Пиджак

Знаешь, чем прекрасен этот день?

Сегодня Арсению выпал шанс влюбиться

в Антона еще раз в новой вселенной.

Сильный толчок бьет в спину, да такой, что Арсений чуть не соскальзывает с бордюра в огромную серую лужу, и только чудом успевает устоять на ногах. Он прижимает крепче к груди увесистую папку, другой рукой придерживает на голове шапку, и поначалу от эмоций решает, что все дело в сильном порыве ветра. Ноябрь выдался промозглый, слякотный и так и норовит испачкать единственное пальто, привезенное другом из заграничной командировки. Толкает в спину вовсе не ветер. Арсений вскидывает голову ровно в тот момент, когда на него оборачивается недовольное лицо, украшенное носом картошкой и глазами-щелками. Мужчина выплевывает в сторону Арсения: — Ну что встал? Двигай давай. В этот же момент Арсений видит, как висящий над дорогой светофор меняет цвет с красного на зеленый, а спина здоровяка пересекает тем временем уже половину дороги. Ноябрь не задается совсем. На Арсения обрушивается подработка, которую по документам оформляют «добровольной», но таковой она не является — в вечерней школе не хватает учителя русского и литературы, и так складывается, что только один Арсений в это время ничем не занят, а потому непременно должен быть на Ленина пять к восьми часам в кабинете номер двадцать семь на третьем этаже Адмиралтейской школы. У самого входа его встречает охранник — ссохшийся от времени дядечка с крючковатым носом и непропорционально большими для вытянутого лица густыми усами. Он на приветствие Арсения коротко кивает и тут же устремляет взгляд в толстых очках в книгу. Арсений оставляет пальто в гардеробе и спешит на третий этаж. Перспектива ездить так далеко от дома не радует, да и в голове закрадываются смутные сомнения — будет ли он нужен вечерникам, да и вообще в России? Зачем вернулся и что хочет здесь найти? Родители, оставшиеся во Франции, его идеи не поддержали, отец только пальцем у виска покрутил, а мать смолчала, но по словам соседки прорыдала не одну неделю, пока, наконец-то, не смогла смириться с выбором сына. Зачем он вернулся? Во Франции было тесно, как бы абсурдно не звучало, он бесконечно искал свой угол, и никак не находил, а, вернувшись на родину, откуда уехал десятилетним мальчишкой, сразу обрел себя — в вымощенных темным булыжником проспектах Питера, в насупленных, подчеркнуто-строгих зданиях, в тонких березах и кленах, в гранитных мостах, на которых каждый раз закрадывалась мысль прыгнуть в холодную Неву и переплыть на противоположный берег, в величественных соборах и лицах, переживших войну, тень от которой бродила даже тридцать лет спустя, и Арсений ее отчетливо видел и страшился. Он слышит гул голосов, стоя у первой ступени лестницы. Поднимает голову, и на мгновение ему кажется, что там, на третьем, исчезает чья-то макушка, и Арсений спешит быстрее. До начала урока остается пять минут. В классе одни мужчины до тридцати. Окрепшие, с пробивающейся щетиной над верхней губой, широкоплечие, угловатые. Стоит Арсению появиться в дверном проеме, в комнате повисает тишина. Смотрят на него с любопытством, а потом оно сразу рассеивается. Арсений ощущает это мгновение так же остро, как и заполняющий аудиторию шум. Он перестает быть объектом внимания так быстро, что даже теряется. Раскладывает на рабочем столе бумаги, находит в первом ящике план предыдущего учителя, согласно которому класс уже как месяц проходит прозу Блока. Арсений хмурится, и в тон его мыслям помещение разрезает звонок. Он выводит на доске дату — первое ноября, и с удивлением обнаруживает, что звонок для его новых учеников ничего не значит. — Добрый вечер, — говорит он, и приветствие оседает на пол незамеченным, и все также в его сторону обращены макушки. Арсений стучит костяшками пальцев по столу. Негромко, но так, чтобы услышали, ловит на себе недовольные взгляды из-за прерванного обсуждения. — Меня зовут Арсений Сергеевич. Фамилия моя Попов. Теперь я буду вести вечерний класс литературы по средам и пятницам. Они садятся, занимая почти все парты, кроме первых. Эта выстроенная буферная зона между ними Арсения смущает первые минут десять, когда он рассказывает о планах, как будут проходить домашние задания и системе оценивания. Говорит он не задумываясь, рот сам произносит слова, выверенные годами практики, а мысли текут в противоположном русле, рассматривая лица сидящих перед ним. Они — работники заводов, которым нужно получить среднее образование, чтобы потом пойти в вуз, им лет не больше Арсения, но он различает разницу между ними тут же. Матерые, серьезные, наверняка имеющие в словарном запасе не одно бранное слово и филигранно умеющие его использовать при любом удобном случае, в то время как Арсений даже в мыслях не допускает мата. Он ничуть не удивляется, когда видит знакомое лицо на самой задней парте — здоровяк, что толкнул его на переходе, не смущается, смотрит ровно и открыто, и на словах о домашнем чтении кривит рот: — Нихуя себе придумал. Арсений не делает вид, что ничего не слышит, смотрит тяжелым взглядом, или во всяком случае пытается, и на доске под датой выводит — «Господа Головлёвы» — роман М. Е. Салтыкова-Щедрина. — Кто-нибудь из вас уже читал? — Он смотрит в безнадежно равнодушные лица и начинает вести урок. Самым сложным оказывается удержать внимание. Первые минут пять его слушают, а потом в тон рассказу, Арсений слышит перешептывания, ловит проскальзывающие улыбки и летящие через всю классную комнату бумажные шарики. Один такой падает Арсению четко на стол и, развернув его, он обнаруживает уверенно написанное «буржуй недорезанный». Бумажку Арсений прячет в кармане пиджака и продолжает вести урок, иногда поглядывая на часы. Среди всех лиц выделяется одно — простое, ничем особенно не примечательное с первого взгляда, и если бы Арсений шел по улице, то точно бы не зацепился за него, и потом не вспоминал бы целый день, как нечто удивительное и особенное, но молодой человек так внимательно его слушает, что Арсений сам не замечает, как в моменте начинает рассказывать об Арине Петровне и Иудушке только ему. Ему на вид лет двадцать пять, не больше. Русые волосы, вытянутое худое лицо, чуть кривая линия носа и пухлые обветренные губы. Арсений замечает грубые ладони, подперевшие голову, и слегка лопоухие уши. Худое тело спрятано в черную водолазку с высоким горлом и квадратный в плечах пиджак, не по размеру. У одного из студентов в классе точно такой же висит на спинке стула. Арсений цепляется за это лицо, и недовольство, что бушует в нем все это время и которое он отчаянно пытался усмирить в груди и на лице, немного успокаивается. — Может без домашки обойдемся? — говорит парень у окна. Арсений как раз выводит ее на доске, отчего замирает на секунду, но тут же продолжает, в конце ставя жирную точку. — До встречи в пятницу, — говорит он пустой аудитории, когда оборачивается. На улице валит снег огромными хлопьями. Светофор мерно покачивается под порывами метели, а Арсений провожает взглядом свою новую группу, спешащую быстрее как можно дальше от школы. Их высокие, широкоплечие фигуры пересекают дорогу, скрываясь в улочках соседних дворов, и только одна застывает чуть дольше положенного. Арсению кажется, что это тот самый юноша, что он смотрит в окна его кабинета, и вмиг хочется сделать шаг назад и спрятаться в тени класса, но Арсений заставляет себя замереть. Даже если молодой человек его и видит, то никак этого не показывает. Спустя минуту плечи и меховую шапку припорашивает снег, и он скрывается за углом дома, догоняя товарищей.

☆＊☆＊☆

— Они неуправляемы, — жалуется Арсений. Лампочка над его головой мигает несколько раз, наверняка подавая сигналы о помощи в дом напротив. Дима подскакивает на табуретку, вкручивает ее сильнее. — Шкодничают? — Как дети, если не хуже! — сетует Арсений. — Вчера обнаружил на стуле кнопку, почти сел, но вовремя заметил. А на прошлой неделе натерли доску маслом. — Это как? — удивляется Дима. — Тряпку им намочили, натерли доску. Я провожу мелом по ней, а он соскальзывает. Не пишет ничего. — Вот дела! — смеется Дима. — Дело, конечно, гнилое с их стороны, но ребята творческие тебе попались. — Творческие, не творческие, но учиться надо. — Кто это тебе сказал? — Дима ставит перед Арсением чашку с горячим киселем и пододвигает ближе конфетницу. — Угощайся. — Как кто сказал? — возмущается Арсений. — Им почти тридцать лет, а никаких знаний в голове нет. Куда же без знаний? — Так они уже по жизни устроены, — возражает Дима. — Не, Арсений, я тебя понимаю. Ты из интеллигентной семьи, во Франции пожил, в умных кругах пообщался. Это прекрасно все, поверь, я даже немного завидую, что тебе такая жизнь выпала. Но ты представь только: вот они самые обычные парни, с детства работающие. Дай бог математику освоили и скажут тебе, кто «Евгения Онегина» написал. Они на своем заводе работают, в ус не дуют, зарплату получают, и так-то рукастые. Что еще надо? А их учиться заставляют. Приходишь ты, со своей домашней работой, весь такой интеллигент в начищенных ботинках, твидовом пиджачке. Конечно же ты их раздражаешь. Ты же как павлин, зашедший в курятник. — Нет там кур, одни петухи, — поправляет Арсений, Дима от его слов только отмахивается. — Петухов там тоже нет, одни голуби. — Он откладывает очки и трет уставшие глаза. — Вот приди ко мне в типографию такой франт, как ты, я бы тоже тебе кнопки подкладывал, будь уверен. — Не думал, что ты такой человек, Дмитрий Темурович! — Арсений хоть и хихикает в чашку, но на душе все равно остается неприятный осадок. — А я такой, Арсений Сергеевич, будь уверен, — Дима кивает и тянется за конфетой, тут же пряча ее за щекой. — И они такие. Не баловни жизни. — И что же ты мне теперь прикажешь? Всю свою одежду прятать и приходить в чем-то бедном? Дима посмеивается. — Не бедном, а как у всех! Да и не говорю я тебе одежду менять. Просто объясняю логику мыслей обычного работяги. — Я учить их хочу, — честно говорит Арсений. — Учи тех, кто хочет учиться, а насильно никого не заставишь поумнеть. Тут у тебя дядьки уже взрослые собрались, это в школе ты еще детей вразумишь, а тут все, потерянные человеки. — Люди, — поправляет Арсений. — Я специально так сказал, — кривится Дима. Лампочка снова начинает мигать, Дима цокает языком, и уже поднимается с места, как на кухню заходит его мать, на плечах поправляя пуховую серую шаль. — Опять рябит, — вздыхает она. — Дима, попроси Антошу посмотреть. Он в прошлый раз дверной звонок быстро починил, минуты не прошло, а ты все крутишь-крутишь эту лампочку и никак. Голова не та. — Ага, голова филолога, — соглашается Дима. — Антона надо, да только его еле выловишь, совсем пропал. — У него все хорошо? — Мама Димы подходит к Арсению, и он поднимается с места, уступая ей табуретку, на которую она тяжело садится, облокачиваясь о стол. — Арсений, милый мой, спасибо. Вы вот на этот стульчик присаживайтесь, Дима постоит. Арсений отказывается, выливая остатки киселя в раковину, пока Дима задумчиво смотрит на лампочку, словно под взглядом та засмущается и перестанет мигать. — У Антоши все хорошо, — говорит он. — Занятой больно стал. — Ну и слава богу! Уж лучше при деле постоянно быть, чем от лени маяться. — Она крутит колесико радио чуть громче и для нее перестает существовать кухня, Арсений, а вместе с ним и мигающая лампочка. Диктор рассказывает о предстоящем балете в Большом, и на прощание Арсения она совсем не обращает внимание. Дима подает ему шарф и пальто и смотрит так задумчиво, что Арсений не выдерживает: — Что может означать твое серьезное лицо? — Да так, — говорит он. — Нет у меня для тебя совета, кроме как внимательнее на стул смотреть, прежде чем сесть. Арсений криво улыбается: — И на том спасибо. — Лучше все силы детям отдавай, цветы жизни. Арсений выходит за порог и отчаянно думает, что просто так свою «взрослую» группу не оставит. Они видятся ему не такими уж и тяжелыми учениками, как хотят показаться.

☆＊☆＊☆

К четвертому занятию он запоминает имена почти всех. Здоровяк оказывается Ильей Андреевичем, которого одногруппники на перемене зовут трогательно Илюшей, на задней парте сидят Роман Александрович и Алексей Андреевич, от последнего на стол Арсения часто падают бумажки, которые он теперь не разворачивает, а сразу сметает в мусорное ведро, что впрочем Алексея Андреевича не останавливает и он с завидным упорством продолжает их писать и мять в кулаках, чтобы потом с точностью возложить в самый центр открытого учительского журнала. Арсений запоминает почти всех, но выделяет для себя одного. Уж больно ярким он ему кажется своим спокойствием, внимательностью и отстраненностью. Антон Андреевич с необычной фамилией Шастун. Арсений прокатывает ее на языке каждый раз, отмечая отсутствующих, и в этом шипяще-свистящем имени есть что-то такое, что цепляет даже на этом уровне. Арсений соврет, если скажет, что Антон Андреевич его не волнует. Волнует, еще как, и под его внимательным изучающем взглядом вести урок становится интереснее и трепетнее, словно он та самая школьница, что наворачивает круги у кабинета понравившегося мальчика. Арсений не наворачивает круги, в сторону Антона Андреевича старается не смотреть чаще положенного, и в общем-то никак себя не выдает, но сердце каждый раз подрагивает, стоит переступить порог класса и окинуть аудиторию взглядом. Методику преподавания Арсений не меняет, от домашних работ не отказывается и жалости к своим студентам не проявляет. Он приносит в школу книги в твердых обложках, украшенные изнутри чернильными иллюстрациями, дает их в грубые, испещренные мозолями ладони, лишь бы разглядывали и интересовались, и гул в такие моменты в классе стихает хотя бы на несколько минут. Антон Андреевич при этом, как замечает Арсений, обладает удивительным свойством быть со всеми в обсуждениях во время урока, и также сидеть, обособившись и внимать словам Арсения. Он почти ничего не спрашивает, и Арсений не сразу запоминает его голос. Тот же Илюша Александрович не стесняется оглушать класс своим баритоном, перебивая Арсения, или же Алексей Александрович ничуть не гнушается вставлять колкие шутки в рассуждения о персонажах. Антон Андреевич подходит в конце ноября, кладя на стол книгу, которую Арсений принес на этот урок для обсуждения. «Как закалялась сталь» Островского. На бежевой тканевой обложке в самом низу на белом коне несется Корчагин, размахивая саблей, и Арсений украдкой замечает, как Антон Андреевич, прежде чем положить книгу, задерживается, проводя ногтем указательного пальца по этой самой сабельке. — Вам понравилось? — спрашивает Арсений, когда Антон Андреевич так ничего и не произносит. Арсений откладывает ручку в сторону, закрывая журнал, и с любопытством смотрит на него. — Красивая, — кивает Антон Андреевич. — Но толстая. — Боитесь не осилить? — Антон Андреевич на его слова кивает, и Арсений продолжает. — Поверьте, вам это под силу. Сюжет не так сложен, очень динамичен и вы даже не заметите, как подступитесь к последней главе. Антон Андреевич кивает, то ли себе, то ли ему, Арсению, а у него вдруг просыпается то самое чувство — вот оно, вот это желание подступиться к знаниям, этот порыв, который нельзя ни в коем случае в человеке гасить, и выходит, судя по всему, он силен, раз Антон Андреевич задержался. — Вы можете взять книгу домой, — говорит Арсений. — Я буду только рад, если вы прочитаете. — Боюсь, что не могу ее взять, — неожиданно отвечает он. — Я вижу, что она дорогая, и даже не могу представить… — Антон Андреевич, это всего лишь книга. Я не прошу вас спрятать драгоценности из Зимнего дворца. — Вы говорите о книгах, как о драгоценностях, — возражает Антон Андреевич, и в его словах слышится столько всего, что Арсений не решается разложить на эмоции и подтексты, сердце спотыкается. — Я говорю об историях, что написаны в них. — Арсений едва может сдержать улыбку. Она рвется на лицо. — Это всего лишь бумага. — На этой бумаге могут быть оставлены важные послания. — Антон Андреевич вслед своим словам открывает форзац, где аккуратно чернилами выведено: «Любимому Арсению, чтобы в борьбе за освобождение человечества от безграмотности не забывал спешить жить. С. А. 20 марта» Внимание Арсения приковывает не оставленное послание, которое он видел сотни раз. Возможно, Арсению чудится, и желаемое он хочет выдать за действительное. — Это подарок моего отца на совершеннолетие, — поясняет Арсений. — Вы тогда прочитали эту книгу? — Да, — Арсений кивает и снова протягивает ее Антону Андреевичу, который осторожно берет ее в руки, словно Арсений ему в ладони вкладывает крохотную птицу, а не пятьсот напечатанных и сшитых страниц. — Когда мне было пять лет, родители приняли решение о переезде во Францию. Отцу там предложили работу в дипломатическом корпусе, и главным его страхом стало, что я совсем не буду знать родного языка. — Теперь мне становится очевидным, почему иногда в вашей речи различим акцент, — говорит Антон Андреевич, и Арсений этому комментарию смущается. — Правда? Я думал, что смог от него избавиться. — Он заметен только тогда, когда вы слишком увлекаетесь, — и Антон Андреевич зачем-то спешно добавляет: — Но это никак не портит то, что вы говорите. — Благодарю. Между ними возникает пауза, которая Арсению кажется неуютной. Непременно хочется заполнить тишину, и Антон Андреевич его желание считывает четко, говоря: — Спасибо за книгу, Арсений Сергеевич. Я не обещаю, что верну ее вам скоро, так что лучше сразу подумайте, стоит ли мне ее давать. — Берите, — Арсений выходит из-за стола и останавливается с Антоном. Тот выше его на пол головы, и так непривычно ощущается рядом. — Вернете, когда прочитаете. — Спасибо, что верите, — хмыкает Антон Андреевич. — Хотел у вас еще кое-что спросить. — Я слушаю. Антон Андреевич смотрит на него прямо, открыто, и Арсению кажется, что он скажет сейчас что-то такое особенное, что вывернет его сердце наизнанку или запустит как-то совершенно по-новому, но Антон Андреевич говорит совсем другое: — Вы на каждом нашем уроке говорите свою любимую цитату из книги. — О, вы слушаете. Антон Андреевич пропускает его слова, продолжая: — Какая любимая из этой? Арсений знает ее наизусть. Так делать некрасиво, неправильно, и отец точно бы его отругал, если бы эту самую книгу открыл на нужной странице и увидел карандашную обводку, но десятилетний Арсений заучил эти строчки наизусть, потому что они были написаны отцом на форзаце и бережно обвел. — "Самое дорогое у человека — это жизнь. Она даётся ему один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое и, чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь, все силы были отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-нибудь трагическая случайность могут прервать её". Антон Андреевич слушает внимательно, задумчиво. Арсений, не выдержав его взгляда, читает по памяти, смотря в окно, где снова идет снег и где на фоне черного неба и дороги горит красным светофор. — Спасибо, Арсений Сергеевич, я обязательно прочитаю.

☆＊☆＊☆

— Зачем нам слушать этого буржуя? Ты видел, в каком пальто этот гад ходит? Заграничном! Какие ценности он преподает и чему нас научит? Арсений останавливается у двери, не решаясь зайти. Голоса говорящего он не узнает, тот приглушен прикрытой дверью и гулом еще таких же голосов. Слова Арсения задевают, как бы он не храбрился. Его причастность к стране и может ли он вообще считаться ее гражданином его волнуют. Все ли он чужой среди своих? Порой ему мерещится, что он ничем не отличается, такой же обычный гражданин, как и остальные вокруг, но вот это подчеркнутое «буржуй» горчит на языке. — Макарчик, ты так и скажи, что учиться не хочешь, а на Попова не вали. Тебя тут силком держат? Так возьми и скажи, что хочешь оставаться неграмотным человеком без диплома. — Я такого не говорил! — гаркает Макарчик, и только в это мгновение Арсений понимает, что это тот самый здоровяк Илюша. — Просто зачем нам сейчас читать Толстого? Кому нужна «Война и мир»? Мисье-хуисье, Анреич, ляг под дубом и зырь в небо, пжалста, а я тут распишу двадцать страниц, какое небо голубое и как томно под ним лежится. Арсений не понимает, что ему больше хочется: засмеяться от глупых высказываний Илюши или из-за этих же высказываний пару раз приложиться о толстую деревянную дверцу, как признание того, что прошлая его лекция в голове студента ничего не отложила. Вместо этого Арсений собирается с духом и входит в аудиторию. Голоса тут же смолкают, и все взгляды устремляются к нему, вдруг такому же застигнутому врасплох. — Это хорошо, Илья Александрович, что вы знаете слово «томно», — замечает Арсений, выстраивая на столе небольшую гору из учебных материалов. — А вот Лев Николаевич, как и я, вами был бы недоволен, прослушали все то, что я рассказывал на прошлой лекции. После сражения под Аустрелицем, истекая кровью на поле, Андрей Болконский будто впервые видит небо, оно единственное осталось неизменным, вечным, а остальное все обман. Оно совсем не похоже на мелочность и тщеславие его прошлых желаний, война теперь также представляется ему бессмысленной, а Наполеон — его недавний кумир — мелким и незначительным. Илья Александрович на его глазах смурнеет. Его светлые, чуть кудрявые волосы, на фоне пунцового лица выглядят забавно, и Арсений, чтобы больше не смущать, отворачивается к доске, выводя число. Он почти доходит до «р» в декабре, когда молчание становится ощутимым и сквозь него, хоть и на выдохе, раздается: — Извините. Арсений оборачивается. Ученики смотрят виновато, и Арсений не делает вид, что совсем не знает причины. В нем сидят и обида, и злость, которыми он уколет при случае, но не сейчас, иначе будет выглядеть уязвленным и не профессионалом своего дела. — Ваши извинения приняты, — говорит он. Илья Александрович разглядывает его лицо долгие пять секунд, а потом кивает и садится на свое место, едва умещая широкие локти за партой. До конца урока его не слышно. Арсений сомневается, что чувства неправоты в нем хватит до пятницы, но этим вечером оно особенно приятно.

☆＊☆＊☆

— Вы знаете, я проходила по коридору, когда вы вели урок! — Ирина Викторовна растягивает губы в широкой улыбке, возможно, чуть менее приличной, чем кажется Арсению, и смотрит на него так преувеличенно радостно, что Арсений совсем не понимает смысл ее восторга. — Вы так чудесно говорили об этом писателе… — Она теряется на мгновение, пытаясь вспомнить фамилию. — Так интересно рассказывали, что я как завороженная встала под дверью вашего кабинета и слушала, хотя мои учебные часы давно истекли и нужно было спешить домой, но я позволила себе это удовольствие вас послушать. Арсений останавливается около своего кабинета, и Ирина Викторовна застывает рядом с ним. Она определенно красивая и далеко не глупая. В вечерней школе за ней закреплена география. Арсений ее лекций не слышал, да и не хотел никогда — желания пойти и послушать у ее двери у него не возникало. Женщины Арсения не сильно волнуют. — Вы можете остаться и послушать, — говорит он. — В классе есть пара свободных стульев, думаю, что никто не будет возражать вашему присутствию. Ирина Викторовна кивает так, что прядь выскакивает из ее пучка, и она так пытливо смотрит на Арсения, словно он, как герой-любовник, просто обязан заправить ее за ухо. — Я буду очень рада, — говорит она. — Очень редко встретишь человека, который с такой же любовью говорит о литературе. — Разве вы не говорите также о географии? Она смеется и зачем-то ладонью ведет по рукаву пиджака Арсения. — Мне бы очень хотелось, чтобы это было так, но себя со стороны я не вижу, а вот вас! Это их третья, может, четвертая встреча, и Арсений не совсем понимает, чем обязан такому вниманию. В этот самый момент он замечает Антона Андреевича, который с пасмурным лицом стоит у стены. Ирина Викторовна тоже замечает Антона Андреевича, сразу как-то затихает и немного смиреет, и Арсений чувствует себя лишним и преданным, потому что фигура Антона Андреевича его сознание и сердце будоражит, и за эти пару уроков Арсений уже придумал, что Антона Андреевича его фигура будоражит тоже. В том самом нежном, сокровенном смысле, в котором может будоражить человек. — Не хотите зайти сегодня? — спрашивает Арсений Сергеевич из вежливости, хотя видеть Ирину Викторовну на уроке теперь не сильно желает. — Сегодня я занята. — Она оборачивается на него и смотрит своими чайными глазами, снова нежно касаясь его локтя. — Но в следующий раз я воспользуюсь вашим предложением, Арсений Сергеевич. И спешит по коридору, цокая каблуками по стареньким скрипучим доскам. С каждым этим звуком сердце Арсения чуть-чуть надламывается, и он совсем не решается посмотреть в сторону окна, где краем глаза застывает высокая фигура. — Добрый вечер, — Антон Андреевич проходит с ним в пустой класс и останавливается у своей парты, положив на нее черный, потертый на углах дипломат. — Добрый. Вы сегодня рано. — Арсений включает свет. Смотреть на Антона Андреевича не хочется. Неловко и немного боязно, и он сам не понимает почему. — Смена закончилась раньше, — поясняет Антон Андреевич, и вместо того, чтобы сесть за парту, подходит к столу Арсения и останавливается, прожигая в нем дыру. — А на каком предприятии вы работаете? — На машиностроительном заводе «Арсенал». — Вам нравится? — Выбирать не приходится, — хмыкает Антон Андреевич. — Но зарплата достойная, работа сложная, но получается. Не жалуюсь. — Это хорошо, — соглашается Арсений и смотрит Антону Андреевичу в глаза. Сердце снова колотится как сумасшедшее, да так, что рука невольно тянется к груди. — Главное, чтобы работа нравилась. — Да. Они молчат пару секунд, и Арсению остается только гадать, о чем думает Антон Андреевич, сам он пребывает то ли в паническом состоянии, то ли наоборот в легкой безмятежности. Сердце хоть и несется сломя голову, мозг превращается в густой кисель. — Я думал, что почти все в классе работают на заводе елочных игрушек, — говорит Арсений, чтобы прервать молчание. — Нет, что вы. Там работают только Илья Макаров и Алексей Стахович. — Да? А я решил, что почти все. Удивительно, как такие… — Арсений теряется, подбирая правильное слово. — Большие и крепкие люди трудятся над хрупкими изделиями. — Они вам много хлопот доставляют? Хотите, я с ними поговорю? Арсений смущается. — Нет, не надо. C'est pas la peine, — бормочет он. — А? — А? — Вы только что по-французски сказали что-то. — Не берите в голову. — Арсений смотрит на часы. До начала урока остается еще десять минут, но никто из учеников не спешит. Он смотрит на Антона Андреевича, и с удивлением обнаруживает, что тот пытливо рассматривает его в ответ. — Я хотел вас предупредить, — вдруг говорит тот. — О чем предупредить? — Арсений неловко тянется к папке с планом урока. Срочно нужно занять руки и голову. — Простите, что лезу в личные дела, — Антон Андреевич облокачивается на первую парту. С этого ракурса его ноги в темных синих брюках кажутся особенно длинными. — Но я видел, как Ира… Ирина Викторовна с вами флиртовала. Арсений Сергеевич, должен вас предупредить, что делала она это из чувства ревности. — Чувства ревности? — удивляется Арсений. Пришлось оторвать взгляд от длинных ног и посмотреть на Антона Андреевича. — Да, чувства ревности, — кивает он. — С чего Ирине Викторовне ревновать? — Ирина Викторовна выбрала вас объектом для ревности, — поясняет Антон Андреевич. — Не ведитесь на ее красивые речи. Она хитрая женщина. — Позвольте спросить тогда. — Арсений садится на стул. — Не вы ли тот герой-любовник, чье внимание Ирина Викторовна хочет привлечь? Антон Андреевич молчит, и Арсений понимает, что ответ на его вопрос положительный. — Женщина она хитрая, — заметил Арсений. — Но и вы как мужчина поступили некрасиво, доверив ее секрет мне. — Я не хотел, чтобы она играла с вашими чувствами, — возражает Антон Андреевич. — Но небрежно отнеслись к ее. — Я ей все объяснил, — Антон Андреевич отталкивается от стола и теперь мерит шагами класс. — Вы считаете меня теперь… Он замолкает, хмурится пуще прежнего. Арсений рассматривал его фигуру и никак не может решить, что же его так цепляет. Самый простой, ничем не примечательный, но все же волнует. — Меня удивило ваше предупреждение, — просто говорит он. — Простите, — В коридоре раздаются голоса. — Я просто не хотел, чтобы она вам сделала больно. Вы не виноваты в том, что… Ответить Арсений не успевает. В класс заходят первые ученики, и вопрос повисает в воздухе между ними. Антон Андреевич вмиг меняется. Арсений видит, как его губы тут же растягиваются в широкой фальшивой улыбке, он тянет руку Алексею Александровичу и что-то говорит, отчего тот смеется, запрокинув голову и вообще не обратив внимания на застывшего у стола Арсения. Впрочем, никто его не замечает, пока не визжит звонок. Разве есть какое дело Антону Андреевичу, о чем болит его сердце? Зачем?

☆＊☆＊☆

— Как Сережа? — Дима откидывается на спинку кресла, в котором раньше любил сидеть отец Арсения. Кресло Димке идет также, как и отцу. Арсений в нем сидеть не любит, неуютно. Слишком большое, кожаное, привезенное то ли из Швеции, то ли из Швейцарии. «Вещь!» — говорит отец. «Пошлость» — думает Арсений, устроившись на небольшом деревянном стуле у пианино. — С ансамблем колесит. — Да ладно? — удивляется Димка. — Все еще пляшет? В прошлый раз говорил, что в печенках сидит и уходить пора. — Говорил, — кивает Арсений. Сигарета-житанка тлеет между пальцами. Арсений вдавливает окурок в пепельницу и трет глаза. За окном серое-пресерое небо, пасмурное и снежное. Метель завывает со вчерашнего дня, ветрами сотрясая деревянные рамы, в комнате свежо, хоть Арсений обклеил окна скотчем. Все равно сквозит. Он кутается в свитер, пока не замечает взгляд Димы. — Я бы на твоем месте ни за что бы из Франции не уехал. Разве там так? — Не так совсем, — кивает Арсений. — Потому и сбежал. Дима хмыкает и качает головой. — Вот он русский дух. Лишь бы страдать и выживать. Ни за что бы тут не оставался, — говорит он. — Так уезжай. — Куда? — Куда хочешь, — не понимает Арсений. — Жизнь идет. — Жизнь идет, — печальным эхом повторяет Дима. — У меня тут все. Друзья, мать. — Мать с собой возьмешь. Если друзья настоящие, то поймут выбор. Или ты так обо мне печешься? Не переживай, не пропаду. — Да ты тот еще таракан. Живучий, — и, словно проведя параллель, Дима спрашивает, — А как там твои ученики, присмирели? — Раз на раз не приходится. Я для них все еще буржуй, о чем мне не забывают напоминать. — А ты что? — А что я? — Арсений смотрит на Диму. — Говорить об этом, значит, показать, что меня задевает. Пройдет, забудется, не заимев внимания. — Глупости, — Дима затягивается сигаретой. — Ты хоть раз видел, чтобы детская кличка во дворе забывалась? Наоборот, зараза прочно приклеивается. Хотя, знаешь, вру. Друг мой, Антошка, от своей избавился. На работе его стали звать шпалой, так он сначала помолчал-помолчал, прям как ты, а потом втащил. — Помогло? — Помогло. — А шпалой его из-за роста называли? — Да, каланча еще та, — смеется Дима. — Дома у меня об косяк столько раз уже приложился, кошмар. Потолки высокие, а дверные проемы низкие. Проводку приходил чинить, чуть шишку не набил. — Бедный. Антон Андреевич тоже высокий. Могли бы его звать шпалой на работе? Да наверняка. Высокая, добрая шпала. Дима смотрит на него как-то странно, но ничего не говорит. Он же не сказал ничего вслух?

☆＊☆＊☆

Арсений задирает голову и впивается взглядом в красный кружок светофора. Его едва ли видно за белоснежными хлопьями, что попадают на ресницы, щеки и губы. Арсений замирает так. Светофор видится ему маяком, подвешенным на провода. Кругом темно, фонари едва ли отбрасывают свет, но зато исправно верно горит светофор. После школьных занятий Арсений спешит в Адмиралтейскую. Сначала на метро, потом трясется в душном полном автобусе, вцепившись в поручень. Он приезжает рано, и теперь так стоять кажется сущим удовольствием. Пока он не слышит скрип снега позади себя, и длинная черная тень не заползает на его, и тоже так замирает. Арсению даже поворачиваться не нужно, чтобы понять, кто там. Антон Андреевич себя никак не выдает. Возможно, стесняется заговорить, не знает, что сказать, да и нужно ли? Может, не хочет портить момент? Арсений одновременно хочет и не хочет его разрушить, и внутри он борется с желанием обернуться и посмотреть в знакомые глаза. Он совсем не обратил внимания, какого они цвета. Недоразумение! Ему вдруг необходимо, жизненно важно знать их цвет, и желание обернуться становится еще сильнее, но Арсений гипнотизирует красный свет светофора и ждет. Антон подходит ближе. Сердце забывает, как биться. Арсению мерещится, что он чувствует дыхание на своей голой шее — забыл шарф в школе, — и это ерунда, просто ветер, но ощущение, что Антон стоит так близко, что в любой момент может носом коснуться его макушки, протянуть руки и обнять, никуда не пропадает. Арсений сходит с ума, совсем немного. Он должно быть изголодался по ласке. Бывший молодой человек остался во Франции, и Арсений ни разу его не вспомнил. Сделать шаг назад хочется, но загорается зеленый свет, и Арсений спешит к школе как можно быстрее, не оглядываясь. Ему нужно время прийти в себя.

☆＊☆＊☆

— Как вы с ними справляетесь? — Ирина Викторовна садится рядом в учительской, пододвигая к Арсению чашку чая, слишком сладкого, но отказаться Арсений не решается. — Вы про что? — говорит он, хотя прекрасно понимает, о чем сейчас пойдет речь. — О вечерниках, — Ирина Викторовна улыбается сдержанно. — Слышала, у вас на уроках тяжело с дисциплиной. — С дисциплиной на моих уроках все в порядке, — поправляет ее Арсений. Ее слова звучат как обвинение в непрофессионализме. — Где же вы такое слышали? — Вечерние классы имеют привычку обсуждать все в коридоре, — ничуть не смущаясь говорит она. — Вот как? Хотел бы вас попросить пресекать такие разговоры. Они неуместны. Ирина Викторовна смотрит на него долго, и Арсений совсем не понимает, что она ждет и с присущей ей наигранной заинтересованностью говорит: — Если хотите, я могу рассказать вам больше о… — О том, как навести порядок в классе? — Арсений не сдерживает улыбки. — Благодарю, Ирина Викторовна, но думаю, что смогу решить этот вопрос сам, тем более никаких проблем нет. — Вас не волнует, что говорят ученики за вашей спиной? Арсений поднимается со стола. Чай остается нетронутым. Он достает со стеллажа журнал, где еще не дописан план занятий до конца недели и не проставлены оценки по сочинениям. — Нет, Ирина Викторовна, единственная вещь, которая меня волнует, это чтобы в головах учеников остались знания, которыми они смогли воспользоваться. Если я буду обращать внимание на каждое слово за своей спиной, то не смогу хорошо делать свою работу. Ее если и задевают слова Арсения, то она ничего не говорит, пожав плечами и разгладив на юбке складки. — В первую очередь они видят не ваши знания, а вас, — говорит она. — Тогда я попытаюсь это изменить.

☆＊☆＊☆

Мороз холодит щеки. В глаза тут же бросается плакат «С Новым 1976 годом!» и рядом же пестреет транспарант «Миру — мир!». Арсений застывает у витрины, украшенной бумажными гирляндами и снежинками. За стеклом — детские игрушки. Арсений узнает куклу «Галю», настольные хоккей и футбол с фигурками на прутиках, машинки «Москвич» и «Волгу», у самого края белоснежные коньки «Снегурочка». Ему самому хочется все. В детстве родители не баловали, отец твердил, что нет подарка лучше книги. Арсений согласен, но не совсем. Настольный футбол ему все же хочется сильнее, хоть фигурки были слегка нелепыми, не детально прорисованными. У него их не было никогда. — Здравствуйте, Арсений Сергеевич! — Арсений вздрагивает от неожиданности и впивается взглядом в приветливое лицо Антона Андреевича. Снежинки оседают на его пушистой шапке и широких плечах, из-за куртки-«югославки» кажущихся еще шире. Вне школы тот выглядит моложе и не таким серьезным, как на уроках. Разглядывая его лицо, подсвеченное гирляндой, Арсений думает, что давно не встречал такого живого и красивого человека. — Здравствуйте! — улыбается в ответ Арсений, надеясь, что выходит не очень смущенно. Он никак не был готов встретиться с Антоном Андреевичем сейчас, намереваясь в одиночестве прогуляться после занятий в школе. — Не ожидал вас увидеть. Антон Андреевич кивает, поправляя шапку. — Я надеюсь, что не помешал вам, — он бросает взгляд за спину Арсению, где горит витрина. — Красиво, правда? У меня была в детстве вот такая железная дорога, один в один. Хотя сейчас тоже есть, где-то у матери в квартире. — Она выглядит потрясающей, — говорит Арсений. — Если бы у меня была такая в детстве, я бы сошел с ума от счастья. Антон Андреевич смеется. — Полагаю, у вас были игрушки еще круче. Во Франции таких железных дорог было навалом? — замечает он. Арсений пожимает плечами: — Вовсе нет. Во всяком случае, не у меня. — Тогда во что же вы играли? — У меня была толстенная детская энциклопедия на русском языке и точно такая же на французском, книги Бианки, Катаева, Барто, Кассиля. Книгами меня баловали, знаете. — А игрушками? — спрашивает Антон Андреевич, и лицо его меняется до ответа Арсения. — Вы, наверное, поэтому такой умный. — Начитанный, определенно, — кивает Арсений. — Это одно и то же. Возможно, если бы я столько же читал в детстве, как и вы, то смог бы связать складно слова в предложения. — Вы очень хорошо говорите, — подмечает Арсений. Для рабочего на заводе Антон говорит правда приятно и интересно. — Я очень много думаю, прежде чем вам что-то ответить, — хмыкает Антон и улыбается ему в ответ. — Не хочу в ваших глазах выглядеть невеждой. — Не все ли равно, каким я вижу вас? — не сдерживается Арсений и тут же прикусывает язык. Он Антона Андреевича провоцирует так нелепо и очевидно, ему хочется услышать «нет, Арсений Сергеевич, мне очень важно, что вы обо мне думаете» или «я хочу вам нравиться», и, услышь Арсений такое, то лицо держать не получится, но сам провоцирует и тут же пытается сгладить: — Ваши одногруппники явно о таком не думают, позволяя себе на уроках высказывания разного сорта. — Вас это задевает? — Уже меньше. — Они отходят от витрины и идут неспешно по подсвеченному фонарями проспекту. Каменная кладка под ногами покрывается тонкой коркой льда, идти по ней быстро физически невозможно, Арсений этому рад. Так получится провести больше времени вдвоем. Он краем глаза следит за задумчивым лицом Антона Андреевича, и остается только гадать, о чем тот думает. — Вы уже прочитали книгу? — спрашивает он. Антон Андреевич смотрит виновато. — Я только в самом начале, — признается он. — После работы и вечерних классов не так много времени остается на чтение. Желание прийти и тут же лечь спать сильнее. — Должно быть сложно совмещать с семьей, — аккуратно замечает Арсений. — Не сложно, так как своей семьи нет, а мать в Воронеже осталась. — Антон Андреевич поднимает голову к небу, а потом осторожно тянет его за локоть в сторону, и на удивленный взгляд Арсения поясняет: — Сосульки. Не хотелось бы, чтобы одна из них упала вам на голову. — Спасибо. — Ладонь Антона Андреевича фантомно ощущается еще несколько минут, сквозь теплое пальто и пиджак. Он бы это мгновение в своей жизни растянул и поставил на вечность, эта ненавязчивая забота будоражит. — Ваша семья во Франции? — они останавливаются на светофоре, и Арсений позволяет себе открыто посмотреть на Антона Андреевича. От мороза его щеки и уши порозовели, он прячет подбородок в шарф, и в это самое мгновение Арсений понимает, что отрицать свою влюбленность и прятать ее за словами вроде «интерес» и «любопытство» невозможно. — Да, родители остались во Франции, — подтверждает он. — А жена…? — осторожно спрашивает Антон Андреевич, и губы Арсения трогает улыбка. — Жены нет. Антон Андреевич кивает, улыбаясь. — Я должен здесь вас оставить, — говорит он. — Я был в том магазине игрушек вместе с семьей друга. Говорю так, словно вы его не знаете, — качает он головой. — Ильей Макаровым. У него дочка маленькая, платья, пупсы, утренник в детском саду. Вы понимаете. Бросил их там, ничего не сказав, надо бы вернуться. — Идите, — улыбается Арсений. Антон заглядывает в его глаза, а потом стягивает с руки теплую рукавицу и протягивает ладонь. Та ощущается широкой, грубой и мозолистой. Антон Андреевич сжимает его руку в ответ некрепко, большим пальцем зачем-то проводит по выступающей косточке руки Арсения, что не ускользает от его внимания, и даже в такой мороз обжигает все внутри. Арсений снова чувствует этот компот в голове и обветренные губы сами бормочут: — Был рад вас увидеть. Антон энергично кивает в ответ: — Я тоже был рад вас увидеть, — а затем добавляет. — Даже не представляете как. Это «не представляете как» в голове Арсения звучит сотню раз, прежде чем, наконец-то не удается заснуть.

☆＊☆＊☆

— А в твоих вечерних группах есть девушки? — Дима отрывается от газеты и крутит между губ сигарету, задумчиво рассматривая Арсения, застывшего напротив его стеллажа. — Нет, а что? — Да просто подумалось, — хмыкает Дима, и на его недоуменный взгляд поясняет: — Странный ты какой-то в последнее время. — Странный? — Да, не такой. Влюбился что ли? — Почему сразу влюбился? — удивляется Арсений. На кухне Димы грохочет посудой его мама. Стоит Арсению переступить порог, как она сразу же вручила ему чашку чая, больше напоминающую вазу для цветка, и унеслась делать яблочный пирог, предупредив, что без него Арсения не выпустит. — Да первое, что в голову пришло, — вздыхает Поз. — Неужели я оказался прав? Арсений не знает, что отвечать. Откровенно признаться Диме в симпатии к мужчине не получится никогда — Арсений уверен, что тот не поймет. Никто не поймет. Да и обличать в слова то, что он чувствует, кажется чем-то примитивным, словно произнеси он вслух все то, что внутри него бушует ураганом, оно все равно не будет именно таким. — Прав, — вздыхает он. — Ты не счастлив как-то, — замечает Дима. — Просто все сложно. — Чем? — не понимает он и даже откладывает газету в сторону, совсем потеряв к ней интерес. — Она все-таки из школы? — Она… да, из школы. — Арсений ставит чашку на тумбочку, разделяющую их, и падает в кресло. — Не говори мне только, что ей меньше восемнадцати, — вдруг шепчет Дима. Арсений в ужасе смотрит на него: — Какой кошмар, — говорит он. — И ты можешь обо мне такое подумать? Отвратительно. — Я лишь предположил. Не злись. Он бросает на Арсения извиняющийся взгляд, и в это мгновение с подносом заходит его мать. Пахнет так вкусно, что живот сводит, мать Димы, должно быть это чувствует, пододвигает ему под нос сразу же тарелку. — На скорую руку сделала, — говорит она. — Не знаю, что получилось, но надеюсь, что вкусно. — Вы всегда вкусно готовите, — улыбается Арсений. — Я вкуснее еды не ел. Она отмахивается от него, тут же начинает улыбаться. — Все, прекратите, Арсений Сергеевич, — мягко говорит она и оборачивается к сыну: — Ты про завтра не забыл? — Нет, не забыл, — вздыхает Дима. — Пиджак где твой? — В шкафу. — Ты его погладил? По манжете хорошо прошел? — Погладил, мам. — А галстук нашел? — Галстук-то зачем? — возмущается Дима. — Неприлично без галстука! — возмущается она ему в ответ. — Он у тебя в верхнем ящике лежит? — В среднем. — В среднем! — восклицает снова она, и уходит в соседнюю комнату, где доносится: — Никуда не годится! Арсений непонимающе смотрит на Диму: — Зачем тебе пиджак? Дима хмурится, весь как-то подсобирается вмиг: — Мама считает, что мне пора остепениться, — признается он. — Поэтому решила свести с дочерью своей университетской подруги. — И что тебе не нравится? — не понимает Арсений. — Неудобно все это как-то. — говорит Дима. — Я туда сразу иду как индюк какой-то. В пиджаке и галстуке. У этого знакомства сразу такая подоплека романтическая, а я не хочу сразу, я хочу, чтобы постепенно. Арсений отламывает кусочек пирога и отправляет в рот. Пирог вкусный настолько, что он не сдерживает стона. Дома в холодильнике у него мышь повесилась. — Ты просто идешь знакомиться, — замечает Арсений. — Не в загс. Может, вы не понравитесь друг другу вовсе. Может, у нее на все лицо огромная бородавка. Тебе же не нравятся огромные бородавки? — Не нравятся, — подтверждает Дима. — Тут другая проблема. — Какая? — Ее мать передала мне ее фотографию. Она очень красивая. Очень. — Не понимаю тогда, в чем проблема, — теряется Арсений. — Ты боишься не понравиться? — Да, — кивает он. — Пиджак еще этот. Как пижон пойду. — Может, ей такие нравятся. — Но я не такой, — хмыкает Дима. — Как все сложно. Арсений не сдерживает улыбки. Да, все очень сложно, а в его случае так совсем безнадежно. У него нет ни единого шанса с Антоном Андреевичем, Арсений даже мечтать о таком боится. Это так интимно и запретно, что внутри него от одной только мысли все трясется в неге предвкушения и боязливости. — А твоя дама сердца с работы? — напоминает Дима. — С ней что не так? — С ней все так, — говорит Арсений. — С тобой тогда что не так? Ты ей признался в чувствах? — Нет. — Почему? — Она просто… — задумчиво говорит он, совершенно не зная, что сказать. — Не поймет. — Почему не поймет? Вряд ли бы ты в глупую влюбился, — замечает Дима. Арсений пилит дольку яблока вилкой на несколько кусочков, пока она не превращается в сладкое пюре. Ему так хочется объясниться, рассказать все Диме честно и без обиняков, но нельзя. Он подставит не только себя, но и ни в чем невиновного Антона Андреевича, которого впутывать во все его больные влюбленности никак нельзя. — Она не рассматривает меня, как партнера, — говорит он. — Это она так тебе сказала или ты сам решил? — не унимается Дима. — Сам решил. — В этом твоя проблема, — говорит он. — Сам решил, сам расстроился. Может, если ты ей признаешься в своих чувствах, то она решит подходишь ты на роль ее партнера или нет? — Понимаешь, — упрямится Арсений. — Мы даже внешне не подходим. Не признаваться же Диме, что дама его сердца — мужчина. Вряд ли вместе они будут прекрасно смотреться, такое просто невозможно представить. — Это как? — не понимает Дима. — Она… — Арсений говорит первое, что приходит в голову, и, по сути, не врет. — Она выше меня. — Выше тебя? — удивляется Дима. — Да, выше. Дима удивление топит в чашке чая и молчит еще добрую минуту, прежде чем сказать: — Не думал, что есть женщины выше тебя. Она модель? Ты поэтому стесняешься? — Ну какая модель в вечерней школе, Дим? — хмыкает Арсений. — Хотя она очень красивая. — Но ты стесняешься роста. — Скорее, она будет стесняться моего. «Она» непривычно лежит на языке, хоть Арсений за тридцать лет жизни уже привык вслух произносить про объект симпатий. Правда горчит. Дима устало трет глаза. — Мы с тобой неудачники, — говорит он. — Только я, — поправляет Арсений. — У тебя все хорошо будет. Дима отмахивается, прям как его мать. — Переживем.

☆＊☆＊☆

Когда Арсений заходит в класс, над его головой пролетает тетрадь, шмякается о доску и, сминаясь страницами, падает к ногам. Шум стихает на короткое мгновение, а потом снова разрастается по аудитории огромным снежным комом. Арсений не слышит даже себя, проводит взглядом по аудитории и с удивлением обнаруживает, что на него внимания совсем не обращают. Антона Андреевича нет. Расстройство тут же зарождается в груди, но со звонком тот влетает в аудиторию, держа в руках пальто и шапку. — Простите ради Бога, Арсений Сергеевич, — говорит он, спеша к своему месту. — Из-за снегопада все автобусы встали. Его слова Арсений с трудом различает из-за гомона, растерянно кивает в ответ и стучит кулаком по столу, привлекая внимание. Вечерники неохотно садятся на свои места, смотрят на него язвительно, дескать «как только посмел нарушить наши разговоры? Мы же о важном, о высоком!» Арсений немного их понимает. Тяжелее всего находиться в школе перед самыми праздниками, когда голова уже занята рождественскими ярмарками, подарками, на улицах артисты показывают новогодние сценки. Школа перестает существовать. Арсений понимает, но сейчас он учитель, до праздников остается чуть больше недели, а программа не пройдена. — Как вы смотрите на то, чтобы отменить урок? — Алексей Александрович поднимается со своего места с вызовом смотря на него. — Почему Арсений Сергеевич должен это делать? — Антон Андреевич встает следом так резко, что задевает коленками парту и та чуть качается вперед. — Разве возможно учиться, когда на дворе такая погода? — Алексей Александрович поджимает тонкие губы и с вызовом смотрит на Антона. — Мы только и делаем, что сидим в четырех стенах, читаем книжки, а жизнь проходит. — Вы можете идти, — замечает Арсений. — Я вас насильно не держу. — Держите, — возражает тот. — Классным журналом держите. — Почему же, — удивляется Арсений. — Вы вольны делать, что вам вздумается, точно также я волен писать в журнале все… — С вами невозможно договориться, — рявкает тот. — Вы сами приходите сюда учиться и обижаетесь на то, что я пытаюсь эти знания вам дать? — не понимает Арсений. Он на самом деле очень зол и безуспешно пытается это скрыть. Антон Андреевич на свое место не садится, и Арсению на секунду кажется, что тот и в драку способен полезть чуть что. Такой Антон на самом деле? — Я считаю литературу ненужным предметом, — говорит Алексей Александрович. — Не мешай тогда учиться остальным, — спокойно предлагает Антон Андреевич. Он тоже злится. Арсений видит сжатый кулак, упирающийся в ровную поверхность парты, и даже со своего места замечает как ходят у Антона Андреевича желваки. — Тогда уйдет половина класса, — выплевывает Алексей Александрович. — Почему нельзя проводить уроки после нового года? — Потому что есть учебный план, за который я в ответе, — Арсений подходит к доске и выводит дату мелом. — Но вы можете идти, Алексей Александрович. Не думаю, что ваша самооценка должна распространяться на остальных учеников. — Причем здесь моя самооценка? — Садитесь, Антон Андреевич, — Арсений кивает ему коротко. Тот садится, пододвигает к себе тетрадь. Напряжение с его лица никуда не уходит. И Арсений обращает все свое внимание на Алексея Александровича. Он видит ехидные улыбки вокруг, слышит, как кто-то одобрительно гудит, полностью поддерживая просьбу. Арсений все это проглатывает. — Вы прячете свою низкую самооценку за грубостью. Вы себя так ведете — притворно бравадно — что знания вам не нужны, они вам не пригодятся, что я смею предположить, что вы считаете себя их недостойными? Вы стесняетесь своей необразованности, прячете ее за громкими возгласами, смехом, грубыми словами и ругательствами. Хороший панцирь, но он вас отгораживает от того, что вы действительно достойны. Вы считаете, что не сможете понять и боитесь показаться глупым? Оставьте, Алексей Александрович, эти мысли, учебы достойны все, неважно в каком возрасте. В классе звенит тишина, и слышится жужжание лампы. Алексей Александрович краснеет, но уже не от злости. — Я ничего не боюсь, — бормочет он, но в его голосе не остается прежней дерзости. — Все боятся, — спокойно парировал Арсений. — Я боюсь каждый день, что не смогу донести мысль так, чтобы ее поняли. Страх — не клеймо. А вот маска всезнайки или, наоборот, полного отвержения знаний — это путь в тупик. — Леха, ты что застыл? — Илья Александрович улыбается со своего места, но улыбка быстро схдит с его лица, когда Алексей Александрович на него даже не оборачивается. — Ты же не серьезно? Ему никто не отвечает, и Илья Александрович пораженный садится обратно. — Я здесь для того, чтобы помогать складывать буквы в слова, а слова — в смыслы. Поверьте, тот, кто действительно учится, уважает любого, кто борется с собственным незнанием, в каком бы возрасте он ни был. Стыдно должно быть только перед самим собой, если сдашься, даже не попробовав. Арсений обводит взглядом класс. — Необразованность — это не позор. Это отправная точка. Позор — это притворяться, что ее нет, или злиться на тех, кто пытается ее лишиться. Вы пришли сюда. Это самый сложный шаг. Почему бы не сделать следующий? Алексей Александрович медленно опускается на стул. — Замечательно, — кивает Арсений. Он возвращается к доске и обводит мелом дату. — Тогда продолжим. Мы говорили о том, почему «Герой нашего времени» — это роман не о победе, а о трагедии ума. Арсений бросает взгляд на Алексея. Тот не поднимает головы, но его рука медленно тянется к закладке в учебнике литературы, который он до этого лишь демонстративно отодвигал в угол парты.

☆＊☆＊☆

Урок заканчивается поздно. Арсений открывает окно — тяжелая деревянная рама еле поддается со скрипом, когда он тянет ее на себя — и вдыхает ночной морозный воздух. Внутри него разгорается огонь, так сильно разговор в начале урока все всколыхнул. Он даже стягивает теплый твидовый пиджак, оставляя его одиноко висеть на спинке стула. Хочется вскочить на подоконник, оттолкнуться и прыгнуть в сугроб под окнами. Ветер холодными пальцами касается голой шеи, залезает под рубашку. Арсений берет грязную тряпку для доски и спускается на второй этаж, где в конце коридора спрятана туалетная комната. Его шаги отражаются в тишине глухим эхо. Едва слышно, как у охранника на входе ворчит радио вперемешку с помехами, полы скрипят под подошвой, а он, наконец-то остается в своих мыслях наедине. Хотя это тоже понятие очень спорное — его голова забита Антоном Андреевичем. Арсений понимает, что это нужно принять и в себе как можно быстрее усмирить, иначе он так и будет нелепо замирать, каждый раз встречаясь с ним взглядом, и не дай бог скажет чушь. «Влюбился по самые уши. Это катастрофа», — думает он. Остается только молиться, что Антон Андреевич ни о чем не догадается. Вряд ли поймет и отнесется с нисхождением, а уж если в классе кто разглядит эту запертую Арсением эмоцию, он провалится на месте. «Да. Позор, позор», — кивает сам себе он, намывая в низкой покоцанной раковине тряпку. — «Может ли любовь быть позором? Нет, не может, но она так не нужна Антону Андреевичу, так примитивна и так вульгарна. Ему не нужно. Точно не нужно, он и не узнает впрочем никогда». Арсений даже под дулом пистолета не признается. Он этим мыслям кивает в такт, из тряпки вымывая мел, которому уже, наверное, не одно десятилетие. Как в нем умещается желание жить в этой стране и иметь в сердце такие чувства — одному Богу известно, если он их, грешных, еще не оставил. Арсений смотрит на себя в узенькое грязное зеркало над раковиной — он просто дурак, наивный, верящий в чудо дурак. Арсению не стыдно любить, лишь печально, что он эту любовь никуда не может реализовать. Ему неудобно смущать Антона Андреевича своими чувствами, он боится ими обидеть, потому что на такое натыкался по юности, и если во Франции у этого не было последствий, то в СССР они точно будут. Проверять не хочется. «Пройдет, все проходит», — думает Арсений выходя из коридора. -… Передаём сообщения ТАСС. В столице Социалистической Республики Вьетнам Ханое открылся IV съезд Коммунистической партии Вьетнама. Делегаты съезда единодушно отметили огромную роль братской помощи Советского Союза в борьбе вьетнамского народа за свободу и независимость, — раздается с первого этажа голос диктора. Арсений перескакивает лестницу в три больших шага. — .И в завершение нашего вечера — стихи поэта, чьё сердце навсегда осталось с Ленинградом. Он писал: «Я недаром беспокоюсь, чтоб не забылось то, что было…». Арсений заходит в аудиторию и замирает в растерянности — Антон Андреевич стоит у стола, прижимая к носу его, Арсения, пиджак. Все волнение разом выветривается из головы, оставив пустоту и оглушительный гул в ушах. Мелькает абсурдная, почти детская, мысль — зачем он… нюхает пиджак? И тут же, опережая стыд, обрушивается волна такого острого, животного смущения, что Арсений чувствует, как по лицу разливается жар. Сердце падает вниз, замирая между восторгом и паникой. Антон Андреевич замечает его не сразу — не опешивает, не суетится. Сжимает пиджак в своих широких ладонях крепче. — Извините, — просто говорит он. — У вас очень вкусный одеколон. Арсений неловко застывает в дверях. — Я не пользуюсь одеколоном, — блеет он, и тут же мысленно бьет себя по голове. — Это дезодорант. Антон смущенно кивает. — Все равно очень вкусно пахнет. — Арсений слышит, как он шепотом добавляет «от вас». Это «от вас» сердце окончательно добивает. Не будет человек просто так нюхать пиджак. Не будет же? — Вы остались, потому что?.. — спрашивает он, подходя к столу. Ему надо срочно что-то сделать, что-то решить. — Хотел отдать вам книгу, — ровным голосом говорит Антон Андреевич. Он ни капли не волнуется, совсем. Арсения это возмущает, почему же его внутри так трясет? — Вот. — Вы дочитали? — Да, — Антон Андреевич кивает и кладет ее на стол. — Мне очень понравилось, спасибо. «Они будут говорить про книгу», невзрачно думает Арсений. Они будут говорить про книгу, когда он только что своими глазами видел, как Антон Андреевич нюхал его пиджак. Какой ужас, даже думать об этом так дерзко и интимно. Арсений невольно закусывает губу в разочаровании. Они будут говорить про пиджак, когда ему чудовищно хочется Антона Андреевича поцеловать. — Пожалуйста, — говорит он, к книге даже не прикасаясь. Он чувствует, как Антон Андреевич выжидающе смотрит на него, ждет, что Арсений скажет что-то. Арсений не знает, как начать, ему и в глаза-то Антона Андреевича тяжело смотреть. Сразу тонет. — Хотел у вас спросить. — Арсений вскидывает голову. Антон Андреевич чешет макушку смущенно. — Вы уже решили, как будете встречать новый год? Мой друг решил устроить небольшие посиделки. Только самые близкие друзья, «Голубой огонек» и гитара. Ничего грандиозного, но очень уютно и… Я бы хотел пригласить вас, если вы еще не знаете, как будете встречать. Антон Андреевич выпаливает слова быстро, каждое застревает у Арсения в горле. — Я уже обещал другу, что буду у него, но если вы хотите… — Нет-нет, — частит Антон Андреевич. — Если вы обещали, то не разочаровывайте друга. — Я могу объяснить ему… — Вы можете прийти после, — предлагает Антон. — Чтобы друга не обижать. Но я был бы очень рад вас увидеть. Арсений замирает в нерешительности и кивает. Да, он был бы тоже очень рад увидеть Антона Андреевича. У того на лице мелькает такое очаровательно-нежное выражение. Арсений думает, как же будет непрофессионально его поцеловать сейчас. — Я вас встречу на полпути, — шепчет Антон Андреевич. — Хорошо.

☆＊☆＊☆

— Немного будет людей, — Дима перехватывает в варежках покрепче перевязанную елку, с верхушки до ствола туго обмотанную сеткой. — Мама уйдет к соседке. Человек десять дай бог наберется, в основном все друзья детства. — Я точно не помешаю? — уточняет Арсений. Дима удивленно смотрит на него: — Почему ты вдруг должен помешать? — Не знаю, — пожимает он плечами. — Не придумывай ничего, поправь мне шапку лучше. На глаза съезжает. Арсений делает, как его просят. До нового года остается три дня, и внутри разгорается чувство, что теперь все изменится. Все будет совсем не так, как раньше. — Макар с семьей придет. Женой и маленькой дочкой: — продолжает Дима. — Жена у него учительница по английскому, тебе с ней интересно будет поболтать. Она, если не вру, даже в Лондоне была. — Я не был в Лондоне. — Зато ты жил в Париже. — Это не одно и то же. — Брось, — бубнит Дима. — Ты волнуешься, что никому не понравишься? — Не волнуюсь я, — замечает Арсений. Снег лепит в лицо снежными комьями, заметая гололедицу, дворники не успевают расчищать, и приходится идти по тоненькой протоптанной дорожке вдоль наметших сугробов. — Ты не рассказал, как прошло твое знакомство с дамой сердца. Дима ворчит что-то неразборчивое, ветер уносит его слова в другом направлении. — Ничего не понял, — перекрикивает метель Арсений. — Она будет в пятницу! — Дима оборачивается, и ветер чуть не сдувает его шапку. — Значит, все прошло хорошо? Можно поздравлять? — Ты прям как Антошка! Сразу поздравлять, — ворчит Дима. — Ничего еще не понятно, но она очень хорошая. — Времена такие, — говорит Арсений. — Сложно встретить человека, на которого отзовется сердце. Хорошо, что твое зашевелилось. — Сопливо, — замечает Дима. — Из твоих французских книжек цитата? — Нет, — вздыхает Арсений. — Подумалось просто. — Красиво и сопливо. — Как есть. Дима останавливается у подъезда и просит Арсения вытащить из кармана пальто связку ключей. Только вечером он понимает, что «Макар» и «Антошка» для него звучат сильно знакомо, логическая цепочка выстраивается в голове, и от совпадения Арсений не может заснуть еще очень долго.

☆＊☆＊☆

Последний день декабря млеет за окном гирляндами в окнах, ароматом елки и мандаринами. Арсений в окно видит, как к Димкиному подъезду подходят четверо человек — трое взрослых и маленькая девочка в светлом полушубке и в шапке с ярко-алым помпоном, видно даже отсюда. Длинную фигуру, завернутую в знакомую куртку, Арсений узнает сразу, сердце делает кульбит и тут же успокаивается — понял ли Антон Андреевич? — Арсений, вы заливную рыбу будете? В дверном проеме появляется Катя в аляпистом фартуке Диминой мамы. Арсений познакомился с ней час назад, а уже чувство, что она всегда тут была. — Нет, спасибо большое, — улыбается он. Улыбка выходит чуть нервной, неестественной. Он отчего-то так волнуется, хотя это всего лишь новый год. Новый год с Антоном Андреевичем, тем самым Антошкой, которого иногда упоминал Димка. — Я тарелку поставлю, а вы если что берите, не стесняйтесь только! А то останетесь голодным, неудобно будет. Она ставит блюдо в центр стола, где уже миниатюрными пирамидами выстраиваются многочисленные салатницы. В дверь звонят, и из кухни выбегает раскрасневшийся Дима. Коридор наполняется голосами. Арсений идет на них, совсем не зная, куда деть руки и застывает в дверном проеме. Девчонка лет пяти скидывает сапоги, обнимает Диму короткими ручками и пробегает мимо Арсения, не обращая на него и секунды внимания. Ее мать — невысокая брюнетка с угольными глазами — на это поджимает губы и виновато разводит руками, так и не сняв шубку, говоря Арсению: — Извините, сейчас ее заботит только елка дяди Димы. — Самого дядю Диму она обнимает коротко, целует обведенными губами в щеку и уходит на кухню с еще одной салатницей в руках. Илья Александрович Диме жмет руку крепко, смеется раскатистым басом. Арсений из-под очков впивается в его добродушное лицо с искренним интересом, такого «Макарчика» он совсем не знает, и даже становится обидно — всего самого интересного и доброго он в рамках школы не заслужил. Тот замечает его не сразу, а заметив, застывает в растерянности каменным изваянием. — Ты про этого друга говорил? — басит он. — Арсений, это Илья. Илья, это Арсений. Я про него говорил. — Дима забирает у растерянного Ильи Александровича куртку и вешает ее на крючок, заглядывая в коридор. — Антошка, что ты там застыл на пороге, заходи и дверь закрывай. Дует. — Добрый вечер, Илья Александрович, — говорит Арсений. Он видит, как Дима позади удивленно вскидывает голову. — Можно просто Илья. — Илья чешет неловко затылок. — Такого я не ожидал. — Какого такого? — Дима обходит его, непонимающе поглядывая на Арсения. — Поможешь с гирляндой? Позади Ильи раздается шум. Арсений знает, кто там, вытирает незаметно вдруг взмокшие ладони о ткань брюк и отходит вбок. Антон Андреевич вешает куртку на крючок. На нем темно-синяя водолазка, сверху черный пиджак с широкими плечами и брюки. Презентабельный, красивый, и такой искренне удивленный и растерянный, что Арсений не может сдержать смешка. — Добрый вечер, Антон Андреевич. Антон Андреевич открывает рот, как рыба, выброшенная на берег. — Какая же ты растопыга, Антон, — Дима суетится снова вокруг, впихивает Антону Андреевичу в ладони коробку. — С Арсением повесь гирлянду, прошу тебя. Стремянку не хочу доставать. — Здравствуйте, Арсений Сергеевич, — говорит он. — Арсений Сергеевич? — передразнивает Димка, а потом его лицо в удивлении вытягивается, и он смотрит на Арсения во все глаза. — Только не говори мне, что это они изводили тебя все два месяца. -Тогда я молчу, — улыбается Арсений. Антон Андреевич хмурится, Илья тяжело и виновато вздыхает. — Вот козлы, — ворчит Дима. — Честного человека, патриота своей страны и буржуем обзывать? Самые настоящие козлы, Сталина на вас нет. — Слава Богу, — бормочет Илья. Арсений отчего-то снова не может сдержать смешок. — Арсений Сергеевич, виноваты. Не знали же… — А надо знать! — вмешивается Димка. — Надо знать, надо головой думать! Да он тут мне всю плешь проел, как вас уму разуму научить. — Дима тычет на полысевший затылок в подтверждение своих слов. — Кошмар, с кем я дружу. — Успокойся, — Арсений хлопает его по плечу. — Я не в обиде. Антон Андреевич смотрит на него виновато, хотя сам никак не участвовал, да и вообще старался учиться. Дима тоже обращает на него внимание. — А ты-то куда? — возмущается он, и тут его лицо становится еще более удивленным. — Господь милостивый, это же ты про него мне говорил, да? Это же он тот преподаватель? — А что Антон Андреевич говорил про меня? — не понимает Арсений. Димка трагически смотрит на него в ответ. — Я вам потом скажу, — говорит Антон Андреевич, проходя мимо. — Гирлянду нужно повесить. Арсений уходит вслед за ним ужасно заинтригованный, но все равно счастливый. Что про него наговорил Антон Андреевич Димке, зачем и почему — остается для него загадкой, и все то время, что он режет для Антона липкий скотч, а тот клеит гирлянду вдоль стены, Арсений думает только об этом. Антон Андреевич мягко поглядывает на него в ответ, но ничего не говорит. За столом он тоже садится рядом, острой коленкой касаясь ноги. Арсений учится заново дышать. — Вы сильно удивлены? — шепчет ему Арсений, когда Эдита Пьеха начинает петь на экране телевизора. — Сильно, — кивает Антон Андреевич. — Но я очень рад. Арсений кивает, улыбаясь. — Вы знали, что так будет? — Нет, я понял буквально три дня назад. — И ничего не сказали. — Ничего не сказал, — подтверждает он. — Почему? — Хотелось увидеть ваше удивленное лицо. Антон Андреевич фыркает и снова смотрит на экран телевизора. — Вы меня удивили, это точно. — Вы не обиделись? — Не говорите глупости, — шепчет он в ответ, его горячее дыхание обжигает щеку Арсения. — Как я могу на вас обижаться. — Вы имеете на это законное право, — ухмыляется Арсений. — Даже представить такое не могу. И тут его большая теплая ладонь сжимает руку Арсения, и он вздрагивает от неожиданности и надеется, что не так заметно. Антон Андреевич проводит пальцем по выступающей косточке у большого пальца. — Можно? — шепчет он. Арсений кивает. Когда часы бьют двенадцать, ладони приходится разжать. Илья целует коротко свою жену в губы. Арсений видит, как Димка смущенно смотрит на Катю, и та показывает на свою щеку, разрешая, дескать «ну что же ты такой нерешительный, когда нужно». Арсений смотрит на Антона Андреевича, куранты бьют, отсчитывая секунды, и ему кажется, что тот думает о том же– его взгляд перемещается на губы. Арсений бы его поцеловал сейчас, если бы никого не было. Арсений бы его поцеловал, но он топит свой взгляд в бокале шампанского. Обмен подарками происходит уже после торта. Арсению дарят новый галстук, ежедневник в толстой кожаной обложке, теплый свитер ручной работы и конфеты. Сам Арсений дарит книги, привезенные из Франции сладости и коньяк. Затихшей под елкой девочке он протягивает куклу, ту самую с витрины. — Надеюсь, ты ее хотела. Она в неверии смотрит на коробку, и оборачивается на родителей. — Это очень дорого, — говорит Виктория. — В новый год мечты должны сбываться. — Девочка обнимает коробку, прижимая к себе. — Я о ней мечтала, — шепчет она Арсению. — Спасибо. Антон Андреевич уводит его на балкон около двух часов ночи. Иссиня-черное небо сотрясают фейерверки, сквозь непрочно закрытую дверь слышны голоса дикторов радио. В Арсении два бокала шампанского, он веселым взглядом смотрит на Антона Андреевича и не верит. У того даже в темноте на носу на самом кончике получается разглядеть трогательную родинку. Арсений прикипает к ней взглядом, проводит им по пухлым губам, впалым щекам и упрямому подбородку. Антон Андреевич между длинных пальцев крутит сигарету, и спустя мгновение снова прячет в кармане пиджака. — Передумали? — Да как-то… — хмурится Антон Андреевич. — Нехорошо курить. — Это вы только сейчас поняли? — Нет, — Антон Андреевич хмыкает и смотрит на него пьяными глазами. — Но тут появился повод. — Повод? — не понимает Арсений. Антон Андреевич подсобирается весь и смотрит на него прямо. Их зеленых веселых глаз пропадает все, и Арсений сначала пугается, ведь он не сказал ничего такого, что… Антон Андреевич наклоняется к нему, мозолистыми пальцами обхватив за подбородок, и притягивает к себе, целуя. Арсений втягивает носом холодный воздух, прижимаясь ближе, и чувствует, как его обнимают за талию, явно намереваясь впечатать в себя. У Антона Андреевича губы слегка шершавые, шелушащиеся, прижимаются плотнее, движутся смелее, и в животе порхают те самые бабочки, о которых пишут в книжках и говорят в фильмах. У Арсения мозг окончательно отказывает. Он не в силах строить логические цепочки, да и думается с трудом. Антон Андреевич стоит с дурацкой улыбкой на лице, такой очевидно влюбленной, что Арсений не может сдержать точно такую же. — Я не согласен с той цитатой, — тихо говорит Антон Андреевич. — Что? — С той цитатой из книги. Его горячее дыхание опаляет щеку. Арсений перестает что-либо понимать совсем. — Вы сказали, что «вся жизнь и все силы должны быть отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить». Я считаю, что самое прекрасное в жизни — любовь, и надо спешить жить, чтобы любить. — Вы романтик? — хихикает Арсений ему в плечо. Антон зарывается пальцами ему в макушку, поглаживая волосы. — Если вы захотите, буду кем угодно. А потом добавляет на корявом и неловком французском: — Je tiens à être avec vous. Bonne année! На улице идет снег, снежными комьями одевает новогодний Ленинград в новое белоснежное пальто. Арсений носом вжимается в теплый твидовый пиджак Антона Андреевича. Пахнет одеколоном, шампанским и… домом.