Bound to His Happiness

Книга была уже почти его. Оставалось лишь протянуть руку и завершить задуманное — и цель будет достигнута. Детективное агентство повержено. Портовая мафия уничтожена. Поле боя было усыпано телами врагов, воздух пропитан запахом крови и пороха. Сильнейшие одарённые Йокогамы пали, не сумев остановить его. ‎ ‎Самое сложное позади — так думал Фёдор Достоевский. ‎ ‎Он сделал шаг вперёд, пальцы уже потянулись к артефакту… ‎И в этот момент раздался выстрел. ‎ ‎Дазай Осаму. ‎Перед собственной смертью он решил поквитаться — забрать победителя с собой в могилу. Человек, вечно жаждущий самоубийства, наконец обрёл покой в объятиях смерти, так и не увидев, к чему привела его отчаянная попытка отомстить. ‎ ‎Пуля летела точно в сердце Фёдора. ‎ ‎Но не достигла цели. ‎ ‎Её принял на себя тот, кого он меньше всего ожидал увидеть между собой и смертью. ‎ ‎Николай Гоголь. ‎ ‎Единственный друг. Единомышленник. Тот, кто сам когда-то желал убить Федора. ‎ ‎Он стоял с лёгкой улыбкой на губах и простреленным сердцем, будто происходящее — всего лишь очередной фарс. Шок мгновенно отразился на лице победителя. Николай, который мечтал о его смерти, закрыл его собой, словно щитом. ‎ ‎Гоголь рухнул на колени, закашлявшись кровью. ‎Они оба понимали: с таким ранением жизнь измерялась уже не минутами — секундами. ‎ ‎Фёдор опустился рядом, машинально положив руку ему на плечо. Белоснежные волосы растрепались, струясь водопадом по его плечам. В голове билась лишь одна мысль, навязчивая, болезненная, не дающая дышать. ‎ ‎Зачем? ‎Почему ты это сделал? ‎ ‎— Почему?.. — хрипло вырвалось у него. ‎ ‎Николай поднял на него взгляд. Разноцветные глаза всё ещё сияли — странно, почти по-детски радостно. ‎ ‎— Свобода… — прошептал он. — Я никогда не чувствовал себя настолько свободным, Дост-кун. Спасибо тебе… за то, что показал мне, как выглядит истинная свобода. ‎ ‎Крови было слишком много. Она пропитывала одежду, стекала по рукам, растекалась по полу тёмными лужами. С каждым мгновением дыхание становилось всё тише. ‎ ‎После этих слов разноцветные глаза шута навсегда потухли. ‎Он обрёл ту свободу, к которой так отчаянно стремился. ‎ ‎Лицо Фёдора не выражало ничего. Ни скорби, ни радости, ни боли. Он просто смотрел в пустоту, будто только сейчас осознал происходящее. Будто очнулся от долгого, бесконечного сна. ‎ ‎Его цель исчезла. ‎Перестала существовать. ‎ ‎Дрожащими руками он схватил книгу и, используя его кровь, вывел желание: создать вселенную, в которой у него будет шанс всё исправить. Мир, где он не позволит ему умереть. ‎ ‎Но за любое желание нужно платить. ‎Чтобы создать жизнь — необходимо создать смерть. ‎ ‎Так Фёдор Достоевский навеки становится рабом своей собственной вселенной. Застрявший между жизнью и смертью, лишённый тела, лишённый права на покой. ‎ ‎И всё это кажется таким незначительным, когда он вспоминает его улыбку. Пылающие жизнью глаза. Идиотские анекдоты. Вечера, проведённые вместе. ‎ ‎Ради этого он готов. ‎Готов на век стать рабом. ‎Рабом мира, в котором Николай счастлив. ‎ ‎С этой мыслью он растворяется в свете книги. ‎ ‎ **** ‎ ‎За окном стояла зима — глухая, немая, давящая. Снег лежал высокими, бесформенными горами, будто намеренно отрезая дом от остального мира. Стекло оконной рамы было покрыто узорами инея, похожими на трещины: они расползались по стеклу, словно сама природа пыталась заглянуть внутрь. ‎ ‎В глубине комнаты, в тяжёлом кресле, обитом тёмным бархатом, сидел шестнадцатилетний Фёдор Михайлович Достоевский. Он читал, но делал это не ради удовольствия. Книга была для него убежищем, способом не слышать дом, не чувствовать присутствие родителей, не помнить, кто он и зачем здесь. Его худые пальцы сжимали страницы с такой осторожностью, будто малейшее движение могло разрушить хрупкий порядок его мыслей. ‎ С детства ‎в деревне под Петербургом Фёдора считали гением. Не потому, что он говорил громко или блистал остроумием, — наоборот. Его молчание пугало. Взгляд, слишком тяжёлый для детского лица, заставлял взрослых чувствовать неловкость, будто мальчик видел в них то, что они старательно скрывали даже от самих себя. Он мыслил не как ребёнок — слишком глубоко, слишком точно. И за это его уважали. Или боялись. ‎ ‎Он жил с матерью, отцом и старшей сестрой в большом двухэтажном доме, где всегда было чисто, тихо и холодно. Дом был полон икон, свечей и запаха ладана, но в нём никогда не было тепла. Родители были достаточно богаты, чтобы выглядеть прилично, и достаточно бедны, чтобы быть злыми. Их вера была не светлой — она была требовательной, жестокой, карающей. ‎ ‎Татьяне, старшей Достоевской, было шестнадцать. Она была долгожданным ребёнком, доказательством того, что Бог всё-таки услышал молитвы. А Фёдор стал ошибкой. Последствием. Напоминанием о грехе, который нельзя было исправить. После рождения дочери мать вновь забеременела, и, прикрываясь верой, родила сына, которого никогда не собиралась любить. ‎ ‎Фёдор рос с этим знанием. Его не били часто — куда страшнее было равнодушие. Его не обнимали, не хвалили, не спрашивали, как он себя чувствует. Его существование терпели. И он научился отвечать тем же. Он убеждал себя, что ему всё равно. Что обеспеченность заменяет любовь. Что одиночество — это выбор. ‎ ‎Но иногда, по ночам, его накрывала пустота. Тогда он задавался вопросом, который боялся произносить вслух: в чём его вина? Он не находил ответа. И от этого становилось только хуже. ‎ ‎Татьяну же обожали. Родители смотрели на неё, как на живую икону. Она выросла надменной, резкой и лживой, но умела прятать свою злобу за кроткой улыбкой и правильными словами. Мать и отец верили каждому её вздоху. Истинно верующие, по их убеждению, не способны лгать. Таня знала это и пользовалась своей неприкосновенностью без стыда и сомнений. ‎ ‎На людях семья превращалась в образец добродетели. Улыбки были натянутыми, слова — заученными, а взгляды — пустыми. Это была игра, в которой нельзя было проигрывать. ‎ ‎Сегодня Фёдору предстояло идти на рождественский ужин. По традиции все жители деревни собирались в церкви, чтобы вместе молиться, есть и демонстрировать свою веру. Фёдор презирал эту показуху. Он видел, как люди кланяются Богу днём, а вечером предают, лгут и ненавидят. Но он молчал. ‎ ‎Опыт научил его главному: вопросы опасны. Споры опасны. Поэтому он слушал. Запоминал. Иногда подталкивал людей к словам, которые они не собирались произносить. Он видел больше, чем должен был видеть ребёнок. ‎ ‎За это его и уважали. Священник говорил о нём шёпотом, называя «избранным», «вторым пришествием бога». Фёдор позволял этим слухам жить. Пусть верят. Пусть боятся. Страх — единственная форма любви, которую он знал. ‎ ‎И, возможно, единственная, которую он был готов принять. ‎ ‎ ‎