Век страданий и любви

Санкт-Петербург Июнь. 1811г.

***

С пришествием лета Петербург преобразился, скинув с себя зимние оковы. Ослепительное солнце, воссевшее над городом, залило своим светом гранитные набережные, а легкий ветерок играл с развевающимися на ветру знамёнами.Проносились экипажи, запряжённые породистыми лошадьми. Дамы в легких шелковых платьях, с изящными веерами в руках, прогуливались под руку с кавалерами в строгих мундирах. Разговоры, смех – всё сливалось в единую симфонию летнего Петербурга. Зимний дворец. В то время как слуги, подобно неутомимым пчёлам, метались между кухней и парадным залом, Его Величество император Александр в одном из своих роскошных кабинетов принимал старого друга в сопровождении всей его семьи. — Здравствуй, мой дорогой друг! — с поистине искренней теплотой обратился император Александр к долгожданному гостю. — Ваше Величество, для меня и всей моей семьи — наивысшая честь быть удостоенными вашего внимания, — с глубоким почтением ответил князь Долгоруков, приблизившись. — Не стоит излишних реверансов, мой друг. Сегодня здесь только мы, старые приятели, — произнес император, дружески обнимая гостя. — Я также рада приветствовать вас, князь, — вторила императрица Елизавета Алексеевна, — Для нас тоже большая честь принимать столь дорогих сердцу гостей. — Елизавета Алексеевна, — князь трепетно взял её руку и поцеловал, — вы, как всегда, неизменно прекрасны. — Благодарю вас, — с лёгкой улыбкой ответила императрица. — Ваше Величество, — раздался голос из полумрака гостиной, откуда показались супруга Петра Андреевича и их дочь, двенадцатилетняя девочка. Медленно, с изяществом, они склонились в глубоком реверансе. — Екатерина Ивановна, — император подошёл к княгине, приветствуя её, как подобает, поцелуем руки, — добро пожаловать. — Он повернул голову к девочке. — Мне же истинная радость видеть вас, Мария Петровна, в добром здравии. — Благодарю Ваше Императорское Величество, — прозвучал тонкий, звонкий голосок девочки. — Что ж, — император с едва уловимой, исполненной предвкушения, торжественностью произнес, — прошу вас, мои дорогие, к столу. В зале, где трепетали свечи в хрустальных люстрах, уже накрыли богатый стол. Ароматы изысканных блюд смешивались с запахом свежесрезанных цветов, украшавших каждый угол. Слуги бесшумно скользили вокруг, наполняя бокалы вином и подавая на серебряных подносах еду, достойную царского стола. Князь и княгиня заняли свои места. Юные глаза Марии светились восторгом, впитывая в себя великолепие дворцового приема. Император Александр, усадив за стол своих гостей, с улыбкой наблюдал за их оживлёнными разговорами. Он был рад видеть старого друга и его семью. В его глазах читалось предвкушение приятного вечера, наполненного воспоминаниями и душевными беседами.

***

Смольный институт — Пушкина! — Настя вынырнула из лабиринта собственных размышлений, взбудораженная чужим голосом. — Повторите, пожалуйста, что я только что сказала. — Аа… — протянула она, вплетая в ответ что-то невнятное на французском. Поток недоуменных взглядов, словно сотканных из вопроса «Ты в своём уме?», обрушился на неё со всех сторон. Кажется, полдюжины воспитанниц разом обернулись, каждая со своей тенью сомнения. — Прошу заметить, — ледяным тоном произнесла преподавательница, обводя класс суровым взором, — что мы на уроке географии, а не французского языка. Еще одно подобное отступление, и я буду вынуждена проводить вас к директрисе. Урок продолжился, оставив Настю наедине с тяжёлым чувством неловкости. Остаток занятия прошёл в атмосфере благоговейного молчания. Следующим в расписании значился урок русского языка. Девушки, словно тени, скользили по коридору, направляясь в другой кабинет. Но судьба не сулила им дойти без происшествий. Внезапный, резкий толчок в спину выбил Настю из колеи. Потеряв равновесие, она рухнула на холодный пол. Удар пришелся прямо в живот, выбив остатки воздуха. К ней тут же бросилась Ксения, шагавшая неподалёку. Сзади послышалось приглушенное злорадное хихиканье, а следом появилась и виновница происшествия — Таня Воронова. — Ах, прошу прощения, вы так медленно двигались, — произнесла она, едва сдерживая улыбку, которая уже властвовала над её лицом. Настя, с трудом переводя дыхание, опираясь на протянутую руку Ксении, пыталась собраться с мыслями. Живот её ныл, но всепоглощающий гнев пересиливал физическую боль. Она подняла взгляд на Таню, чьё лицо выражало лишь торжествующую насмешку, а в глазах плясали злорадные, недобрые искорки. Ксения, увидев бедственное состояние подруги, резко повернулась к Тане: — Тебе не совестно? Ты причинила ей боль, а теперь ещё и издеваешься! – она постаралась встать между обидчицей и Настей, защищая подругу. — А когда мне полгода назад прилетел кулак в глаз, совестно не было? – парировала Таня, её голос звенел сталью. — И ты вспоминаешь об этом спустя столько времени? — с недоумением спросила Ксения, словно пытаясь уловить смысл в её словах. Таня не ответила. Настя, собрав последние силы, поднялась, опираясь на руку Ксении. — Я в порядке — прошептала она. — Пусть это послужит тебе уроком, — прошипела Таня. Её глаза метали молнии. — В следующий раз думай, прежде чем делать — С этими словами она развернулась и, гордо подняв голову, скрылась в толпе. - Я бы не отказалась врезать ей ещё раз. - процедила Настя. — Нет уж хватит! — воскликнула Ксения — вспомни чем всё закончилось в прошлый раз. Не советую повторять. Настя глубоко вздохнула. Воспоминание о той роковой ссоре с родителями, о гневе отца, о его запрете на любое общение с Сашей, с братом, которому она посвящала свои самые сокровенные мысли, было ещё свежо. Письма, отправленные в пустоту, без ответа, стали лишь ещё одним доказательством её одиночества. И порка, тот жестокий акт, к которому прибегнул отец казалось, был лишь вершиной айсберга его разочарования. Настя опустила взгляд на свои руки, ощущая, как дрожь проходит по кончикам пальцев. Последнее письмо от Саши, написанное ещё в начале февраля, хранилось в тайнике под половицей её кровати. Оно было коротким, полным боли и непонимания. Он писал, что отец в ярости, что запретил ему даже упоминать её имя, а любые попытки связаться с ней будут пресекаться. Сердце Насти сжималось от этой новости. Смольный институт, с его строгими правилами и вечным надзором, казался клеткой, но Настя старалась не терять надежды. Она находила утешение в книгах, спрятанных под подушкой, в тайных беседах с Ксенией, в мечтах о будущем, где она сможет сама распоряжаться своей судьбой. Урок русского языка, который, наконец, начался, казался далёким и незначительным по сравнению с бурей, бушевавшей в её душе. Слова учителя, прекрасные и мудрые, как будто плыли мимо, не достигая её. Ксения, заметив задумчивость подруги, тихонько коснулась её руки. — Ты как? – прошептала она. Настя лишь кивнула, пытаясь сосредоточиться на голосе преподавателя. Знала, что ей придётся собрать всю свою волю в кулак, чтобы пройти через это испытание. Эта стычка с Таней, хоть и болезненная, стала ещё одним напоминанием о том, что ей предстоит бороться за своё место под солнцем.

***

Зимний дворец — Давно я не получал известий из Царского села — начал император — Пётр Андреевич вам случайно не известно как проходит отбор в Царскосельский лицей? — К сожалению нет Александр Павлович — ответил князь — но мне стало известно, что рядом с ним возводят ещё один корпус. Не ваша ли это инициатива? — Ах, да — вспомнил Александр — Назрела необходимость расширения обучения для девушек, и новое здание будет предназначено для воспитанниц Смольного института. Думаю, после того, как мы достроим его, мы переведем туда несколько девушек. — Перевести воспитанниц Смольного института в новый корпус? — переспросила императрица Елизавета Алексеевна, её голос прозвучал с неким удивлением, смешанным с добротой. — Прекрасная мысль, дорогой мой. Смольный институт — это же наша гордость, наша надежда. — Лишь после их перевода, — начал император, — они будут именоваться лицеистками, ведь отныне им предстоит учиться по программе Царскосельского лицея. — Александр закончил свою мысль. — Мы хотим дать им столь же качественное образование, что и юношам. — Неужели, Ваше Величество, — удивилась Екатерина Ивановна, — девушки действительно смогут обучаться в лицее? Я полагала, подобные учреждения предназначены исключительно для мужского пола. — Так было раньше, — мягко поправил император, — но времена меняются, Екатерина Ивановна. В этом году откроется корпус для юношей, а в следующем, полагаю, распахнёт свои двери и здание для юных девиц. — Но позвольте, Ваше Величество, — возразила Екатерина Ивановна, — разве это не может вызвать… некое смущение? Мужской лицей и молодые барышни вместе… — Смущение, Екатерина Ивановна? — Александр Павлович едва заметно улыбнулся. — Я уверен, что наши воспитанницы, как и воспитанники, обладают должным воспитанием и благородством, чтобы избежать подобного. Кроме того, общение возможно лишь под присмотром. Важно дать им шанс раскрыть свой потенциал, получить знания, которые будут служить не только им самим, но и всему государству. — И все же, — задумчиво произнес князь Долгоруков, — позвольте мне высказать одну мысль. Образование — это, безусловно, великое благо. Но не слишком ли велика цена? Порой, в погоне за знаниями, мы забываем о других, не менее важных вещах. О традициях, о семье, о предназначении женщины. — Князь, вы говорите как человек прошлого века, — мягко возразил император. — Время неумолимо, и мы уже не можем себе позволить отмахиваться от прогресса. Наша империя нуждается в умных, образованных людях, будь то мужчины или женщины. Знания — это сила, а сила нужна государству. — Ваше Величество, я не спорю с этим, — кивнул князь. — Но разве истинное предназначение женщины не в том, чтобы быть хранительницей очага, матерью, воспитательницей будущих поколений? А для этого, поверьте, университетские знания не всегда нужны. — А разве образованная женщина не сможет лучше воспитать своих детей? — парировал Александр. — Я верю, что наши девушки, получив образование, станут лишь лучше исполнять свое предназначение, а не отвергнут его. — Что ж, — князь Долгоруков сделал паузу, — остается лишь надеяться, что вы правы, Александр Павлович. Маша, несмотря на всё великолепие обстановки и важность беседы, мысленно витала где-то далеко. Слова о лицее, о программах обучения — всё это казалось ей скучным и утомительным. Её мало интересовало образование. Ей хотелось бы оказаться сейчас где-нибудь на залитых солнцем лугах, где пели бы птицы, а воздух был бы наполнен ароматом полевых цветов. Мысли её были далеко от пышных залов Зимнего дворца, от строгих речей и важных государственных дел. Маша мечтала о свободе, о приключениях, о возможности самой выбирать свой путь. «Лицеистки…», — мелькнула в её голове ироничная мысль. Представить себя, Машу, в строгом платье, с пером в руке, сидящей над учебниками, было просто невозможно. Она всегда была непоседой, любила резвиться и играть, а не зубрить. Будущее, нарисованное императором, казалось ей чужим и нелепым. Тишина, нарушаемая лишь звоном бокалов, сменилась предложением императрицы. — Кто из вас, дорогие мои, готов разделить со мной увлекательную поездку в Смольный? Посмотреть на наших юных воспитанниц, узнать об их успехах. — Я с удовольствием, Елизавета Алексеевна, — отозвалась Екатерина Ивановна, и её глаза загорелись новым интересом. — Я не была в Смольном, мне было бы очень любопытно увидеть, как устроено обучение юных умниц. — Я был бы рад сопровождать Ваше Величество, если это будет угодно — вежливо склонив голову, произнес Князь Долгоруков. Маша, услышав слова императрицы, вдруг почувствовала, как в ней просыпается какой-то давно забытый интерес. Поездка в Смольный? Возможно, там она сможет найти что-то, что разбудит ее от этого вечного сна и уныния. Слуги сменили блюда, наполняя воздух новыми, более изысканными ароматами. Разговор перешёл на менее торжественные темы: обсуждались последние театральные премьеры, модные новинки, а также предстоящие летние увеселения. Александр Павлович, видя, что напряжение спадает, позволил себе расслабиться, наслаждаясь непринуждённой беседой с дорогими гостями.

***

Неделю спустя Смольный институт Всю следующую неделю воспитанницы Смольного института посвятили неустанному оттачиванию этикета и манер. Ни одна из них не желала омрачить себя позором в глазах самой императрицы. Чувствовалось, как в стенах Смольного росло общее волнение, смешанное с решимостью. И воздух, казалось, пропитался не только запахом лаванды и воска, но и тихим, невидимым напряжением предвкушения. Настя шла по коридору, погруженная в свои мысли. Визит императорской семьи — это, конечно, большое событие. Но для неё, всё это меркло перед личными переживаниями. Стычка с Таней, письма от Саши, которые перестали приходить, — всё это накапливалось, создавая тяжкий груз. Вечером, когда сумерки сгустились над городом, убаюкивая Смольный институт, Настя, сидя у окна, вновь и вновь перечитывала последнее письмо от Саши. Сквозь сдержанность и горечь пробивались строки о его стараниях, о том, что не забыл её, всё ещё веря в светлое «когда-нибудь». Эти слова, искажённые болью, подобно путеводной звезде, зажигали крохотный огонек надежды. Жизнь в Смольном, казалось, высасывала из неё все соки, иссушая душу, но где-то глубоко, в самой сердцевине, трепетала непоколебимая вера: она вырвется из этой золотой клетки, обретёт собственный путь, расправит крылья. Она представила себе будущее, о котором мечтала. Широкие поля, необъятный простор, свобода. Не та сковывающая свобода, что предлагал Смольный, а истинная, пьянящая свобода быть собой, следовать своим стремлениям, дышать полной грудью. Эта мечта, подобная маяку в бушующем море, освещала ей путь, направляя в верном направлении. Завтрашний день обещал быть волнительным. Но теперь, глядя в темноту за окном, Настя чувствовала не страх, а предвкушение. Предвкушение перемен, предвкушение новой жизни, которая, она была уверена, обязательно ждала её за стенами Смольного.