Красотка и клерк

Ин Хо в такие места не ходил. Этим занимались его коллеги с работы, хвалившиеся тем, как они хорошенько оттянулись вчера и отымели отличную девчонку – которая, несомненно, ни разу не симулировала оргазм. Этим занимался его сосед через стену, который накуривался и устраивал «домашние тусовки» – где каждый впервые видел друг друга в глаза. Этим занимался его начальник, занимались его редкие собеседники, с которыми он пытался познакомиться в сети. Но не Ин Хо. Одно из мест – злачное, то и дело вертевшееся на языках в их отделе – было по дороге домой. Двухэтажка, прятавшаяся меж серых невзрачных зданий. Она всегда поджидала Ин Хо за пятым поворотом по пути с работы, встречала шумным смехом и зашторенными окнами, через которые не пробивался свет. Кишила кем-то вроде его коллег или его соседа. Ин Хо предпочитал не всматриваться. Он всегда опускал голову, проскальзывал по тротуару мимо, борясь с желанием глазеть. В тот раз он собирался сделать точно так же, но заметил силуэт на балконе второго этажа и чуть не врезался в прохожего. Мужчина на балконе всего лишь курил, небрежно облокотившись о редкие перила, и в сумерках напоминал божество. Поза у него была как у бесконечно уставшего человека, и Ин Хо отчего-то ни на секунду не усомнился, какую роль тот исполнял в этой дыре. Вблизи Сон Ки Хун оказался еще лучше. Так, как Ин Хо не смел представить даже в самых влажных мечтах. Огонек меж длинных пальцев быстро разгорался и тух, не втянутый в горло дым выходил плотными клочьями, и Ин Хо хотелось вдохнуть его в себя. Ки Хун ухмылялся; он передал сигарету ему и опустился на колени. Когда Ин Хо сделал последнюю затяжку, то кончил от лучшего минета, который когда-либо получал. Несмотря на приглашающе оттянутый кроп-топ Ин Хо аккуратно сложил наличные на столик и сбежал без прощаний. Ноги несли на автомате, и только оказавшись в своей темной квартире, Ин Хо понял, что пропал. Он знал о нем не больше прочих. Ки Хуна мало что отличало от здешнего «товара» – такая же облегающая одежда, такие же ужимки, такая же полуулыбка на губах. Такая же зависимость от никотина и потухший потерянный взгляд. О чужой обыденной жизни Ин Хо узнавал из паззлов, которые складывал тут и там. Это и ожоги от утюжка на смуглой шее, и небольшие шрамы от заживших проколов на ушах. Кошачья шерсть на джинсах. Синяки и следы побоев, которые тот безуспешно замазывал тональным кремом. Ки Хун болтал без продыху, но никогда – о самом себе. На этот счет Ки Хун молчал и плавно чертил границу между работой и личным, между их с Ин Хо сексом и тем, что было у него внутри. Ки Хун разрешал целовать себя, обнимать – хотя Ин Хо не сильно разбирался, почему-то догадывался, что подобное здесь являлось чем-то куда более интимным, чем отсос или к примеру римминг – но никогда не позволял забираться к себе в голову, не давал ни единого ключа к душе. Ки Хун был влюблен в него тоже – потому что так он и сказал, когда в тихой комнате опутывал его руками-ногами, и Ин Хо чуть не задыхался от счастья – но не собирался бросать свою «работу» из-за любви. На него не действовали ни уговоры, ни слезные мольбы, которые перетекали в спор. Ин Хо лишь надеялся, что громкие признания – не какой-нибудь обязательный атрибут в общении с клиентом. Потому что Ин Хо не ходил в такие места. Он ходил к нему. Про себя он называл это сентиментальным «встречи», только что не хватало роз и свеч. Он приходил, всегда одно и то же: Сон Ки Хун, самое большое время – нет-нет, спасибо, я не хочу попробовать других. И когда Ки Хун целовал его, Ин Хо еще слышал визгливый смех других «девочек» за их спинами. Его не волновало. Он знал, как это выглядело со стороны. Потерявший голову парень, который пытался добиться проститутки – действительно смешно. – Я мог бы помочь, – пробормотал он и сегодня, и провел по небольшой царапине на круглом узком плече. – Не начинай. Ин Хо вздохнул, от движений пальцев переходя к поглаживанию. – Твой кот так тебя, а? – Коты, – поправил со смешком Ки Хун. – Я их подкармливаю иногда. Заполонили мне двор у дома. – Один живешь? Ин Хо замолк, едва словил предупреждающий взгляд. Бессмысленно было касаться темы того, что выходило за рамки их сугубо потребительских отношений, но Ин Хо никогда не оставлял попыток. Он помолчал еще пару мгновений, прощупывая почву. – А это? – он бережно коснулся кровоподтека на ноге. – Ушибся, – коротко бросил Ки Хун. – Ушибся, – задумчиво повторил Ин Хо. – И что же такое с тобой произошло, что ты даже не хочешь попробовать вылезти из этой грязи? Ин Хо знал, на что шел, и с готовностью уперся руками в кровать, когда его резко оттолкнули. – Отвали от меня, – яростно огрызнулся Ки Хун, его взгляд заблестел. – Слышишь? Одевайся и проваливай. И вот, – он перекатился на кровати и в спешке потянулся к рюкзаку на полу, вытаскивая свой бумажник, – забери. Нескольких секунд хватило, чтобы Ин Хо заметил небольшую вложенную в бумажник фотографию. Маленькая девчушка с хвостиками, лет десяти, с такими же большими глазами и формой рта, как у него. Ки Хун улыбался ему. Он встречал его с радушием и теплотой, подмечал смену ароматов его шампуней, подолгу выслушивал о будничных дрязгах, позволял класть голову ему на колени и успокаивающе перебирал волосы Ин Хо. Ки Хун называл его самым красивым, кого он только видел, и целовал родинки на его левом ухе, – и если закрыть глаза, можно было представить, что они где-нибудь дома друг у друга. Что они проснутся вместе, вместе примут душ, сварят кофе и будут обсуждать, куда поедут в отпуск. Можно было представить, что их секс гораздо ценней той суммы, которую Ин Хо за него выкладывал. И что Ки Хун спустя время не заработает какую-нибудь недостаточность сфинктера, или, о чем Ин Хо даже страшно думать, не подцепит заболевание, которое быстро его сожжет. Можно было представить, что когда Ин Хо уходил – когда не навещал его, опустошая стакан за стаканом – Ки Хуна не касался кто-нибудь другой. Что в его заднице не двигался чужой член – что Ки Хун не выстанывал с этим членом в заднице ровно то же самое, что нежно выстанывал под Ин Хо. Что его не брали в оборот гурьбой, сразу в несколько рук. Что он не метался между тремя или четырьмя, что они не трахали его беспорядочно, не оттаскивали за волосы от своих членов, меняясь; что не устраивали над ним буккаке, пока Ки Хун лежал, грязный и мокрый, наполненный спермой, вконец выбитый из сил. Что с ним не обращались грубо. Не били его по лицу и заднице, не хватали за щеки, заставляя держать открытым рот. Что не издевались и не говорили с омерзением, какая он шлюха (хотя он ей и являлся) – от одной этой мысли у Ин Хо чесались кулаки. Не имели его до хрипоты, до состояния, в котором Ки Хун с трудом бы держался на ногах. Ки Хун не предназначен для этого места – он предназначен, чтобы его боготворили и носили ему завтрак в кровать. Чтобы целовали его круглые узкие плечи. Чтобы гладили каждый изгиб его тела и неровности на лице. Чтобы впрямь любили, а не подменяли понятие, вколачивая Ки Хуна в постель. По крайней мере, так считал Ин Хо. Если бы только тот ему открылся… Не так, как открывался, когда Ин Хо разрабатывал его пальцами, а потом медленно входил. По-настоящему, душой и сердцем. – Не возьму, – возразил Ин Хо, не обращая внимания на улетевшие на пол бумажки, и сократил расстояние обратно, утянув Ки Хуна в поцелуй. Суровый, совсем не похожий на их привычную тихую страсть. Обычно они целовались по-другому, но теперь Ки Хун злился и по большей части кусал его за губы, словно они были заклятые враги (Ин Хо уверен, даже будь они врагами – в какой-то из миллионов вселенных – он все равно бы Ки Хуна любил.) – Ты такой красивый, – прошептал Ин Хо, отрываясь, и схватил Ки Хуна за бедра, падая спиной на матрас. Ушло пару минут, чтобы нашарить тюбик и сдернуть зубами колпачок. Влажный от смазки звук, с которым его пальцы скользили в Ки Хуне (он уселся на него как всегда без приглашений – рутинный выученный жест), казался оглушительным. Ки Хун наклонился, их лбы столкнулись, и он слабо всхлипнул, с готовностью насаживаясь на две фаланги сразу, словно целиком созданный для Ин Хо. Ин Хо любил эту позу: лицом к лицу. В ней было удобно любоваться тонкими чертами Ки Хуна и тем, как они искажались с каждой минутой, пока Ин Хо его доводил. Тем, как слегка трепетали ресницы, как чувственно приоткрывался рот. В ней было удобно ласкать его за шеей, обводить крупную ушную раковину, запрятанную между темных кудрей. В ней он мог видеть мельчайшие оттенки выражений на чужом лице. От стыдливого до полного неуемной похоти. Ин Хо была противна одна мысль, что Ки Хун мог смотреть так же на кого-то еще, что кто-то еще ввергал его в исступление, что Ки Хун позволял этому кому-то наслаждаться собой, видеть себя таким. Ки Хун был его. Его. Его и ничей больше. Его мужчина. Его любовь. Ки Хун вздохнул, стараясь не сжиматься. У них уже был проникающий секс до этого, но в этом плане Ин Хо сдерживался, прекрасно зная, что не стоило часто его практиковать. В отличие от гнусных животных, которые наверняка ни чуть не заботились о Ки Хуне, используя его, как вещь, он не хотел причинять ему вред. Это должно быть обоюдно, только если Ки Хун захочет, пускай даже Ин Хо за этот секс платил. Ки Хун хотел. Ин Хо входил осторожно, растягивая дюйм за дюймом. Пальцы, скользкие и прохладные, теперь держали за талию, направляя; Ки Хун в ответ опирался на его грудь, тяжело дыша, их свободные руки переплелись и плавно покачивались на весу. – Вот так. Не торопись, – тихо проронил Ин Хо. – Я могу выдержать. Можешь двигаться. Ин Хо соврал бы, сказав, что не удерживался от того, чтобы не начать вбиваться прямо сейчас. Жестко и ритмично. Подкидывая Ки Хуна на своих бедрах так резво, что тот бы в прямом смысле скакал. И ахал на каждом толчке, постанывая, выгибая спину, пока Ин Хо гладил бы его по всему торсу, бессильный отвести взгляд. Как изгибалось бы это тело, гибкое и стройное, как у танцора, как перекатывались бы мышцы под кожей и приходила в движение линия его плеч. Как Ки Хун задрал бы голову, как его шея красиво бы напряглась. Ин Хо сделал толчок вперед. Глаза Ки Хуна распахнулись, влажно заблестели. Ин Хо начал с кротких и спрашивающих движений, постепенно набирая темп. Есть и другие фантазии. В них Ин Хо бесцеремонно кидает Ки Хуна под себя, животом на простынь, задирает бедра и входит, вжимая за шею в натужно скрипящий матрас. Обращаясь с ним так, как наверняка обращаются другие, заставляя Ки Хуна кричать. И бьется, резко шлепается о бедра, вгоняя без подготовки, засаживая до самых яиц. Берет его во всех смыслах, принуждает, повязывает, словно они звери, и Ин Хо самым примитивным способом клеймит его своим. Фантазии, которые Ин Хо – скорее всего – никогда не воплотит. Только если Ки Хун уйдет отсюда. Если Ки Хун разрешит ему и такую форму, только в рамках постели, как временную увлекательную игру. Теперь Ки Хун всхлипывал, постанывал, сам подавался, упоенно насаживаясь на член. Ин Хо запомнил тот угол, который однажды подобрал: под которым он попадал в одно место внутри Ки Хуна, и тот блаженно закатывал глаза. Ин Хо напрягся, прощупывая, раз за разом ударяя по этому чувствительному нервному комку. Он задавался вопросом, был ли он единственным клиентом, который вообще заботился об удовольствии Ки Хуна. Скорее всего да. Ки Хуна наверняка просто бросали, и вряд ли он даже возбуждался, а его член просто вяло мотался, полутвердый, пока его протаскивали по влажной простыне. Когда Ин Хо почувствовал, что почти подошел к краю, то перевернулся, увлекая Ки Хуна за собой. Уложил того на кровать, теперь возвышаясь, и закинул левую ногу Ки Хуна на плечо. Теперь он колотил по этой точке – бешено, сильно, и Ки Хун под ним задыхался, теряясь в ощущениях и вгрызаясь в подушку, чтобы заглушить рвущийся из горла крик. Ин Хо обхватил его член параллельно с тем, как лизнул косточку на его лодыжке – пара смазанных движений, и Ки Хун крупно вздрогнул, орошая пальцы Ин Хо тугой струей. Капли, как перламутр, брызнули на живот. Он был влажным. Вспотевшим. Волосы прилипли от пота к вискам. Раскрасневшийся, растянутый вокруг его, Ин Хо, члена. Совершенство. Ин Хо хотел бы видеть это каждый день. Ин Хо кончил позже – вытягиваясь и издавая низкий стон, вытаскивая из Ки Хуна, стреляя по его бедрам и еще больше пачкая ему живот. И упал рядом, притянув того к груди. Они молчали. Ин Хо выравнивал дыхание, медленно возвращаясь в реальность, чувствуя, как все мышцы словно покалывает, как постепенно снижается пульс. В голове было легко и пусто, словно сдуло любую мысль. Словно за пределами этой комнаты он не должен был стать обычным скучным клерком Ин Хо – клиентом, которому Ки Хун никогда не принадлежал. – Я заберу тебя отсюда, – Ин Хо пробормотал, дотрагиваясь до волос Ки Хуна и заправляя одну из прядей за ухо. – Ты не можешь хотеть быть здесь. Ки Хун не шевелился. – У меня долг. Триста миллионов. Перед ростовщиками и банком. Это мой единственный способ выжить. Я так… отрабатываю, – на одном выдохе выдал он. – Это их притон. Если не так, то они заберут мой глаз и почку. Ин Хо замер. Слова зависли в воздухе, сделав его густым и плотным. За стенкой картинно охали, и возгласы перемежались с мокрыми звуками шлепков.