Разговор

      – Здравствуйте, господин Чон, – вышедший из кабинета мужчина приветливо улыбается, приглашает Чонгука войти.       В центре психиатрической помощи вечером находится не так много людей, поэтому мягкие стулья и кресла, расставленные рядом с кабинетами, свободны. Чонгук, если честно, совсем не любит эти кресла. Садясь в них, появляется ощущение, будто ты проваливаешься куда-то, будто ещё немного и тебя утянет вниз, под мягкое сиденье. Желтоватое освещение, нужное для создания приятного уюта, вызывает у него напряжение. Сложно описать это ощущение человеку, который ни разу не сталкивался с недосыпанием. Когда после нескольких бессонных ночей приходится ехать на учебу. Мир вокруг кажется нереальным, замедленным. Именно так чувствуется освещение в центре.       – Здравствуйте, – тихо отвечает Чон, заходя в кабинет. Здесь обстановка, по его мнению, гораздо приятнее. Комнатка совсем небольшая: справа от входа друг напротив друга стоят два оранжевых кресла, между ними небольшой столик с буклетами, рекламирующими услуги центра психиатрической помощи, слева же находится стол с множеством бумаг и компьютером. Психолог некоторое время печатает что-то на компьютере, а после, как и всегда, садится в кресло напротив Чонгука, ласково улыбаясь. Обычно Чон начинает говорить сам, но сегодня слова встают в горле комом. Он молчит, поджимая губы и рассматривая узоры на ковре, лежащем посередине комнаты.       – Последний раз мы с тобой виделись неделю назад, помнишь? Расскажи мне, как прошла твоя неделя, – спокойным, мягким голосом спрашивает мужчина. Он не торопит, Чонгук знает. Чон работает с этим психологом уже несколько месяцев и последнее время часто думает о том уровне доверия, которого они добились за это время.       – На выходных я задумался о том, что вы всё ещё не знаете всех событий…– тихо начинает Чонгук, без колебаний проигнорировав вопрос врача. – предыдущей психолог прошел со мной два года моей жизни и он знал всё, что происходило. Хотя это не сильно помогло ему. И мне тоже.       Он закусывает губу, чувствуя, как парадоксально начинает дрожать голос. Слёзы даже на сессии с психологом были для него непривычной вещью раньше.       – Ты можешь рассказать мне всё, что посчитаешь нужным, Чонгук, – цепкий взгляд опытного врача считывает чувства и желания моментально.       – Летние события… ну, то, из-за чего я попал в больницу, а после к вам… Это всё до сих пор не отпускает меня, – признается парень, обходя единственный верный термин.              – Это нормально, знаешь. Не каждый сможет справиться с таким, – голос мужчины мягкий, успокаивающий. Совсем медленный и осторожный. Чонгук судорожно сглатывает, дрожащей рукой накрыв свое горло, пытаясь избавиться от острой боли, перекрывающей кислород.              – В тот день… Это было девятого июля. Через несколько дней после моего прилёта домой из отпуска, – начинает Чон, ковыряя заусенцы на левой руке. – я на отдыхе всё шутил, что с аэропорта сразу в психушку поеду. Прямо как в воду глядел, – он улыбается, но по его щеке катится крупная слеза, которую Чон сразу вытирает. – мама ушла куда-то с самого утра, а у меня на день была запланирована поездка к старому психологу и в парикмахерскую. Мне почему-то было плохо. Я уже даже не вспомню из-за чего: то-ли с Тэхёном полаялся в сотый раз, то-ли о прошлом снова думал больше, чем нужно. Произнося имя своего бывшего возлюбленного Чонгуку приходится сжать ладони в кулаки так крепко, что на коже остаются небольшие алые лунки от ногтей. Режущая, острая, жгучая боль в сердце. Невыносимо вспоминать. Он молчит некоторое время и только после паузы, вытерев капельку слез с кончика носа продолжает.              – И я никуда не поехал. Мне было до того тошно, что не хотелось никого видеть. Я почему-то решил, что будет хорошей идеей повесить на дверь в комнату записку с надписью «не входить». Думал, что мама, когда вернется, послушает совет на бумажке и не будет лезть. Но она… мх, – юноша с трудом облизывает пересохшие губы. – в общем она разозлилась на меня и снова ушла из дома.       Чонгук говорит это и замолкает. Он почти не помнит, что конкретно она говорила ему, но ярко в голове запечатлелись слова «так дальше жить нельзя, сам звони и отменяй запись».       – Знаете чувство, когда во сне летите с большой высоты вниз? – тихим голосом шепчет Чонгук, поднимая черные как уголь глаза на врача. – сердце уходит в пятки. Становится трудно дышать. Я чувствовал себя также. Будто у меня из-под ног выдернули и без того шаткую табуреточку, на которой я кое-как удерживался. Мне поставили тяжёлую депрессию, когда я даже подростком ещё не был. Мне было всего одиннадцать. Понимаете? Я шесть лет думал о…– тихий всхлип раздается после короткой паузы.       – Не объясняй, Чонгук, я понял, что ты имеешь ввиду, – таким же спокойным, ласковым голосом говорит мужчина, ободряя Чона.       – Меня сдерживало только то, что маме будет больно, – продолжает Чонгук. – но когда она ушла в тот день… Я понял, что не нужен никому. Совсем никому. Что даже мама устала лечить меня. У всего же должен быть свой конец, да? Значит и моя борьба с болезнью должна чем-то кончиться? А в исцеление я уже давно не верю. Рано или поздно это всё равно случилось бы, а я лишь побыстрее избавлю всех от… От меня.       – Мы можем сделать перерыв, если ты устал, Чонгук, – говорит психолог, глядя на то, как руки юноши сильно трясутся, а сам он сидит, наклонив корпус вперед и обнимая себя за плечи. Чонгук не может выдавить из себя ни слова, поэтому просто слабо кивает, облизывая пересохшие губы.

***

      Через десять минут Чонгук, уже спокойный, хоть с всё ещё немного дрожащими руками, опускается в оранжевое кресло, глубоко вдыхая.       – Я хочу закончить свой рассказ, – достаточно уверенным голосом говорит он, хотя нервно сжатые вместе колени обличают волнение. – я не помню сколько времени мне понадобилось чтобы подумать, но вроде… недолго, наверно. Я не уверен. Я встал с кровати и пошел на кухню, чтобы достать из серванта большую бутылку вина. Или это было мартини? Не помню. Но наверно я никогда в жизни больше не смогу пить алкоголь. Я помню… Помню, как долго выдавливал таблетки из блистера. Розовые, маленькие таблеточки. Я выпил наверно блистера три. Ещё немного другого препарата сверху. Я запивал всё это алкоголем. Наверно в тот момент, в эти бесконечно долгие секунды, я правда хотел, чтобы это убило меня. Но на самом деле я знал, что не умру, – Чонгук слабо улыбается.       – Объяснишь почему? – осторожно спрашивает врач.       – Не знаю. Просто знал. Когда я остановился, то мне стало страшно. Но не от того, что я сделал, а из-за того, что мама будет кричать. Но я всё равно написал ей. Я и Тэхёну написал, на самом деле. Он отправил меня вызывать рвоту. У меня даже получилось один раз… Таблетки были с розовым красителем, и рвота была розовой, – Чонгук на секунду улыбается, но улыбка медленно сползает с его лица. –– когда приехала мама, она вызвала скорую. По моим воспоминаниям они очень быстро приехали. Там было две милых женщины. Я думал, что они будут глумиться, но… нет? Я не помню, чтобы они говорили мне что-то плохое. Потом начались очень долгие… Часы? Я не знаю сколько это длилось. Мне очень долго пихали какой-то шланг в глотку, чтобы меня рвало. Чтобы избавиться от таблеток в желудке. В меня ещё кучу воды заливали. Типа чтобы легче было. Мне не было легче. Меня так и не вырвало больше ни разу после приезда скорой. Как в последствии мне рассказала мама, препарат которого я наглотался имел противорвотный эффект.       Лёгкая улыбка снова трогает губы парня. Выражение его лица оставляет впечатление, будто он изо всех сил старается не разрыдаться и улыбается, пытаясь предотвратить слезы.       – Вскоре… я подумал, что просто устал. Я попросил врача дать мне немного времени на отдых. Я лежал, прикрыв глаза и мне казалось, что всё нормально и я просто начинаю засыпать оттого, что перенервничал, но… Я начинал терять сознание. Дальше я помню всё эпизодически. Врачи говорят маме найти мужчин чтобы на носилках нести меня в машину скорой помощи, мама громко кричала, что не знает где взять четырех мужчин так поздно вечером. Было очень много людей… они принесли носилки. Я хотел сам лечь на них, но мне не давали. Я правда не понимал, что происходит. Когда меня занесли в лифт и положили на пол, я четко увидел яркий свет лампы на потолке. Так необычно было лежать на полу в лифте, но… следующим моим воспоминанием была медсестра, которая звала меня по имени и говорила не засыпать, оставаться в сознании. Это правда ощущалось так, будто я просто сплю. Мне даже казалось, что сирены скорой помощи и всё, что произошло – это просто плохой сон. – Чонгук рассказывает это гораздо спокойнее. Защитный механизм в мозге блокирует его чувства, и он говорит об этом так, будто он тут не причем. – помню реанимацию… Женщина одевала мне на руку тонометр и, увидев порезы, спросила, считаю ли я это красивым. С насмешкой спросила... Очень странно вспоминать об этом сейчас. Спрашивать такое у человека, почти ребенка, которого привезли на скорой в отделение острых отравлений, в реанимацию… Да даже если бы я не был чертовым самоубийцей! Если бы меня змея укусила, а она с такими блядскими вопросами, сука, – Чонгук внезапно для себя переходит на маты и нервно кусает внутреннюю сторону щеки.       Психолог понимающе кивает, давая парню выпустить негодование.       – На несколько часов я провалился в кому, – через некоторое время продолжает Чон. – я помню, что слышал всё, что происходит вокруг меня, но не мог открыть глаза. Не мог и не хотел, точнее. В какой-то момент справа от меня какой-то мужчина начал очень громко говорить. Кажется, он выпил слишком много алкоголя и отравился им. Поэтому его привезли сюда. Он в какой-то момент спросил у мед сестры, где он находится, а когда она сказала ему адрес, я сразу понял, что нахожусь в психушке. Был уже тут, все места и адреса знакомые, черт возьми. Когда утром меня начали будить, первое что я увидел была моя опухшая и дико трясущаяся правая рука. Мне вручили тарелку с кашей, а я даже ложку кое-как в руках удерживал. По ощущениям всё мое тело стало в сотню раз слабее за одну ночь. Но чувствовал я себя неплохо. Меня перевели в палату, где лежала очень красивая девушка, тоже суицидница. Мы успели один раз поесть вместе. Она тогда заметила у меня на руках ожоги от сигарет и… я почувствовал такое странное ощущение, когда она не посмотрела на меня осуждающе, а понимающе спросила «сам или кто-то?». Эта девушка… мне бы хотелось знать где она сейчас. В той же палате ещё лежала пожилая женщина… Как оказалось, она тоже наглоталась таблеток. Это такое странное место. Три разных человека, три разных возраста, три разных жизни, но… Мы понимали друг друга без слов. Я смотрел той девушке в глаза и видел в них отражение своей боли. Чонгук закусывает губу и снова сжимает кулаки.       – Приехала мама. Она привезла мне телефон и наушники. Я успел написать Тэхёну о том, что произошло перед тем, как врач сказал, что я поеду в другой город в другое отделение, потому что у меня подозрение на туберкулез. Это был кошмар. Я не хотел снова лежать в психушке. Тем более на этот раз я понимал, что просто так меня не отпустят. Но из-за того, что мне тогда ещё не исполнилось восемнадцать, а детского отделения психиатрической больницы на больных туберкулёзом не существовало, меня пришлось положить во взрослое отделение. В изолятор, потому что диагноз ещё не был подтверждён. Это было кошмарно. В изоляторе какое-то время рядом со мной находилась женщина с препаратом искусственной вентиляции легких. Мне никогда не было настолько… тоскливо, как там. Я прочитал примерно двадцать книг из местной библиотеки за три недели в изоляторе, просто потому что ничего больше там делать нельзя было. Мама приехала ко мне один раз, но… Когда мы встретились, меня начало дико трясти и началась истерика. Поэтому меня увели, – Чонгук поджимает губы. Тяжело вспоминать эти небольшие окна, закрытый забором двор, всех этих людей…– через три недели наконец подтвердили, что туберкулеза у меня не. Начались разговоры о переводе меня обратно в детское отделение и это было ещё хуже. Санитарка, которая готовила меня к переезду из одного города в другой, в другое отделение, говорила, что всё будет нормально, мы приедем, я напишу отказ от госпитализации, приедет мама, заберет меня и я поеду домой… Но мне даже не дали почитать документы. Я был в такой дикой истерике, когда заходил в знакомые стены семнадцатого отделения… Знаёте, я думаю я бы смог вытерпеть и иногда грубых санитаров, и невкусную еду, и не самые комфортные условия содержания, но… Сука, как же хуево, когда рядом с тобой столько бедных людей с искалеченными судьбами. Детдомовские, которых упекли в психушку не из-за реальной болезни, а из-за «плохого поведения», инвалиды над которыми издеваются, наркоманы… Это невыносимо. Когда меня положили туда, в отделении был карантин, и поэтому нам нельзя было даже видеться с родственниками. Месяц там был для меня самым сложным из всей этой истории, но… Психиатр из больницы посоветовал мне вас, и именно поэтому я сейчас здесь и рассказываю вам это.       – Я рад, что тебя не сломали эти события, Чонгук, – улыбается врач. – ты огромный молодец, ты пережил всё это. – Я надеюсь, что это так, – слегка истерично усмехается он в ответ.