Спи, детка...

Раз, два, три…

Пойдём со мной на танцпол.

Мы войдём в ритм,

Я буду наблюдать за твоими движениями.

Я стану одним из самых ярких

Твоих воспоминаний.

Я очень хочу переспать с тобой на заднем сиденье своей тачки.

Раз, два, три, четыре, пять…

Детка, остановись, обрати на меня внимание,

Я сижу в первом ряду.

Детка, я здесь самый крутой парень.

Я уверен, что ты меня видел.

Я мечтаю о тебе каждую ночь,

Каждую ночь.

«Сука, я сейчас убивать начну!»

Шейн накрывает голову подушкой и сильно-сильно зажмуривается, предпринимая бесполезную попытку успокоиться и провалиться в беспокойный сон. Громкая музыка нещадно бьёт по взвинченным нервам, а от непрерывного топота ног потолок вибрирует и, кажется, вот-вот рухнет прямо на голову бедному парню, погребая его вместе с несбывшимися мечтами и несыгранными, чёрт бы их побрал, матчами. Уже третью ночь подряд Холландер не смыкает глаз, слушая долбящий по кипящим мозгам музон. Естественно, на тренировках он постоянно лажает. То пропустит удар, то нечаянно толкнёт товарища по команде, а то и вовсе заснёт на ровном месте. Тренер смотрит на него неодобрительно. Товарищи подшучивают над ним, строя нелепые догадки о ночах с горячим незнакомцем или же в обнимку с горячительным пойлом и белым другом. Впрочем, их подтрунивание — как об стенку горох. До адресанта они доходят с опозданием или их со смаком поглощает небытие. Каждый день парень обещает себе прийти домой и лечь пораньше спать, чтобы хоть немного выспаться. Но, едва переступив порог своей скромной квартирки, он валится на кровать бревном и весь вечер дырявит невидящим взглядом трещины на потолке, тупо желая испариться. Нет ни сил, ни вдохновения вообще что-либо делать. Глаза слипаются, но сон не идёт. А потом, когда чудится, что, наконец-то, хмурый Морфей сжалился над бедным хоккеистом и сморил его тревожным сном, снова врубается громогласная музыка, вынуждая подскочить с постели и с трудом вспомнить:

«Кто я? Где я? Что я забыл в этой говенной жизни?!»

Последняя драгоценная капля терпения тонет в очередном ненавистном припеве. Шейн вскакивает и несётся к выходу, прихватывая с собой два заряженных ствола. В зеркало поглядеть не удосуживается. Идёт в чём мать родила, то бишь в одних трусах. Волосы торчат во все стороны, создавая на голове разворошённое птичье гнездо. На лице след от подушки. Тёмные круги под глазами и сумасшедшая ухмылка на потрескавшихся губах придаёт парню ещё более устрашающий вид. — «Хотя бы с соседушками познакомлюсь!» — размышляет он, поднимаясь по лестнице с демонстративной медлительностью, будто давая негодникам шанс удрать подобру-поздорову. — «Или сразу прикончить? Этот вариант мне нравится больше!». Вообще, Шейн не очень любит общество чужих людей. Всегда сторонится шумных компаний, предпочитая уединение и тишину. Не знакомится с соседями. Знает: как повадятся ходить — хрен выгонишь. Но бывают в жизни огорчения. Иногда приходится выползать из своей тёплой ракушки навстречу великому и ужасному миру людишек. Холландер стучит в дверь со всей силы. Он хочет высказать всё своё недовольство. А затем завершить сие действо эпичным выстрелом в лоб недоумевающего соседа. Или соседям. Неважно. Парень настроен так решительно, что, когда дверь отворяется, поднимает прицел и собирается проорать заготовленную тираду прямо в наглую харю смельчака. Но… Щёлкает курок. Мощная струя холодной воды обдаёт лицо незнакомца, замершего на пороге. Слова куда-то бесследно выветриваются из головы Шейна, оставляя звенящую пустоту. Он смотрит на стоящего перед ним мужчину во все глаза, не в силах отвести зачарованного взгляда. По-прежнему держа прицел, хоть и руки колотит дрожь… Незнакомец медленно поднимает руки, плавно проводя ладонями по влажным русым волосам. Пальцы зарываются в мягкие кудрявые пряди так изящно, небрежным движением зачёсывая их назад, что у парня перехватывает дыхание, а в груди становится нестерпимо горячо. Мужчина томно прикрывает глаза. Длинные ресницы слегка подрагивают в такт глубоким вдохам. Он прикусывает нижнюю губу, словно пытаясь заглушить рвущийся наружу хриплый стон, и невесомо касается ладонью своей груди, мягко поглаживая пальцами соски. — Итак…, — нарушает трещащее от искрящего напряжения тихий голос. — Кто-то пришёл прибить меня за шум в два ночи, а в итоге арестовал моё сердце! — незнакомец криво усмехается, пристально вглядываясь в потемневшие глаза. — Приму столько выстрелов, сколько твоей душеньке угодно, милый ёжик! Не стесняйся! Шейн мало что соображает. Он дышать-то как забывает. Бессонные ночи и усталость притупляют все здравые инстинкты, оставляя туман в сознании и жар, волнами прокатывающийся по телу. Щёлк-щёлк… И опять тонкие струйки воды завораживающе неспешно стекают по шее и груди, щекоча гладкую кожу. Парень смотрит неотрывно, следя за исчезающими каплями. Всё также не может вымолвить ни слова. — Ты прости! — продолжает после длинной паузы незнакомец. — Дружочек мой захотел вечеринку устроить. А остановить его, увы, не представляется возможным, — вздыхает он с притворным сожалением. — Но…, — смеряет бедолагу заинтересованным взором, подмечая трясущиеся коленки и внушительную выпуклость в штанах. — Кажется, я могу спасти тебя, милый ёжик. — Каким образом? — наконец, вопрошает Шейн, сжимая пистолетики крепче. Из последних сил цепляясь за убегающий разум. Мужчина снова смеётся: — Оставлю это в секрете. Но обещаю: никакой шум тебя больше не потревожит этой ночью! Доверься мне! Слушай свои желания. Разреши им завладеть тобой. Позволь себе отдохнуть... Бархатный голос гипнотизирует, глуша отголоски сомнений. Холландер устал. Устал вечно куда-то бежать. Устал быть всем удобным. Устал от одиночества, следующего за ним по пятам. Он хочет горячих объятий... Жаждет жарких поцелуев... Мечтает на мгновение стать просто человеком, которому не чужды слабости. Который не стыдится простого и искреннего желания — быть окутанным чьим-то теплом… А потому парень закрывает глаза и позволяет сильным рукам затащить себя в квартиру. Он чувствует дыхание в своих спутанных прядях, покрываясь мурашками от его мягкой теплоты. Ощущает тело мужчины повсюду, будто проваливаясь в него. Наслаждается пламенем чужой кожи, расслабляясь, нежась, желая большего. Видит танцующих людей сквозь серую пелену, застилающую измотанный бессонницей мозг. Слышит невнятные голоса, чувствуя всколыхнувшуюся где-то в подсознании тревогу: — Кто это? — Илья… И тут же успокаивается, закутываясь во властный голос незнакомца, точно в мягчайший плед: — Марк, потом поговорим! Но ты давай, завязывай с весельем! Три ночи — перебор для празднования днюшки, не находишь? Дальше парень не слушает. Идёт, повинуясь зовущей силе нежных объятий, и не думает ни о чём. Не сомневается. Просто разрешает себе немного замедлиться… Музыка стихает. Теперь Шейн слышит своё сбивчивое сердцебиение. Жар усиливается, становясь почти невыносимым. Отбирая весь воздух. — Уверен, ты не целовался…, — произносит мужчина будничным тоном, заставляя парня бездумно кивнуть. — Хочешь попробовать? Шейн не даёт себе времени на раздумья. Смело тянется к чужим губам. Касается робко, неумело тычась носом в щёку. Но стыд куда-то запропастился. Сейчас им владеет желание ощутить ответное прикосновение. Он чувствует мягкую усмешку. Смущается досадной неопытности и хочет прекратить. Но крепкие руки не выпускают из объятий, сжимая сильнее. Мужчина склоняет голову, ненавязчиво подстраиваясь под резкий темп. Целует, едва касаясь прохладной кожи. Скользит языком по искривлённому контуру, побуждая расслабиться невесомыми мазками. Чуть углубляет поцелуй, проявляя осторожную настойчивость и постепенно разжигая страсть. Проникает в рот мимолётным движением, мягко очерчивая каждый доступный дюйм и забирая сдавленный стон. И, оставив на губах эфемерное касание, отстраняется, молча заглядывая в захмелевшие глаза. Шейну хочется больше. Больше поцелуев. Больше тепла. — Поцелуй меня снова, Илья…, — шепчет он с придыханием, мелко дрожа. — Воу! И имя запомнил! — хохочет тот. — Может, тоже имя назовёшь? А то как-то нечестно..., — щурится, сжимая талию цепким захватом. — Это так важно? — лениво тянет парнишка. Сейчас разговоры кажутся ему пустыми. Слова отбирают бесценные минуты, которые они могут провести с пользой. Мужчина смешливо пожимает плечами. И снова овладевает губами парня, на этот раз целуя жадно. Нетерпеливо кусает нежную кожу, рисуя царапинки. Бесцеремонно вторгается в рот, вылизывая и шутливо сражаясь за инициативу с языком парня, ещё больше раззадоривая. Глухо стонет, когда получает короткий укус, и довольно облизывается, желая полнее прочувствовать терпкий вкус только проснувшейся страсти милого ёжика. Шейн плавится под ладонями, ласкающими каждый лоскут трепещущего от незнакомых эмоций тела. Коленки трясутся, и он чуть не валится на пол, но в следующий миг взлетает в воздух, подхваченный мощными руками. Откидывает голову, подставляя шею и грудь под горячие поцелуи. Холландер горит. Тлеет в нежной страсти, не страшась рассыпаться пеплом… С удивительной бережностью Илья опускает его на кровать, нависая над ним. Касается дрожащих губ заземляющим поцелуем, усмиряя гулко стучащее сердце и методично выпутывая из трусов. Аккуратно вклинивается между бёдрами, несильно придавливая. Давая возможность ощущать испепеляющий жар всем существом. Тихонько смеётся, слизывая тепло смущения, окрасившего жгучим румянцем щёки. — Ты так горяч, когда смущён! — задумчиво говорит мужчина, заставляя парня ещё пуще зардеться и заёрзать под ним. — Уверен, что хочешь… — Да! — вскрикивает тот. — И да, меня Шейн зовут! — торопливо добавляет он, стараясь спрятаться от внимательного взора. — Ну надо же! — хихикает Илья, принимаясь нежно пощипывать пунцовые щёки. — Какой храбрый милый ёжик! За вопиющую смелость полагается награда! Шейн задыхается. Ищет неистово огненных прикосновений, мечтая сгореть в их пламени дотла. Извивается, выгибается навстречу губам, скользящим по телу порхающими поцелуями. Вздёргивает бёдра, надеясь сыскать хотя бы мнимое трение для горящей плоти. Но оказывается вжат в кровать намертво. — Терпение, детка! — слышит он насмешливый голос. А затем глотает ошеломлённый выдох, когда чувствует влажный жар рта вокруг своего пульсирующего члена. Парень с замиранием сердца глядит, как растягиваются пухлые губы по мере плавного погружения плоти. Шумно дышит, ощущая стенки горла, обволакивающие его назойливым теплом. Зарывается пальцами в волосы Ильи и давит на затылок, пьянея от покорности и вседозволенности. Стонет в такт наклонам головы всё громче и резче, готовясь сорваться в пустоту. Но внезапно восхитительный жар исчезает. Как и ранее незамечаемое парнем ощущение наполненности. Становится холодно. Пусто. Шейн разочарованно хныкает, мысленно проклиная жизнь за несправедливость. — Не фырчи, милый ёжик! — чувствует он шёпот, растворяющийся в ласковом поцелуе. — Ещё не конец... Парень теряется. Тонет в объятиях, выжигающих на коже невидимые ожоги. В поцелуях, кажется, выпивающих все тревоги. В тихих стонах, напоминающих утробный рык. Проникновение ощущается им… нежной яростью. Вспыхнувшей в глубине ночи искрой, готовой вот-вот полыхнуть сжигающим костром. Рождающейся Вселенной, что с каждой минутой разрастается в необъятную ширь. Движения Ильи исполнены страсти и пронзающей в самое сердце щемящей нежности. Толчки медленные, но глубокие, бьющие метко и сильно, посылая по телу удовольствие. Боль быстро сменяется возбуждением, плавящим кости. Постепенно удары усиливаются, переходя на ритм учащённого сердцебиения. Но по-прежнему мучительно точно попадающие в вожделенную цель. Поцелуи перемежаются с жалящими укусами, заставляющими Шейна дрожать. Он толкается с кипящей жадностью навстречу толчкам, голодно срывая с губ Ильи хриплый стон. Вминается в окружившее его пышущее жаром тело с остервенелой нуждой, будто желая раствориться в нём. Выстанывает имя, отныне отпечатанное под объятой огнём кожей: — Илья…, — и падает, падает в манящую пурпурным сиянием тьму, ощущая невиданный им никогда покой, тишину и тепло, растекающееся внутри… Сквозь искрящий туман Шейн слышит мягкий смешок. Ворчит, утрачивая тепло объятий. Мычит, ворочаясь под руками, терпеливо обтирающими его влажным полотенцем. Удобно устраивает голову на широкой груди, сонно приоткрывая глаза. — Я давно наблюдал за тобой, милый ёжик! — слышит тихое бормотание. — Да всё не находил повода пересечься. А оказалось, ожидание стоило свеч! — Илья смеётся. — Спи, детка. Я буду охранять твой здоровый сон. А завтра… попытаюсь добиться согласия... — Уже добился, наглец-удалец! — огорошивает мужчину Холландер, тут же проваливаясь в крепкий сон. Он вымотан. Выжат до последней капли. Но сыт и безмерно счастлив.