The Trick to Falling In Style

Несмотря на всю свою воинскую доблесть, силу и упрямство, Вермиллион инстинктивно реагировал на страх не тем, что вступал в бой. Он убегал. Он был трусом. Когда дела шли плохо, он старался оказаться как можно дальше от того, что причиняло ему боль. Он не мог сосчитать, сколько раз он убегал от эмоциональных ситуаций, а не от физических драк. Он мог справиться с дракой. Но не мог справиться с чувством вины за свои поступки. Эмоции были его злейшим врагом, потому что только они могли с лёгкостью пробить его защиту и проскользнуть сквозь бреши в его броне. Он мог смириться с тем, что его швыряли, как тряпичную куклу, но шрамы, которые он получил из-за ужасных слов и кошмарных решений, до сих пор причиняли ему боль. Вермиллион рухнул на колени, камнем упав с неба, как подстреленная охотником птица. Он покатился по крыше случайного здания и не останавливался, пока не ударился о парапет. Он тяжело выдохнул, смирившись с поражением. Его конечности были слишком тяжёлыми, а лёгкие не работали должным образом. Он не смог бы пошевелиться, даже если бы захотел, и у него не было сил думать о чём-то, кроме изуродованного тела Ненайденной. Он не мог думать ни о чём, кроме безжизненного тела Банши. Вермиллион накрыл маску рукой, закрыв глаза. Он видел, как на внутренней стороне век вспыхивают и гаснут звёзды. Другая его рука обвилась вокруг талии, сжимая бок мёртвой хваткой. В животе неприятно урчало, а нехватка воздуха не способствовала продуктивной работе организма. Его разум был слишком занят паникой, чтобы беспокоиться о теле, которым он должен был управлять. Всё вокруг него и внутри него рушилось. На несколько секунд он перестал понимать, кто он, что он и где он находится. Его врождённый инстинкт самосохранения, вероятно, был единственной причиной, по которой он успокоился. Из-за паники его лёгкие не работали, а кислород был жизненно необходим для выживания. Инстинкты требовали, чтобы его лёгкие начали вдыхать и выдыхать. Как только с этим было покончено, всё остальное встало на свои места. Его эмоциональная боль не утихла, но отступила настолько, что он смог всё обдумать. Он не был полностью спокоен, но был гораздо ближе к этому состоянию, чем к чистой мании. Он возьмёт то, что сможет получить, даже если для этого придётся признать, что Апекс оставил ему единственную хорошую вещь. Всё остальное разрушало его жизнь. Он всё ещё чувствовал её... эту силу. Для него она была скорее отдельным существом, которое росло внутри него, как хищный зверь, выжидающий на краю тьмы подсознания. Вместо того чтобы подчиняться его приказам, она делала то, что считала полезным для него. Она пробуждалась, когда он чувствовал угрозу, даже если её не было. Банши и Пропавший не пытались причинить ему вред. Они просто хотели получить ответы, но Вермиллион воспринял это неправильно. Он открыл дверь, чтобы зверь мог напасть, и, как бы он ни сдерживал его, его руки были слишком слабы. Вермиллион подтянулся и сел, прислонившись спиной к парапету. Он подтянул согнутые ноги к груди, уткнулся лицом в колени и обхватил руками икры. Он продолжал вдыхать и выдыхать. Он надеялся, что темнота скроет его, но до захода солнца оставалось ещё какое-то время. Он знал, что не сможет прятаться вечно, особенно если хочет и дальше преследовать верхушку иерархии. Остальные, должно быть, уже видели Пропавшего. Вермиллион почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Его единственным утешением было то, что он не прикасался к Ненайденному так долго, как к Банши. Если Банши сможет вернуться с изменёнными способностями и новой личностью героя, то с Ненайденным наверняка всё будет в порядке. Ну, не в полном порядке, но... Вермиллион не знал, на что он надеется. Казалось слишком пессимистичным надеяться только на то, что Ненайденный придёт в себя, но именно на это Вермиллион и возлагал свои надежды. Ему просто нужно было, чтобы Ненайденный был жив. Ему было всё равно, если Ненайденный никогда его не простит, если остальные не простят. Он больше не нуждался в их любви или доверии. Ему просто нужно было, чтобы с ними всё было в порядке. Холодный воздух обдал тело Вермиллиона, и мурашки побежали по его рукам, напоминая о том, что на нём рубашка с короткими рукавами. Он поднял голову. Он не мог посмотреть Дриму в глаза, но не нужно было быть гением, чтобы понять, на ком надет этот ярко-зелёный комбинезон с белыми вставками. Несколько лет назад Вермиллион почти каждый день видел этот костюм. Он знал его так же хорошо, как свои волосы и цвет глаз. Он знал его так, как друзья знают лица друг друга, даже если какое-то время не виделись. Дрим не был его другом, но это слово показалось ему подходящим. Дрим опускается на колени перед Вермиллион. Линчиватель пытается что-то сказать, но во рту у него пересохло, а в голове пусто. Он не знает, что должен сказать. Он не знает, какие оправдания будут правдоподобными и стоит ли наконец раскрыть правду. Он так крепко прижимал её к груди, окружив такой охраной, словно это было бесценное сокровище, запертое глубоко в национальном хранилище. Он рассказал обо всём Бо, но только потому, что она была частью системы безопасности. Она была ночной убийцей, стражницей, которая застрелила бы любого вора, осмелившегося украсть сокровища. Она бы даже застрелила Вермиллион, если бы от неё этого потребовали. Вермиллион слышит щелчок. Он не может смотреть на Дрима, но видит, как вокруг его головы движутся неясные пятна. Белое пятно опускается, и внезапно между Вермиллионом и Дримом оказывается маска. На глазах Вермиллиона выступают слёзы. Он не понимает, почему Дрим снимает маску. Это высший знак доверия в мире, полном героев, злодеев и линчевателей. Дрим лишь дважды показывал своё лицо Вермиллиону. Второй раз это случилось в ту ночь, когда умер Вермиллион. Первый раз это произошло, когда он спросил Вермиллиона, хочет ли тот быть... неважно. Вермиллион отбросил эту мысль и сосредоточился на настоящем. — С Ненайденным всё в порядке. Он дезориентирован и выводит из строя всё оборудование… но физически и психически он в порядке. Через несколько часов он придёт в себя и снова научится контролировать свои силы. Он не зря стал героем. Может, он и не самый сильный в плане грубой силы, но у него крепкая психика, — тихо шепчет Дрим. Он смотрит на Вермиллион таким тяжёлым взглядом, что его можно почувствовать, но в остальном он невозмутим. Он ждал, что Вермиллион обернётся, но тот не стал этого делать. — Помимо его… новой силы, у него ещё и шрам на запястье… как у Сирены, — непринуждённо продолжает Дрим, не давая неловкости ситуации взять верх. Он опускается на землю и садится прямо напротив Вермиллиона. Дрим вытягивает ноги так, что носки его ботинок почти касаются ног Вермиллиона. Он смотрит вниз и видит, что на нём только носки. Он предполагает, что это ещё одна причина, по которой ему кажется, что становится холоднее. — Я уверен, что тебе не нужно знать, в каком состоянии я был, когда ты… когда ты умер. Я был сам не свой. Я принимал неверные решения и на какое-то время сбился с пути. Я снова его нашёл, но только потому, что впустил в свою жизнь людей. Моя мать и брат следили за тем, чтобы я ел и спал. Друзья удерживали меня от тех неверных решений, о которых я упомянул. Я полагался на них, и они помогли мне снова встать на ноги, — говорит Дрим самым мягким голосом, какой только можно себе представить. Вермиллион словно снова оказался в той комнате с Шаббл и слушал, как она рассказывает о том, как сломалась и как Сирена спас её. Тогда ему было больно это слышать, и сейчас боль была такой же сильной. — Когда я узнал, что ты жив… мне было очень трудно не выследить тебя и не вернуть. Я хотел этого. Правда хотел. Но остальные согласились, что тебе нужно время. Тебе нужно было всё обдумать. Мы не знали, как ты выжил и почему, но мы решили, что рано или поздно ты вернёшься к нам. Я понимаю, что ожидание было не лучшим решением. Попытка Ненайденного тоже не увенчалась успехом. Итак, мы будем сидеть здесь до тех пор, пока не захотим поговорить о своих чувствах или… чёрт возьми, если получится, о правде. Я буду здесь, так что не стесняйся, не торопись с выводами. Я больше не брошу тебя, — пожал плечами Дрим, устраиваясь на крыше так, словно сидеть на холодном ветру с психически неуравновешенным мстителем было его любимым занятием. Что ж, учитывая, как часто они тусовались на крыше здания ассоциации, возможно, так оно и было, но это не главное, решил Вермиллион. Главное, что Дрим хотел знать правду. Казалось, он был готов довольствоваться тем, что Вермиллион расскажет о своих чувствах, но это не значило, что он не был готов убедить Вермиллион в том, что пришло время раскрыть все его мотивы. — Я не хотел этого, — начинает Вермиллион, потому что с чего ещё ему начать, как не с объяснения своих намерений? Ему нужно убедиться, что если Дрим что-то и вынесет из этого разговора, то только это. — Оба раза. Я не хотел этого. Я не… Я не хочу никому причинять боль. Я не хочу причинять всем столько боли, что, похоже, в итоге я именно это и сделал. Я провалил собственную миссию, не так ли? Вермиллион издает жалкий смешок. Выражение лица Дрима не меняется, так что, похоже, он не находит эту ситуацию такой же забавной, как Вермиллион. Тем лучше, думает Вермиллион, потому что он понимает, что его смех это проявление недиагностированного безумия, которое начинает распространяться в его сознании, как растущая инфекция. Его сила начала работать против него, потому что он не давал ей должного выхода. — За эти годы мы видели немало таких примеров. Люди, обладающие силой, которую они по какой-то причине не могут контролировать. Они слишком могущественны или у них просто нет никаких грёбаных ограничений. Человеку нужна определённая сила духа, которой у него нет. Ему нужна определённая стойкость или терпение, которые есть только у святых. Это чертовски удручающе и трагично, но так оно и есть. Я сдерживал эту силу большую часть своей грёбаной жизни. Я скрывал это, потому что... посмотри, сколько дерьма я натворил, Дрим. Ты правда считаешь, что я заслуживаю быть рядом с кем-то, если представляю угрозу безопасности? — практически кричит Вермиллион. Он пытается говорить тише, но слова льются из него рекой. Ему едва хватает сил радоваться тому, что сила не проявляется прямо сейчас. — Но что это за сила, Вермиллион? Связана ли она как-то с Апексом? Не поэтому ли ты вышел из укрытия? — спрашивает Дрим. Его тон и выражение лица слишком невинны для такого провокационного вопроса. Вермиллион делает глубокий вдох, надеясь, что воздух поможет ему справиться с тяжестью в груди. Он откидывает голову на руки. Верный своему обещанию, Дрим терпеливо ждёт, пока Вермиллион соберется с мыслями. — Это… Просто… Логстедшир мой дом. Местные жители приняли меня, когда больше никто не хотел. Они научили меня, что в мире может быть что-то хорошее. Они показали мне, что на гнилой почве могут расти прекрасные цветы. Они научили меня, что всё не так ужасно, как кажется, и всё может стать лучше, если приложить немного усилий. Я стал Вермиллионом ради них. Каждое моё решение ради них, — говорит Вермиллион вместо того, чтобы сказать правду. Эта нанесённая самому себе рана всё ещё слишком кровоточит, чтобы Вермиллион мог показать её кому-то ещё. — Нам нужно встретиться с остальными. Мы должны победить Осквернённый котёл. — Вермиллион, первая битва всегда происходит в твоей голове. Неважно, насколько ты силён или насколько слаб твой противник, если ты не в том состоянии, ты всегда проиграешь, — мрачно замечает Дрим. Вермиллион встаёт, несмотря на предупреждение. Он взбирается на парапет и смотрит вниз на район, в котором ему удалось оказаться. Он на границе между Логстедширом и Л’Манбургом. Он понимает это, потому что вдалеке, чуть дальше по улице, виднеется отель. Он замирает, не сводя с него глаз. В его душе поднимается новая волна эмоций. Он гадает, как там Сэм, Нук, МД и Мамасита. Он вспоминает все хорошие моменты, связанные с этим местом. Он вспоминает всё, что любил в своей обычной жизни, не беспокоясь о героях, злодеях, теневых организациях и силах, которые он не мог контролировать. Тот, кем он был тогда, не тот, кем он является сейчас, и не тот, кем ему суждено было стать, но, чёрт возьми, это было лучшее время в его жизни. Он скучал по своей семье из ассоциации, но никогда не чувствовал себя таким умиротворённым, как во время работы в том отеле. — Теперь ты цитируешь своего соперника? — дерзко отвечает Вермиллион через плечо. Он уже понимает, что проигрывает эту ментальную битву, на которую намекает Дрим и, в некотором смысле, Блейд. Он позволит этому поглотить себя после того, как будет побеждён Осквернённый Котёл и остальные Апексы. — Вермиллион, я серьёзно, — Дрим не поддаётся на провокацию. Вермиллион закатывает глаза. Он почти забыл, каким упрямым может быть Дрим. Он из тех, кто не меняет своих привычек, и Вермиллион уверен, что своей своенравностью он обязан герою в маске. — Как и я. Я серьёзно спрашиваю, не цитируешь ли ты Блейда, — продолжает Вермиллион. Он оборачивается и смотрит на Дрима. Герой стоит на ногах, и его маска свисает с кончиков пальцев. Он не выглядит довольным, но Вермиллион привык к такой реакции. — Я собираюсь сразиться с Осквернённым Котлом. Можешь пойти со мной, если хочешь. Остальные тоже могут. Но давай ни на секунду не будем притворяться, что мы партнёры, друзья или даже семья. Прежде чем Дрим успевает его остановить, Вермиллион делает шаг с крыши. Его подхватывает ветер, но он всё равно замечает вспышку паники на лице Дрима, когда тот падает.