Брелок из Сэндая

      Это уже стало обыкновением — следовать за ней. И жуткой тенью, распугивающей недобросовестных людей, и добрым щенком, игриво переступающим лапками в такт ее шагам. У Рюноске уже был опыт такого романтического бесконтактного поклонения.       Но в этот раз — все иначе.         Она оборачивалась. Зрачки ее ударялись о подведенную межресничку и закатывались за ресничные дуги, в теневые веки. Она лопала розовую жвачку. Смотрела, как бы он не перешел на красный. Но быстро возвращала взгляд в экран мобильного телефона — блестящего, раскладного, с брелоками из Шибуи.         Танака — как брелок. Звенел колокольчиком (или, скорее, колоколом из хоррора), смеялся, кричал так, что слышно было в соседней префектуре. Танака брелок настолько уникальный, что даже пел — в начале года Танака, по классике, стоял с магнитофоном под окном класса третьегодок, прекрасно зная, что она там. Он перебивал поющего Ацуши из магнитофона, заменяя слова на ее имя, любой цвет на цвет ее крашеных волос, на крупные серьги-кольца и блеск для губ, который «мою жизнь осветляет, как сугроб» (все рифмы, вероятно, были подобраны им заранее). Танака не умел любить тихо или без восхищения, доходящего до приемлемого законами поклонения. Это была громкая подростковая влюбленность, блестящая (как сугроб, конечно), окрыляющая и смело-смущенная.         И она, хотя постоянно закатывала затененные глаза, цокала и языком, и каблуками, не пользовалась румянами. Потому что иногда, на пару достаточных мгновений, — краснела.         (От мороза, конечно. Даже весной).         Брелок шел в заснеженном метре от нее, в этой бандитской шапке на бритой голове, с этими глазами-воспитательными-колониями. И удивительно трогательной улыбкой на порозовевшем лице.         — …поэтому я отрабатывал пасы. Вот наконец-то оно! И я кричу «ОС-С-У», да так, что Асахи падает! Он же амбал, поэтому вообще весь зал чуть не рухнул! Я потом ещё на физике вспомнил это и назвал «Ударная волна аса», я даже зарисовал, смотри, сейчас…         Он полез в сумку за тетрадью, не останавливаясь, не замедляясь. Она смотрела прямо в розовый, украшенный стразами экран мобильного, надувая пузыри жвачки. Маленькие снежинки успевали раствориться на розовых шариках. Брелоки звенели.         Он поравнялся с ней, сохраняя дистанцию, и протянул лист из тетради. Маленькие снежинки подпрыгивали от его смеха и звона пластиковых подвесок.         — И потом меня выгнали. Нишиноя заржал, и его тоже выгнали ха-ха!         Она бросила быстрый взгляд на лист, помятый сбоку, исписанный и с чернильным рисунком. Снова посмотрела в экран.         Танака чуть не засветился, как рождественская звезда. Она его слушала.         — Кстати, Судзуки-сэмпай! Спасибо, что разрешаешь провожать тебя!          — Я вообще-то не разрешала.         — А-а?!         — Я тебе еще в первый раз сказала: «сгинь».         — Я не совсем понимаю это слово… но ты меня не гонишь! Ты такая добрая, Судзуки-сэмпай! К слову, а!..         Он оступился, замолчал, и только подняв взгляд увидел, как слегка дрожали ее тонкие ноги в черных капроновых колготках. Гетры в розовую полоску, возможно, грели икры, но школьная юбка была недостаточно длинной, чтобы согреть длинные ноги Судзуки-сэмпай.         Танака все понял моментально.         Он резко поклонился ей и со словами «я мигом!» ретировался, оставив ее стоять инсталляцией концентрации недоумевающего гламура.         Она действительно никогда не гнала его. Говорила «сгинь» и прочие синонимичные императивы, постоянно закатывала глаза и тяжело выдыхала при «СУДЗУКИ-СЭМПАЙ» на весь коридор, откровенно говоря, она позволяла ему это. Обычно на Судзуки Эми смотрели двумя взглядами: напуганными или похабными (позже так же напуганными). У второго типа была и более очевидная причина, нежели просто яркая внешность и высокий рост.         Она действительно была видной, и Танака видел ее прежде. Немного, периферийно, около Шимидзу-сэмпай, с которой они были одноклассницами.         И видел однажды в журнале на прилавке сэнсея.         Об этом как-то не принято было говорить, к тому же сама она очень красноречиво давала понять, что обо всем этом думала. Иногда даже добавляла жесты. У нее был яркий маникюр, но средний палец в силу частых бенефисов всегда отличался особым стилем, трехцветным глиттером и самым крупным бантиком из пяти. После такого сложно было не догадаться о ее мнении по поводу той съемки.       Танака услышал однажды, как она на весь коридор сказала его одноклассникам:         — Снова у лестницы под юбки заглядываете?         Сказала буднично, но с той тихой силой человека смелого, раскованного и уверенного в каждом звуке своих слов, что Танака замер. «Вау» — подумал он. — «Не дрогнула. Она как Будда, но с мейкапом или как это называется».         Будда не должен был морозить ноги, руки, лицо. Танака справился удивительно быстро, уже спеша к ней с двумя  стаканчиками чая из ларька рядом. Скорее всего она фыркнет, как лиса, скажет что-то в духе: «Ты шутишь? Я не буду это пить», но сделает глоток и на следующий день купит ему бутылку воды. Он делал это вовсе не ради такого акта заботы, мотивированного нежеланием оставаться в долгу у «такого громкого придурка», а только для того, чтобы она не простудилась в своем несомненно стильном, но мало отвечающем температуре образу.         Не успел он уйти в своих мечтах на пару месяцев вперед, в их прекрасные отношения, как замер. Кожу с костяшек сдирал холод, царапал. Кожу пальцев до волдырей целовал кипяток.         — Да-а, точно, это та крошка. Мы тебя в журнале видели.         — Горячо-о.          Эми стояла, смотря в свой телефон. Брелоки из Шибуи неподвижны, тихи. Она сказала, не поднимая глаз:         — Мне-то что? Потеряйтесь.         Старшеклассники переглянулись.          — Оставишь номерок? Можем повторить фотосессию, знаешь.         — Да, у меня уже появилось пару идей! Тебе для портфолио полезно, да? Сколько возьмешь?         Эми опустила телефон и едва успела скривить блестящие губы, как тотчас ахнула, распахнула глаза. Она успела только увидеть, как Танака Рюноске, этот прилипчивый второгодка без малейшего чувства стыда за свои поступки, со всего размаху ударил первого парня так, что тот упал на колени, а второго сам повалил на землю и в перерывах между ударами в его лицо кричал:         — Еще хоть слово скажешь Судзуки-сэмпай, я тебя!.. я! — взял за воротник куртки, сквозь зубы прошипел: — Дерьма кусок, не смей вообще с ней говорить!         Первый пришел в себя и хотел было ударить Рюноске, но Танака среагировал быстрее, вскочил на ноги и новым ударом заставил старшеклассника снова потерять равновесие. Танака замахнулся и для следующего удара, как чьи-то руки резко обхватили его. Как он почувствовал аромат персикового шампуня у самого лица, вцепившиеся в куртку руки, вцепившиеся так сильно, что маникюр на них был под угрозой.         — Дурак, дурак, какой же ты дурак! — шептала яростно, утыкаясь в его грудь. Подняла глаза, темные, с идеальной растушевкой и стрелками, с накрашенными ресницами, глаза такие… карие. Темно-карие с золотистым кольцом, похожим на сложенный вокруг зрачка нимб. — Ты совсем с ума сошел? А если исключат? Из команды выгонят? Боже, какой ты идиот! Из-за двух придурков, ты… ради…         Замолчала. Глаза с сомнением, неверием метались. Она отстранилась, взяла его за руки и почти бегом потащила прочь от места, где драка уже потирала голову, прочь от места, где два стаканчика забылись, опустошились и уже покрывались первым слоем снега.         А Танака Рюноске, ведомый ее цепкими холодными руками думал: «Она меня коснулась. Она обо мне волновалась».       «У нее все еще холодные руки».       На лавочке около круглосуточной аптеки сидел Танака Рюноске, морщившись от прикосновения ватной палочки со спиртом.         — Ц-ц. Не мешай, — она сосредоточенно обрабатывала его лицо, стоя между его коленей, регулируя голову, как косметолог. Она купила пластыри с обезьянками.       — Шрамы украшают мужчину…         — Это побои от стычки школьников, а не украшение, — касалась случайно ногтем скулы, и Танака замирал. Снежинки падали на него без сопротивления и попыток их съесть. Они были удивлены, увидев Танаку Рюноске таким… послушным.         Свет от вывесок на ее волосах, блестящей заколке. Тихом голосе.         — Я… давно не обращаю внимание. Мне по барабану на этих придурков. За то фото не стыдно. Не я должна стыдиться того, что в первой модельной студии школьниц задействовали в эротической съемке, и не нам должно быть стыдно за то, что всякие лысеющие чучела или пубертатные подростки финансируют такое, — отстранилась, осматривая его лицо и заклеенные побои. — Так что не парься.         — Но ведь и в школе иногда…         Тонкие брови резко вниз, большие серьги-кольца качнулись, пальцы сжали его воротник.          — Там вообще не думай кого-то бить! Лучше используй эту энергию, чтобы пасы отрабатывать.         То ли она не заметила, то ли намеренно сказала это. Подтвердила, что слушала. И про ударную волну аса, и про Нишинойю, которого выгнали с урока вместе с ним. Вероятно, даже про то, что он не знал значения слова «сгинь», но не объясняла. Намеренно.         — Но… — хватка ослабла, холодеющие пальцы с блестящим маникюром осторожно пригладили его воротник, поправили шапку, еще раз прошлись по пластырям, убеждаясь в их фиксации. Задержались у подбородка. — Спасибо. За меня раньше не вступались.         Он не смел пошевелиться, снежинки падали на его ресницы, таяли на горячих щеках, игриво касались холодной влагой полуоткрытых губ.         Он хотел сказать что-то громкое и по количеству слов превышающее какое-нибудь задание по литературе Древней Японии. Он хотел сказать что-то, но не знал, что именно. Как, с чего начать, о чем.         — У… у тебя… руки холодные. А я… чай разлил.         Ее лицо… о боже. Это было почти мучительное искажение всей ее подростково-девичей сути, всего ее колючего архетипа. Какая-то смесь удивления, смятения. Она прижала ладони к губам и сквозь холодные пальцы, что касались его кожи мгновение назад, засмеялась.         Снежинки падали на ее голову, на сумку, на лежащий на лавочке телефон, на пластиковые и плюшевые брелоки, на ее блестящий смех.         Снежинки падали на его счастливое сердце.