Седьмой круг

Мы бежали. Мы бежали по мягкому, щекотавшему ноги песку, который принимал нас, будто родных. Мы звонко смеялись. Мы бежали, не замечая ничего вокруг. Наш смех раздавался по всему пляжу. Он был такой до боли искренний и непривычный, что у меня захватывало дух и с приятной нежностью сжималось сердце. Наши руки были сплетены, и я чувствовал живое тепло чужого тела, исходящее от кудрявого темноволосого парня, который был всем моим миром, который смог заполнить во мне каждую частичку своим существованием, и это не было метафорой. Он был моим счастьем. Самым ярким лучом света, который был настолько манящим, что я шел за ним по пятам, не озираясь назад, не обращая внимания ни на что, кроме этого света. Мы остановились, прерывисто дыша. Я перевел взгляд в чужие, цвета неба глаза и вновь улыбнулся сквозь пробирающую усталость, предательскую усталость. Мы пересекли почти что половину пляжа, и теперь стояли будто на самой середине, где закатное солнце светило особенно тепло и ярко. Мои растрепанные волосы свалились на лоб, и чужая смугленькая рука потянулась, чтобы смахнуть их и заправить за ухо. Я не сопротивлялся. Лишь закусив губу, приблизился навстречу, желая почувствовать всю нежность, искрами исходящую от этого прикосновения. Мне было хорошо. Так хорошо, что я уже готов был подумать, что это сон. Что я проснусь, и всё это беззаботное мгновение растворится, будто его и не было вовсе. Но, кажется, я бы проснулся в любом случае счастливым. Его,Ландовские пальцы, задержались у моего виска, скользнули по линии щеки, и время вдруг замедлило свой бег. Шум прибоя, крики чаек, далекие голоса — всё это превратилось в размытый фон, в акварельные мазки на краях детского рисунка. Важным было только это: его взгляд, в котором тонуло небо, и тихий, едва уловимый вздох, что вырвался из его груди – будто облегчение, будто он тоже боялся, что этот миг окажется миражом. — Оскар, смотри, - прошептал он, не отводя глаз от моих, и легким движением подбородка указал куда-то за мою спину. Я обернулся. На песке за нами остались две причудливые, сплетённые в единый след, цепочки наших босых ног. Запутанный, сбивчивый почерк нашего побега. А впереди, до самого мыса, тянулся нетронутый, влажный от накатывающих волн песок, сияющий в косых лучах, как лист чистой позолоченной бумаги. — Ещё есть куда бежать, - сказал я, и в голосе моём прозвучал не вопрос, а тихое, трепетное открытие. Он оживлённо кивнул. Его губы медленно растянулись в улыбке, и прежде чем вновь броситься в бег, крикнул: — Попробуй догони!! Его смех, лёгкий и озорной, понёсся по ветру, рассекая его. Я рванул следом, и песок снова полетел из-под пяток. Он бежал не просто быстро, он бежал красиво, с какой-то оленьей грацией, оглядываясь через плечо, и в его взгляде читался немой вопрос: «Ну что, ты ещё со мной?» И я был с ним. Каждый мускул горел, в лёгких хрипел раскалённый воздух, но я летел, будто на крыльях. Дистанция между нами то сокращалась, когда он нарочно, будто дразня, замедлялся, то вновь увеличивалась. Мы ныряли в прохладную пену набегающих волн, взвизгивали от неожиданного холода и мчались дальше, оставляя на мгновенной глади воды мгновенные же следы. Вдруг он резко свернул к самой воде, где песок, промытый волной, был твёрдым и зеркальным. И остановился, скользя взглядом по череде ракушек, выложенных прибоем, будто дорожка. — Считай, поймал, - выдохнул он, когда я, наконец, догнал его, едва переводя дух. Я упёрся руками в колени, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле от внезапного бега. Потом выпрямился и, не говоря ни слова, шагнул к нему, стирая последние сантиметры между нами. Наши лбы соприкоснулись. Мы стояли так, смешивая прерывистое дыхание, слушая, как два бешеных ритма постепенно находят общую, более спокойную частоту. — Я бы бежал за тобой хоть до конца света, - прошептал я ему в губы. — Знаю, - так же тихо ответил Ландо. — Поэтому я и не убегаю по-настоящему. Я просто веду. Я прикрыл глаза, задыхаясь от внутреннего счастья. Моя рука потянулась, желая прикоснуться и почувствовать пальцами чужую руку, но я ничего не ощутил. Распахнув карие глаза, я с кричащим ужасом заметил, как такая желанная мною рука растворяется. Исчезает. Испаряется, будто вода. Я опешил. Взглянул прямиком в чужие глаза и подметил, что он потерянно улыбается, смотря на меня. Его взгляд был пустым, а губы предательски вздрагивали. Он будто хотел мне что-то сказать, хотел что-то показать, но у него вырвалось лишь: «Меня нет, Оскар.» Он окончательно исчез. Теперь я почувствовал холод, пробирающий до костей. Моргнул. Теперь передо мной не было закатного солнца. Я ощутил вязкую боль в моём сердце, будто она была физической. Будто в него воткнули пару сотен тысяч ножей. Будто их вынимали. Будто они впивались вновь и вновь, оставляя кровавые дорожки. Я ощутил, что моя обувь промокла насквозь, что я стоял в морской, бушующей воде, и она накрывала волной мои ноги до самых икр. Ощутил, что рядом никого нет. Ощутил, что шёл проливной дождь, который стремительно мочил всю мою одежду. Из-за которого я не понимал - идёт ли по моим щекам дождь, или это были слёзы? Кажется, это не было ни дождём. И даже не слезами. Это была память. Она проливалась на меня с безжалостного, свинцового неба, смывая краски, растворяя тепло, вытравляя из воздуха смех и запах морской соли, оставляя только леденящий, солёный на вкус ожог. Я стоял, вцепившись взглядом в то место, где только что видел его улыбку. Влажный песок под ногами теперь не щекотал, а засасывал, тянул вниз, в тёмную, холодную пучину. В ушах больше не было шума прибоя - только оглушительный вой ветра и гулкая, пульсирующая тишина внутри, там, где секунду назад билось счастье. «Меня нет, Оскар». Слова не звучали. Они были высечены где-то прямо в коре головного мозга, жгли изнутри. Я поднял руки - те самые, что только что чувствовали его тепло. Они были пусты. Я сжал ладони, впиваясь ногтями в кожу, пытаясь ощутить хоть какую-то боль, кроме той, что разрывала грудную клетку. Но физическая боль была тупой и далёкой, словно приглушённой толстым слоем ваты. Настоящая же была живой, звериной. Она визжала в каждой клетке, металась между рёбер, требовала, чтобы это прекратилось. Чтобы вернули. Чтобы это всё в конечном итоге оказалось сном. Но это и было сном. Я хотел в это верить. Только не тот, светлый, из которого боишься проснуться, а тот, кошмарный, из которого невозможно вырваться, даже открыв глаза. Потому что глаза были открыты. Я видел. Видел серую, бесконечную воду, набегающую на пустынный, незнакомый берег. Видел, как последний след - отпечаток моей собственной, одинокой ступни - размывается и исчезает под очередной волной. Никаких двух сплетённых цепочек. Никакого золотого песка впереди. Только пустота. Простирающаяся от меня и до самого горизонта. Я попытался сделать шаг. Моё тело, ещё помнящее лёгкость бега, сопротивлялось, было тяжёлым и чужим. Вода цепко держала за ноги. Куда идти? За кем бежать, если свет погас, а луч растворился в этом беспросветном небе? И тогда, сквозь вой стихии, до меня донёсся другой звук. Не смех. Не шёпот. Это был голос. Мой собственный, сорванный, хриплый. Он вырвался наружу прежде, чем я это осознал, одинокий, вопрошающий крик, потерявшийся в пространстве: — Ландо! Это был не зов. Это был выдох всей той боли, что не находила выхода. Звук разбитого вдребезги мира. Он повис в мокром воздухе и умер, не получив ответа. Только эхо, которое тут же утащил ветер. Я крикнул снова. И ещё. Пока горло не сжалось спазмом, а лёгкие не наполнились ледяной влагой. Но тишина, последовавшая за каждым криком, была только гуще и звонче. В ней звучали его последние слова. «Меня нет». Я рухнул на колени, потому что ноги больше не смогли держать моё обмякшее тело. Вода хлынула к груди, обняла ледяными объятиями. Я сгорбился, пытаясь сжаться в комок, спрятаться от этой реальности внутри себя. Но внутри была та же картина - закат, смех, сплетённые пальцы. И её яркость лишь подчёркивала уродство того, что было вокруг. Это была не память. Это была пытка. Пытка работающим на полную мощность сознанием, которое, отчаявшись, выдавало взамен реальности готовые, отредактированные галлюцинации.

«Разбился. В гоночном болиде. На седьмом круге. Вылетел из поворота, как говорят, на запредельной скорости из-за отказа тормозов.»

Эти сухие строчки из новостной сводки врезались в мозг. Я знал их наизусть. Я пересмотрел все возможные ракурсы того рокового заезда, пока изображение не выжгло сетчатку. Я искал в этих кадрах хоть намёк, знак, последний взгляд в камеру. Но была только трасса, молниеносный сдвиг, взрывное облако пыли и огня. Он не боялся скорости. Он боготворил её. Говорил, что только на грани сцепления с асфальтом чувствует себя по-настоящему живым. «Это мой диалог с миром, Оск, - смеялся он, его глаза, цвета неба перед грозой, сверкали азартом. — И я всегда выигрываю в нём последнее слово». Он его и выиграл. Последнее, оглушительное слово, которое навсегда заглушило для меня все остальные звуки. Мой крик, наконец, сорвался - не имя, а беззвучный, надрывный стон, который вывернул меня наизнанку. Я бил кулаками по воде, по предательскому песку, который минуту назад был мягким и тёплым. Он умер. Его больше нет. Это факт. Это данность, тяжёлая и недвижимая, как скала. Мой разум принимал её. Он просчитывал вероятность, анализировал причины, смирялся с необратимостью. Но вот эта штука у меня в груди - сердце, душа, чёртова сущность - она не принимала. Она отказывалась. Она научилась создавать призраков. Она вылавливала из глубин подсознания обрывки ощущений: запах его кожи, смешанный с бензином и дорогим одеколоном, тепло его ладони на моём затылке, звук его смеха, перекрывающий рёв мотора. И складывала из них эти картины. Эти идеальные, беззаботные, несуществующие дни на пляже, которых никогда не было. У нас были треки, ангары, симуляторы, бессонные ночи и его мечта, огромная, как всё небо. Чемпион… Он мечтал стать чемпионом. И стал им. Посмертно. Его имя теперь выбито на холодной плите, его номер навсегда выведен из гонок. А у меня осталась титульная кепка, которую он забыл в моей машине, пахнущая им, и эта зияющая, кровавая рана на месте будущего, которое мы строили. Я так и остался сидеть в ледяной воде, позволив волнам биться обо меня, будто пытаясь смыть с кожи призрак его прикосновений. Дождь стих, сменившись мерзкой, колючей моросью. Небо не светлело. ... Я не помню, как добрался до машины. Тело двигалось на автопилоте, повинуясь древней мышечной памяти. В салоне пахло кофе, старой кожей и… им. Всё еще. Я завёл мотор, чтобы прогреть ледяной воздух, и упёрся лбом в руль. На торпедо лежала его любимая пара солнечных очков. Он вечно их забывал. Мозг, уставший от боли, переключился на быт. Нужно ехать домой. Принять душ. Ответить на созвоны менеджеров. Жить дальше. Как все говорят. Жить. Но как жить, если твой мир, твой свет, твой самый яркий луч - это авария на седьмом круге? Если вся твоя вселенная свелась к размеру гоночного шлема, разбитого вдребезги? Я доехал до нашего - моего - дома. Тишина здесь была иной. Не пугающей, а густой, тяжёлой, вязкой, как сироп. Она впитывала каждый звук: скрип двери, мои шаги, тиканье часов в гостиной. Часов, которые Ландо подарил мне на прошлое Рождество - дорогих, швейцарских, с открытым механизмом. «Чтобы ты всегда видел, как утекает время, и ценил каждую секунду со мной», - сказал он тогда с той своей ухмылочкой. Я тогда толкнул его в плечо. А сейчас стоял и смотрел, как колеблется стрелка, отмеряя секунды в мире, где его больше нет. На кухне, на магните в виде болида, всё еще висела его записка, написанная торопливым почерком: «Не забудь купить апельсиновый сок. И себя. Люблю». Последнее слово было подчёркнуто дважды… Вот она, пытка. Не громкая и драматичная, а тихая, бытовая. Апельсиновый сок в холодильнике, который я так и не купил. Его халат на крючке в ванной. Незаконченная чашка чая с отпечатком его губ на краю, которую я не могу вымыть уже какую неделю. Он везде. Он - в этой тишине. Он был в складках на диванной подушке, которую я перестал расправлять. В отражении телевизора, который больше не включался. В простынях, пахнущих только моим стиральным порошком, а не нашей смесью запахов. Он был в будущем, которое внезапно стало однообразным плоскогорьем, где я мог видеть путь на годы вперёд. Одинокий, прямой и скучный. Я подошёл к панорамному окну, упиравшемуся в террасу, где мы обычно завтракали. Уперся лбом в холодное стекло. Снаружи город был усыпан огнями - живой, пульсирующий, равнодушный. Где-то там шла жизнь: люди спешили на свидания, спорили, смеялись, целовались в подъездах. Мир не рухнул. Он просто потерял все краски и перешёл в режим энергосбережения. Чёрно-белое кино с одним героем. Сил не оставалось даже на слёзы. Они, казалось, высохли где-то там, на том берегу, вместе с призраком его улыбки. Осталась только глухая, всепоглощающая усталость. Не физическая - я бы пробежал марафон, лишь бы вернуть этот миг на пляже, - а моральная. Усталость от самого акта существования в таком мире. Без него. От необходимости вдыхать и выдыхать, когда кажется, что воздух состоит из осколков нашего прошлого. Мой взгляд упал на ключи, брошенные на консоль. Среди них болтался брелок. Крошечная, идеально детализированная копия его болида. Ландо вручил его мне после первой серьёзной победы. «Держи, на счастье», - сказал, сжимая мою руку так, что металл впился в ладонь. Я тогда пошутил, что это обязывает меня всегда быть его талисманом. Он не засмеялся, а посмотрел неестественно для него серьёзно, почти строго: «Ты и так мой самый главный талисман.» Ирония судьбы оказалась тупой и злой. Талисман не сработал. Или сработал наоборот. Может, все мои «будь осторожен» и «сбавь, пожалуйста» на самом деле были проклятиями? Может, я отнял у него ту самую долю секунды, ту инстинктивную реакцию, которая могла бы всё изменить? Эти мысли грызли меня изнутри, оставляя после себя только пыль и чувство вины, такое тяжёлое, что под его весом прогибались полы.