отстранять, не повиновались. Чэнь тоже не решался. Весь его наглый флирт, все шутливые требования «поцелуй меня» разбились о реальность этой близости. Это был не спектакль. Не концепт. И первый, настоящий поцелуй не мог быть взят силой или шуткой. Он должен был быть подарен. Или взят по взаимному согласию, которого сейчас, в этой висящей тишине, не было. Так они и стояли: прижатые друг к другу и к зеркалу, разделенные несколькими сантиметрами, которые казались пропастью. Два сердца, выбивавшие одну дробь. Два тела, говорившие на языке напряжения и дрожи то, что их языки произнести так и не решались. Зеркало за спиной Умути отражало их сплетенные фигуры в розовом свете — идеальный, запретный кадр, который никто и никогда не должен был увидеть. Руи, прижимая блондина к зеркалу, чувствовал, как тает его собственная решимость. Он видел, как в глазах лидера плещется та же буря неуверенности, что и в его душе. А Умути, видя, как влюбленный танцор застыл в нерешительности, почувствовал слабый, знакомый щекочущий импульс. Шанс все спасти, перевести в шутку, отступить на привычную территорию. Пусть и ценой чего-то бесконечно ценного. Уголки губ блондина дрогнули, сложившись в ту самую успокаивающую, слегка снисходительную улыбку, которую он использовал на интервью. — Что, — прошептал Умути, его голос прозвучал хрипло, но с намеренной игривостью. — Моя нежная бабочка наконец-то поняла, кто тут на самом деле главный? Испугалась последнего шага? Это попытка вернуть все в рамки их обычного шуточного флирта. Но сердце Умути бешено колотилось, предательски выдавая неуверенность его слов. Фраза вонзилась в Руи, как ледяная игла. Она звучала как намек на слабость, на его нерешительность — все, что он ненавидел в себе в такие моменты. Все сомнение в его глазах вдруг испарилось, сгорело в одно мгновение от вспыхнувшего ярким пламенем гнева, обид и того самого «неправильного» обожания, которое не терпело насмешек. Чэнь не имел права. Минуту назад он в этом был уверен. Но сейчас он это право взял. Танцор резко, почти грубо, приник к губам лидера, заглушив любые дальнейшие слова. Это был не невинный, вопросительный поцелуй. Это было нападение. Захват. Глубокий, властный поцелуй, в котором было все: годы томления, злость на его шутку, отчаянная мольба и яростное утверждение: «Смотри, я не боюсь». Умути не был готов. Сердце не просто заколотилось — оно рухнуло куда-то в живот, оставив в груди пустоту, заполняемую лишь шоком. Его рот инстинктивно открылся шире, в попытке вдохнуть воздуха, которого не было. Вместо воздуха его настиг язык Руи — горячий, настойчивый, исследующий каждый уголок рта. Волна возбуждения, острая и сокрушительная, ударила лидера ниже пояса, заставив его тело выгнуться, сильнее прижавшись пахом к паху брюнета. Из горла Умути вырвался сдавленный, хриплый стон, который он не смог сдержать. У танцора в голове гудело. «Какие же у него приятные губы… Такие мягкие… А язычок… он пытается сопротивляться? Нет, он отвечает…» Руи хотел проучить Умути, свести с ума, показать всю силу своего обожания. Но что-то пошло не по плану. Услышав этот неприкрытый стон, почувствовав, как тело лидера податливо выгибается навстречу, Чэнь потерял остатки контроля. Его собственное возбуждение, и без того болезненное, стало нестерпимым. Брюнет глубже вонзил язык в рот лидера, уже не стараясь ничего доказать, а просто поглощая. Еще один стон, уже его собственный, вырвался и потерялся где-то между их слившимися ртами. Танцор начал медленно, ритмично тереться своим напряженным пахом о такой же твердый изгиб тела Умути, движения становились все менее сдержанными, все более отчаянными. Блондин ничего не мог поделать. Его руки, все еще застрявшие в волосах Руи, сжались, впиваясь в темные пряди. Лидер держался за них, как за якорь. Каждая клетка его тела горела, текла, как раскаленный металл. Колкость, которую бросил Умути, обернулась против него с лихвой. Чэнь не просто целовал его. Он его пожирал. Продюсер, всегда контролирующий каждую секунду, каждое слово, теперь тонул в этом хаосе, и ему было так чертовски хорошо, что от этого становилось страшно. Все, что осталось за пределами этого поцелуя — зал, зеркала, Сеул, их карьера, сам воздух — перестало существовать. Существовал только рот Руи, горячий и безжалостный, и ответное горение внутри Умути, раскалённое до бела. Брюнет, оглушенный собственными стонами и звуками, которые издавал лидер, наконец оторвался от его губ. Между ними протянулась серебряная нить слюны, разорвавшаяся и упавшая на майку блондина. Они дышали, как загнанные звери, лоб в лоб. — Заткнись, — прошипел Чэнь, и это не было просьбой. Это был хриплый, сломанный приказ. — Просто… заткнись. Его руки, все еще лежащие на ягодицах Умути, сжались в последнем порыве контроля, а затем рванулись вперед, к поясу серых штанов. Пальцы, обычно такие точные и грациозные сейчас дрожали и не слушались, спутываясь в резинке, но ярость и отчаяние делали свое дело. В следующее мгновение его ладонь уже была внутри, обхватывая член лидера через тонкий слой хлопка трусов, и он сжал, без прелюдий, без нежностей, руководствуясь только слепым, животным знанием. Через майку Руи почувствовал, как учащенно забилось сердце партнера. Умути вскрикнул — резко, высоко. Его тело выгнулось дугой, откидываясь назад и глубже впиваясь в зеркало. Глаза закатились. Все его существо сузилось до одной точки — до жгучего, грубого прикосновения руки главного танцора. Контроль был не просто потерян. Он был растоптан, уничтожен. Брюнет, теряя остатки терпения, просунул пальцы под резинку боксеров. Кожа внутренней поверхности бедра была как шелк. Когда его палец наткнулся на головку члена лидера, она была обжигающе горячей, мокрой от возбуждения, и при прикосновении вся плоть под ладонью танцора дернулась. Чэнь замер на секунду, ощущая эту липкую, интимную влагу на подушечке пальца, а затем начал водить им по нежной коже, медленными, дразнящими кругами вокруг венчика, чувствуя каждую выпуклость, каждую пульсацию. Умути судорожно стонал. Его собственная рука рванулась вниз, к черным спортивкам Руи. Не раздумывая, лидер засунул ладонь внутрь, мимо резинки боксеров, и нащупал голую, твердую и горячую плоть. Брюнет застонал прямо ему в ухо, влажно и прерывисто. Умути не знал, что делает. Он действовал на чистом инстинкте, на желании сравнять счет, причинить такое же нестерпимое, сладкое насилие. Танцор, наконец, полностью обхватил ствол блондина. Кожа была невероятно нежной, натянутой как бархат, а под ней — стальная напряженность. Чэнь начал двигать рукой, снизу вверх, сначала медленно, ощущая вес и полноту в своей ладони, затем быстрее. Его большой палец натирал чувствительную головку при каждом движении вверх, намеренно проходя через ту самую мокрую точку, и Умути вздрагивал всем телом, издавая сдавленные звуки. В свою очередь, лидер, сжимая руку на члене Руи, пытался скопировать движения, но делал их более дерзкими, резкими, словно хотел передать всю свою ярость и страсть. Он нащупал пальцем щель на головке, провел по ней, и брюнет с силой ткнулся лицом в его шею, кусая черную ткань майки. Их лица были рядом. Дыхание смешалось — горячее, прерывистое. Чэнь повернул голову и поймал губы Умути в поцелуй. Это не было нежностью. Это было столкновение — зубы стучали, языки боролись за пространство. Они целовались так, будто дрались: жадно, с болью и привкусом крови губах. Отрывались, чтобы перевести дух, и снова смыкались, как будто без этого контакта задохнутся. Руи оторвался и с хриплым стоном впился губами в шею лидера, в место, где пульс бился дикой дробью. Он покусывал кожу, не оставляя синяков, но достаточно ощутимо, чтобы Умути снова выгнулся. В ответ блондин добрался губами до уха танцора. Он поймал мочку губами, а затем высунул язык и медленно, чувственно провел им по всей извилистой раковине, до самого чувствительного края. Чэнь вздрогнул, как от удара током. Его рука в штанах Умути на мгновение замерла, а затем двинулась с новой, неистовой скоростью. Ритм был потерян, не было никакой техники, только животная необходимость. Рука, сжатая в кулак вокруг члена партнера, двигалась все быстрее, пальцы скользили легко — естественная смазка делала свое дело, смешиваясь с потом, превращая каждое движение в громкое, влажное, откровенное скольжение. — Ненавижу, — выдохнул лидер в ухо брюнета, и в его голосе не было правды, одна сплошная ложь, вывернутая наизнанку, которую выдавало то, как его бедра сами тянулись навстречу ладони Руи.. — Ненавижу тебя за это… — Ври дальше, — хрипло бросил танцор, прикусив его шею уже сильнее, оставляя отметину и вырывая из Умути протяжный стон. Это не могло длиться долго. Они были слишком возбуждены, слишком молоды, слишком долго ждали. Все произошло почти одновременно. Волна поднималась из самого низа живота, неумолимая и всесокрушающая. Тело затряслось в судороге, Чэнь вдавился всем весом в лидера, и из его груди вырвался сдавленный, надрывный стон, заглушенный тканью майки на плече Умути. Теплая, густая влага хлынула на руку блондина, залила внутреннюю сторону бедра танцора и пропитала ткань. Запах — острый, мужской, первобытный — ударил в нос. И этого оказалось достаточно. Звук стона Руи, ощущение тепла на коже, этот опьяняющий запах стали последней каплей. Умути кончил вслед за ним, с таким напряжением, что у него потемнело в глазах. Короткий, обрывающийся вопль вырвался из его горла, пока волны удовольствия выжигали все изнутри. Он судорожно вцепился в брюнета — в его волосы, в мокрую от пота майку на спине, стирая последние границы между болью и наслаждением. Тишина, которая наступила после, была оглушительной. Ее нарушали только хриплые, неровные вздохи и стук крови в висках. Они стояли, прислонившись к зеркалу, сплетенные, испачканные и абсолютно опустошенные. Главный танцор все еще держал своего лидера, а его лицо было прижато к мокрому от пота плечу Умути. Блондин первым открыл глаза. Он увидел их отражение в зеркале за своей спиной — две спутанные, беспомощные фигуры в розовом свете. Одежда в беспорядке, волосы мокрые, лица искажены шоком и остаточными судорогами наслаждения. Лидер видел свою руку, все еще засунутую в штаны Руи, и его — на себе. Умути медленно, с непривычной тяжестью в конечностях, вытащил свою влажную руку из штанов Руи. Движение было липким, неприятным, бесконечно постыдным и интимным. Брюнет тоже разжал пальцы, убрав свою ладонь, но не отстранился. Он, казалось, не мог пошевелиться. Мир, с его правилами, контрактами и зеркалами, начал медленно, неумолимо возвращаться, но он уже был другим. Потому что в нем теперь существовала эта тишина. И эта правда, теплая и липкая на их коже. Продюсер первым пришел в себя. Вернее, не в себя — в новое, чудовищное и пьянящее состояние, где каждая клетка жгла воспоминанием, а разум был чистым, белым, ледяным листом. Умути посмотрел на свои липкие пальцы, потом на лицо Руи, все еще прижатое к его плечу, с закрытыми глазами и разомкнутыми, опухшими от поцелуя губами. В лидере что-то перевернулось. Не стыд, не раскаяние, а холодная, ясная ярость. Ярость на себя, на танцора, на эту ситуацию, на тот факт, что он, Умути Турсксун, лидер, мозг, контролер, только что позволил — нет, не позволил, участвовал — в этом животном, грязном, неконтролируемом акте у зеркала в тренировочном зале. Эта ярость искала выхода и ее направление было очевидно. Блондин не оттолкнул Руи. Наоборот. Силой, о которой он не подозревал в своих уставших мышцах, он развернул танцора, прижав лицом к тому же зеркалу, к которому секунду назад был прижат сам. Чэнь ахнул от неожиданности, его сонное, опустошенное выражение сменилось мгновенным испугом. — Хен… — начал брюнет, но голос сорвался. — Молчи, — голос Умути прозвучал низко, ровно, без единой эмоциональной нотки. Это был голос лидера на самой жесткой репетиции. Голос, не терпящий возражений. — Ты этого хотел? Ты получил. Теперь получай последствия. Руки блондина опустились к поясу собственных штанов. Быстрым, резким движением он расстегнул их и стянул вместе с трусами до середины бедер. Он был снова возбужден, член, полумягкий после недавнего оргазма, болезненно дернулся на холодном воздухе. Умути прижался к Руи сзади, чувствуя, как все его тело напряглось в ожидании боли, насилия, того, чего он, возможно, боялся больше всего. Но лидер не стал бы этого делать. Вместо этого он наклонился, и его губы, еще опухшие от поцелуя, коснулись горячей кожи у основания шеи брюнета. Умути провел языком по соленому участку, потом прикусил трапециевидную мышцу — не для метки, а для боли. Чэнь вздрогнул, издав звук между стоном и вздохом. — Ты думал, я позволю тебе просто взять? — прошептал лидер в ухо, и в его шепоте была сталь. — Ты думал, после такого… я просто развернусь и уйду? Нет, Руи-я. Ты начал эту игру. Я ее закончу. По-своему. Рука продюсера скользнула между телом Руи и холодным зеркалом. Он не полез в штаны брюнета, а обхватил член поверх ткани — грубо, без прелюдий, через слой влажной от его же семени одежды. Чэнь вскрикнул, пытаясь вывернуться, но Умути был сильнее в этот миг — сильнее яростью, сильнее желанием восстановить хоть какую-то иллюзию власти. — Стой смирно, — приказал лидер, и его пальцы сжали сильнее, начав неритмичные, жесткие движения. — Ты так любишь, смотреть на себя в зеркало? Так любуйся. Руи захрипел. Его глаза, широко открытые, были прикованы к их отражению. Танцор видел свое перекошенное лицо, видел Умути за своей спиной — с обжигающе холодным выражением лица, со сжатыми челюстями, с губами, прижатыми к шее, и с рукой, беспощадно работающей между его бедер. Это зрелище было унизительным, возбуждающим, сокрушительным. Протест застрял у брюнета в горле, превратившись в прерывистые стоны. Его тело, еще чувствительное после недавнего оргазма, отзывалось на эту грубую стимуляцию мучительной, острой болью, которая молниеносно перетекала в новое, еще более жгучее возбуждение. Это было наказание. Это было пыткой. И он, к своему ужасу, таял от нее, ноги подкашивались, а спина выгибалась навстречу движениям лидера. Умути чувствовал, как Чэнь снова становится твердым под его ладонью, и это наполняло его диким, темным удовлетворением. «Да, вот так. Плачь. Стони. Признай, что это я веду. Всегда вел». Блондин ускорил движения, его собственная нагоста и трение о ткань штанов Руи зажигали в нем новое, низменное пламя. Он видел, как в зеркале лицо танцора искажается, как слезы — от боли, от унижения, от невыносимого наслаждения — катятся по его щекам. И это зрелище было сильнее любого наркотика. — Кончай, — приказал лидер, и его голос дрогнул, выдав то напряжение, которое он так отчаянно пытался скрыть. — Кончай, глядя на себя. На нас. Запомни этот кадр. Брюнет не выдержал. Второй оргазм нахлынул на него не волной, а судорогой — болезненной, выворачивающей, вырывающей из груди не крик, а сдавленный, разбитый рык. Чэнь уперся лбом в зеркало, его тело билось в конвульсиях в тисках рук Умути. Тишина после второго, судорожного оргазма Руи была абсолютной. Танцор прижался лбом к зеркалу, а его тело все еще подрагивало мелкими конвульсиями, дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми всхлипами. Умути стоял сзади, его рука сжимала член мембера через ткань, чувствуя, как последние спазмы пробегают под ладонью. Гнев, холодный и ясный, начинал отступать, обнажая пустоту и оглушительный грохот собственной потребности. Лидер был возбужден до боли, член стоял колом, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу, и это возбуждение не имело ничего общего с удовольствием — это была физическая пытка, требующая разрядки. Блондин отнял руку, и Чэнь, лишившись последней точки опоры, медленно, как тряпичная кукла, сполз по зеркалу на пол, усевшись на корточки. Руи не поднимал головы, его плечи тряслись. Умути смотрел на него сверху. На его темные, слипшиеся волосы, на красный след от прикуса на шее, на жалкую, позорную и невероятно эротичную картину полного подчинения. И в этой картине было решение. — Подними голову, — сказал лидер, его голос был хриплым, но недрогнувшим. Танцор медленно, с трудом повиновался. Его лицо было залито слезами, губы опухли, глаза — мутные, бездонные колодцы стыда и чего-то еще, что заставило сердце Умути екнуть. Он не видел отвращения. Он видел обожание. Даже сейчас. Особенно сейчас. — Ты хотел быть ближе? — прошептал блондин, и в его шепоте не было ни капли тепла. Была лишь стальная необходимость. — Ты получил свое. Теперь дай мне мое. Лидер не приказывал встать, он просто сделал шаг вперед, так что его ноги оказались по бокам от сидящего Руи, а напряженный, влажный от предсеменной жидкости член — на уровне его лица. Движение было настолько откровенным, настолько лишенным какого-либо намека на нежность или взаимность, что у брюнета перехватило дыхание. Это было не предложение. Это было требование. Испытание. Умути смотрел вниз, наблюдая, как в глазах Руи борются шок, унижение и понимание. Понимание того, что это — логическое, неизбежное продолжение того, что они начали. Что лидер, лишив его всякой инициативы, всякого контроля, теперь требует самой интимной, самой безоговорочной формы служения. Чэнь не сказал ни слова. Он медленно, будто каждое движение причиняло физическую боль, наклонился вперед. Дыхание танцора, горячее и неровное, коснулось кожи Умути, заставив ее покрыться мурашками. Руи закрыл глаза на секунду, как бы собираясь с силами, или, возможно, пытаясь спрятаться от собственного отражения в зеркале за спиной лидера. Потом открыл их. И его взгляд, мокрый и темный, встретился со взглядом блондина, прежде чем он опустил его. Чэнь не использовал руки, а прижался лицом к внутренней стороне бедра Умути, вдыхая его запах — смесь пота, семени и все того же, но теперь искаженного, аромата морского бриза. Потом губы брюнета, мягкие и дрожащие, коснулись основания члена продюсера. Затем он провел языком по напряженной вене снизу вверх, медленно, почти с исследовательской тщательностью. Вкус был соленым, горьковатым, совершенно чужим и до головокружения возбуждающим. Умути вздрогнул, его пальцы непроизвольно впились в собственные бедра. Он не ожидал такой… почтительности. Такой медлительности. Это было не похоже на грубый поцелуй, который Руи сам сорвал с губ лидера. Это было поклонение. Танцор, казалось, нашел свой ритм. Он обхватил губами головку, не пытаясь взять глубоко, а просто удерживая ее во рту, лаская языком уздечку, чувствуя, как она пульсирует на его вкусовых рецепторах. Отражение в зеркале, которое он видел краем глаза, было размытым пятном унижения и концентрации. Но внутри, сквозь стыд, пробивалось другое чувство — огромная, всепоглощающая нежность и желание дать. Дать Умути то, что Руи никогда никому не давал. Сделать это так, чтобы лидер запомнил. Брюнет начал двигаться, плавно, с непривычной для его обычной порывистости осторожностью. Его челюсти расслабились, он позволил члену продюсера проскользнуть глубже, пока тот не коснулся нёба. Чэнь подавился, слезы снова выступили на глазах, но он не отстранился. Наоборот, его руки, лежавшие до этого бессильно на коленях, поднялись и обхватили бедра блондина, пальцы впились в мышцы, не для того чтобы оттолкнуть, а чтобы держаться. Чтобы зафиксировать себя в этой позе абсолютной отдачи. Умути стоял, опираясь одной рукой о зеркало над головой Руи. Вид был сюрреалистичным и невероятно мощным: его собственное напряженное тело, его член, исчезающий во влажном, приоткрытом рту, и лицо мембера— покрасневшее, в слезах, с полуприкрытыми глазами, полное такой сосредоточенной преданности, что от этого перехватывало дыхание. Каждое движение языка, каждое легкое сжатие губ, каждый тихий, булькающий звук, который издавал танцор, пытаясь дышать, — все это било по нервам лидера с сокрушительной силой. Это было не просто физическое удовлетворение. Это было триумфальное, тотальное обладание. Не только телом, но и духом. Чэнь отдавал ему все — свое достоинство, свою волю, свою нежность, — и делал это добровольно, даже после всего, что только что произошло. Возбуждение, тлеющее внизу живота Умути, разгоралось в неконтролируемый пожар. Он не мог больше молчать. Из груди вырвался низкий, сдавленный стон. —Да… вот так… — прошипел лидер, его пальцы потянулись к темным волосам Руи, но не схватили их, а просто легли на макушку, ощущая ее тепло. — Ты… ты так это давно мечтал об этом, да? Брюнет не мог ответить, но его тело отозвалось — он глубже взял в рот, и его горло сомкнулось вокруг члена в судорожном, почти спазматическом глотательном движении. Этот непроизвольный рефлекс, этот полный, влажный жар стал последней каплей. Умути откинул голову назад, его живот втянулся, все тело вытянулось в тугую струну. Оргазм, который накрыл его, был немым, сокрушительным, лишенным всякой грации. Это был взрыв белого света за веками, судорога, выжимающая из него все до последней капли. Он кончил глубоко в горло Руи, чувствуя, как каждую пульсацию его члена сопровождает судорожное глотательное движение. Блондин не отстранился, не пытался выйти. Он стоял, держась за зеркало и за голову танцора, пока последние спазмы не отступили. Только тогда Чэнь медленно отстранился. Он сполж вниз, опустившись на пол, и поднял на Умути свои глаза. Его губы и подбородок были влажными, на щеке текла слеза, смешиваясь с остатками семени. Брюнет сглотнул. Медленно. Сознательно. Не отводя взгляда. И в этом жесте — в этом тихом, окончательном принятии всего, что дал ему лидер, — было что-то более интимное и шокирующее, чем сам акт. Они смотрели друг на друга в гробовой тишине. Розовый свет, казалось, стал тусклее. В воздухе висела тяжелая, сладковато-горькая правда. Они не просто перешли грань. Они разрушили ее, разобрали по кирпичикам и выстроили из обломков что-то новое, чудовищное и прекрасное. Что-то, с чем теперь предстояло жить. Умути, дыша с трудом, смотрел на Руи и видел не главного танцора, не коллегу, не лучшего друга. Он видел человека, который только что подарил ему абсолютную власть и в процессе навсегда изменил баланс сил между ними. Этот дар был страшнее любой вражды, потому что от него нельзя было отказаться. Его можно было только принять и нести. Вместе с тем, кто его преподнёс. Лидер смотрел на брюнета, сидящего у его ног, с подбородком, блестящим от влаги, с глазами, полными немого вопроса и абсолютной отдачи. И что-то в его собственном перегретом от ярости и власти сердце, дрогнуло и рассыпалось в прах. Все расчеты, вся необходимость держать дистанцию, весь страх — все это оказалось ничтожным перед лицом этого зрелища. Чэнь выглядел разбитым, использованным и бесконечно прекрасным в своей искренности. Не говоря ни слова, Умути опустился на колени перед ним. Пол был холодным, но он не обратил на это внимания. Руки блондина мягко обхватили лицо Руи, большие пальцы осторожно провели по мокрым от слез скулам, стирая влагу и… все остальное. Лидер поддался вперед и приник губами к его губам. Поцелуй был глубоким, но совершенно иным. Не захватническим, не карающим. Это было принятие. Полное и безоговорочное. Умути сознательно вкушал смесь соли, слез и горьковатого привкуса собственного семени — вкус, который танцор принял в себя без колебаний. Это был поцелуй, стирающий границы между «твоим» и «моим», между грязным и чистым, между наказанием и наградой. Чэнь вздрогнул от неожиданности, его тело на мгновение застыло, а затем обмякло, растворившись в этом прикосновении. Его руки неуверенно поднялись и уцепились за бока майки блондина. Когда Умути оторвался, то не ушел далеко, а прижался лбом к его лбу, их дыхание снова смешалось, но теперь оно было ровнее. —Руи, — прошептал лидер, но в его голосе не было ни капли прежней колкости. Была только смирившаяся, уставшая нежность. — Мой милый, бесстрашный Руи. Блондин снова принялся целовать танцора— не губы, а лицо. Он целовал веки, с которых скатывались новые, тихие слезы, кожу на щеках, находил кончиком носа мочку уха и задерживался там, чувствуя, как Чэнь вздрагивает от щекотки и новой волны эмоций. Руки лидера скользнули с лица на плечи, а затем обвили брюнета, притягивая в крепкое, защищающее объятие. Умути гладил его спину широкими, успокаивающими кругами, чувствуя под ладонью каждый позвонок, каждую дрожь. — Все уже случилось. И это… было нужно, — бормотал он в ухо Руи, и слова звучали как заклинание в которое он хотел верить сам. Танцор, наконец, разжал тиски, в которых держал собственные эмоции. Он обвил лидера руками за шею, прижался к нему всем телом, и из его груди вырвался не стон, а тихий, счастливый, почти невесомый смешок, который тут же дрогнул и перешел в новую серию слез, но это были слезы облегчения. Сокрушительная тяжесть тайны, которую Чэнь нес годами, наконец упала с его плеч. Улыбка, появившаяся сквозь слезы, была самой солнечной, самой искренней, какой Умути видел за все время их знакомства. В ней не было ни наглости, ни игры — только чистая, детская радость и благодарность. Они сидели на полу, среди розового полумрака и хаоса, просто держась друг за друга. Сексуальное напряжение окончательно испарилось, оставив после себя нечто более глубокое и хрупкое — душевную наготу, полное взаимное разоружение. — Я люблю тебя, — выдохнул Руи, слова были влажными от слез и прижаты к шее Умути. Он сказал это просто, без пафоса, как констатацию самого главного факта в своей вселенной. Лидер закрыл глаза. Эти слова, которых он так боялся, не сожгли его. Они, словно теплое одеяло, накрыли ледяную пустоту внутри. —Я знаю, малыш, — его собственный голос сорвался, стал тихим и хриплым. Умути поцеловал брюнета в висок. — Я знаю. И я… я тоже тебя люблю. Больше, чем можно любить что-либо в этом неправильном мире. Это признание, вырвавшееся наружу, казалось, изменило саму физику комнаты. Они плакали оба — тихо, без рыданий, просто позволяя слезам катиться по щекам и смешиваться на их соприкасающихся лицах. Это были слезы счастья от того, что наконец-то не надо лгать, и слезы безысходного страха перед тем, что ждет их за дверью этого зала. — Все будет хорошо, — сказал Умути, гладя Руи по волосам. Он говорил это больше для себя, вколачивая эту надежду как гвоздь в непрочный щит от будущего. — Мы как-нибудь справимся. Вместе. Они не знали, как. Не знали, возможно ли это вообще, но в эту секунду, в этом объятии, которое стало для них единственной реальностью, эта ложь или пророчество звучали как единственная правда. Время за окном давно перевалило за полночь. Они должны были устать, прийти в ужас от содеянного, но они просто сидели. Обнявшись так крепко, что, казалось, их тела и вправду начали сливаться в одно целое — два сломленных, испуганных, безумно влюбленных существа, нашедших, наконец, друг в друге не просто страсть, а дом. Тот самый, в котором можно быть самим собой. Они не жалели. Ни на йоту. Даже сквозь страх, они чувствовали только огромное, всепоглощающее облегчение. То, чего они хотели все эти годы, случилось. И каким бы чудовищным, опасным и прекрасным это ни было — они сделали этот выбор. Вместе. И теперь им предстояло нести его последствия. Тоже вместе. А пока они просто дышали. В унисон. В розовом свете, который теперь казался не ироничным, а по-настоящему теплым. В тишине, которая была полнее любой музыки.