Пока месть в крови

Месть пахнет не порохом и кровью, как в кино. Это не блюдо, которое подают холодным. Месть пахнет кожей кресла, старым виски и звучит как тишина — настолько густая, что в ней можно сойти с ума. Это болото, в котором тонешь, не в силах выплыть. И блюдо, которое настолько горячо, что сжигает язык и душу. — Ким Тэхён сидел в этом кресле, в кабинете с большим окном, но атмосфера была настолько угнетающей, что казалось, будто окон и вовсе нет. Он смотрел на свои руки. Те же пальцы, что когда-то нежно перебирали струны гитары Чонгука на их кухне, теперь лежали на полированной столешнице, подушечками касаясь холодной поверхности. На безымянном пальце левой руки — тонкое серебряное кольцо. Правая рука держала зажигалку. Латунь, когда-то яркая, теперь потемнела, и только на рёбрах, отполированных тысячами прикосновений, проступали рыжие блики. Большим пальцем он откинул крышечку — прозрачный щелчок прозвучал, как взвод курка. Затем сухое, искрящееся шарканье колёсика. И только с третьей попытки пламя вырвалось наружу: неровное, живое, дрожащее и пахнущее бензином и прошлым. Завороженный танцем огня в стеклянной колбе, Ким замер. В этом неровном отблеске, в запахе бензина, въевшемся в пальцы, стоял тот самый человек. Он видел, как те же пальцы — но другие, более уверенные — ловко откидывали крышку, с сухим треском высекали искру, подносили к мундштуку и, слегка прищурившись, делали первую, глубокую затяжку. Дым и прошлое сплетались в одно. Тряхнув головой, стараясь выкинуть из неё осколки прошлого, Тэхён посмотрел на стол, на котором лежала фотография. Не Чонгука. Никогда его. Его изображение Ким Тэхён хранил не здесь, не среди этого беспощадного мрака. Здесь лежало лицо человека с безразличным взглядом и лицемерной улыбкой. Третьего за месяц. Внизу подпись: Чиновник. Принимал взятки от «Легиона». Ким Тэхён поднял взгляд на человека, стоявшего перед столом в почтительной, но нерабочей позе. — Всё готово? — спросил Ким Тэхён. Его голос был чужим — ровным, спокойным, но уверенным, без единой эмоциональной трещинки. — Да, босс. Он будет на мосту ровно в полночь. — Хорошо. Ждите моего сигнала. Человек кивнул и вышел прочь, быстро бросив на кольцо на пальце Чон Чонгука сочувственный взгляд. Дверь громко закрылась. Ким взял фотографию и долго смотрел на теперь уже знакомое лицо на ней. Затем, горько усмехнувшись, спокойно встал, повесил фотографию на чёрный манекен и, тихо напевая себе под нос знакомую мелодию, взял в руки пистолет. Оружие было чистым, аккуратным, как хищный зверь на привязи. Он больше не дрожал, беря его в руки. Дрожь осталась в прошлом, вместе со слезами, с беспомощностью и болью. Отойдя ровно на десять шагов, он направил оружие на манекен с фотографией и медленно, но уверенно поднял руку. И нажал на курок Раздался выстрел. Грохот ударил по барабанным перепонкам, на мгновение оглушив мир. В ноздри ударила едкая гарь пороха — горьковатый, металлический запах насилия. Запах, который, казалось, уже впитался в кожу, в пот, в волосы. Рука, сжимавшая пистолет, отпрянула вверх от отдачи — короткий, резкий толчок, отозвавшийся ноющей тяжестью в запястье. В ушах звенела звенящая тишина, а перед глазами всё ещё стояла вспышка: бело-оранжевая, слепящая. Пуля ударила в лоб — в самый центр стойки. Манекен качнулся назад, замер на задней ноге и с тихим скрипом вернулся в вертикаль, теперь слегка покачиваясь, как маятник. Фотография на его лице смялась от дуновения, а потом медленно, почти невесомо, от краёв отверстия поползли тонкие паутинки трещин. Клочок бумаги с изображением лица оторвался и, сделав в воздухе ленивый круг, опустился на пол. Всё это время он лишь молча наблюдал за этим, после чего выдохнул, положил пистолет обратно на край стола, убрал выбивающиеся пряди на лоб. Это был ритуал. Очищения. Приготовления к настоящему. Он вернулся в кресло, откинулся на спинку, закрыл глаза. И в темноте под веками, как всегда, всплыло другое лицо. Улыбающееся. С ямочками на щеках, глазами, полными любви и света. Лицо, которое он больше не имел права вспоминать днём. Лицо человека, из-за которого он стал тем, кто сейчас приговаривает к смерти других. Он открыл глаза. В них не было ни тоски, ни сожаления. Только холодная, отточенная решимость. Месть — это не чувство. Это работа. А он стал в ней первоклассным специалистом. И где-то в глубине, в самом потайном уголке его новой, железной души, шептался крошечный, почти заглушённый голос: «Ты бы испугался за меня сейчас. И я бы этого даже не понял». Он приоткрыл глаза снова – Хотя бы приснись..