Излагая, превозмогая, добиваясь

      Серёжа не то чтобы великий творец, посланник мысли и Поэт с большой буквы, но выражать свой клубок спутанных и шелестящих, как фантики, идей, у него лучше получается через музыку.       Он пачкает синей ручкой клетчатые страницы, иногда долгими минутами сидит перед белым экраном ноутбука, запоминает залетевшие в голову строчки и бормочет себе под нос, пока нет возможности записать. Черновики и нескладные рифмы можно найти везде в его квартире, если знать, куда смотреть: например, поискать в кармане у чехла гитары, заглянуть в прикроватную тумбочку, приложение заметок в телефоне и изрядно кровоточащее сердце.        Серёжа оглядывается на себя молодого, задорного и полного амбиций со сцены "Харда". Чудо мальчик, просто прелесть.        Почему такого мальчика угораздило упасть?       Он падает во всех смыслах: и физически, и духовно, если слушать и внимать великой христианской церкви.        Спотыкается о реквизит за кулисами и упирается коленями в пол, хватаясь руками за какой-то деревянный ящик. В правой ноге боль пульсирует слабыми волнами, отдаваясь обидой прямо в сердце, иссиня-чëрным синяком на голени и глухими ругательствами под нос.        Перед глазами чьи-то ноги. Взгляд застилает пелена нечаянно выступивших слëз, и чёрные брюки не удаётся идентифицировать как чьи-либо. А стоило, ой как стоило.        Сверху удивлённый вскрик и полу-выдох, следом – клишированное: "нужна помощь?". Серёже нужен только покой и уединение в собственном стыде, желательно подальше от социума и этих разговаривающих штанов. Плеч касаются грубые ладони и он поднимает голову. Артём.        Смотрит обеспокоенно, закрывает взлохмаченными локонами тусклые лампы закулисья, и Серёжа невольно сравнивает блëклое сероватое освещение с нимбом. "Тоже мне, – думает, – ангел нашёлся. Благодетель."        Гаус не плохой, он просто встречается невовремя.        Протянутую руку с закатанными по локоть рукавами Серёжа не отталкивает. Принимает. Встаёт, чуть пошатываясь, думая, пошли бы Гаусу крылья. Приходит к выводу, что Артём скорее Левиафан, с его-то необузданным хаосом в голове (тщательно скрываемым за спокойной наружностью), извечной и только ему понятной борьбой света и тени (Шевелев не верит в чёрно-белую картинку, он, скорее, за 50 и более оттенков серого) и тем, что Серёжа прямо сейчас хочет его низвергнуть в бездну.        Пока глаза напротив таращатся и осматривают с медицинской дотошностью всё тело, подозрительно останавливаясь на носу, кадыке и кистях рук, которые, впрочем-то, и не пострадали, Серёжа цепляется взглядом за балку над сценой с причудливой текстурой и хочет сбежать.        – Точно всё хорошо?        Кивок. Такой, что даже от рассмотрения потолка не отвлекаешься: скомканный, нервный, и ничуть не убедительный. Артём выдыхает, сквозь зубы процеживая разочарованное (интересно, чем?) "ладно" и спешит куда-то в сторону, скрываясь сначала за навесом, а затем и из поля зрения вовсе. Только теперь Серёжа выдыхает.        Он не может собрать тревожные мысли в одну, хоть сколько-нибудь структурированную череду, но эмоции свои понимает, на удивление, прекрасно. Серёжа чем-то недоволен. Серёже что-то не нравится. Что-то незначительное, сперва незаметное и очень уж надоедливое в своей неизвестности. Как найти в углу комнаты маленькую, но крепкую паутину, и бегать искать паука. Чтоб избавиться от проблемы с корнем.        Тут не то что корень (что квадратный, что съедобный), тут даже саму проблему выявить не получается. Из этого вытекает третья эмоция: Серёжа на себя злится.        Он хмурит брови, когда в одной из подсобок, гордо носившей название на скошенной табличке: "Гримёрка", его окликает Горох. Его тëзка существо умильное, по-юношески доброе и по-снисходительному покровительственное. Идеальный персонаж детской сказки, а на деле - шутки шутит. Иногда такие, что даже у Шевелева багровеют щëки (от смеха, не от смущения), воздух выбивает из лёгких, а тело скручивает пополам.       Образ Серёжи пару раз появляется в нескладных строчках с бегущим ямбом, как что-то лучистое, надёжное и ровное. Цепочка слов тут же оказывается или забыта, или спрятана в растрёпанную тетрадку, а затем – в чёрный тканевый чехол инструмента. Шевелев стыдится, не показывает и даже не упоминает, что он писал про Гороха (тот, на самом деле, до последнего не знал, что Серёжа в целом пишет) и больше не вернётся перечитать собою же написанное. Думает, что ему это незачем.        Он в тот день чистит заметки в телефоне, удаляя уж совсем глупые и незатейливые четверостишия, натыкаясь на образы знакомых людей и мест. Пролистывает то, что написано с Гороха – это определённо не та вещь, которую Серёжа хочет читать ночью. Люда мирно сопит под боком, экран телефона (пусть он и на минимальной яркости) жутко слепит глаза, но вылезать из кровати губительно. Серёжа знает, что у неё чуткий сон, пусть они не так уж и давно съехались. Ворочаться лишний раз не хочется, чтоб не тревожить, какие уж мысли о том, чтобы выбраться из-под тёплого одеяла на холодную кухню и ставить чайник?        Серёжа не следит за временем последние несколько часов, но уверен, что ему лучше лечь спать. Желательно, прямо сейчас, иначе засидится до самого утра и будет в офисе не полезней табуретки. Выходит из приложения, смутно замечая новые уведомления из мессенджеров. Беззвучный стоит до утра.        Решает краем глянуть, нет ли чего важного, и заходит в сеть. Последнее сообщение – от Гауса.        "Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ"       Серёжа находит там минимум три фактические ошибки. Он смотрит на прилетевшее следом "И СКУЧАЮ", и думает, что Артём написал не на тот номер. Что сообщения адресованы не Шевелеву по нескольким простым и очевидным недочётам.        Первое: к Серёже это слащавое "тебя" не относится. Гаус за всё время их знакомства обращался к нему только по имени. Никаких "ты пойдёшь?" или "тебе взять что-нибудь?". Либо обращение, протянутое Тëминым голосом как: "Серëж..", с неизменной (и странной) паузой после, либо опускание каких-либо местоимений в принципе. Как, например, "пойдешь?", "готов?", "я тут на днях нашёл фильм такой, посмотри, понравится". Коротко. И просто.        Второе: Гаус существо подвида/гибрида/разновидности практически мистической, нечеловеческое и задротское до мозга костей и тремора рук, он "любить" (да ещё и большими буквами) не может по сути своей. Артём легко представляется со съехавшими с переносицы очками во время чтения, с занудством рассуждающим о физике, шляющимся по горным массивам Европы в обязательном одиночестве. Ни в одной из ситуаций Серёжа не может вообразить себе слова "Артём" и "любовь" в одном предложении.        Третье: понимание "я" после нескольких выпитых шотов крепкого алкоголя весьма расплывчато и субъективно: вполне себе, что тут, как в дедовском меме, Серёже в любви признается не Артём, а текила в Артёме. Хотя он даже не помнит, чтобы Гаус пил. Но верить в то, что он писал это на трезвую голову, не хочется. Это ещё более абсурдно.        Серёжа смотрит на прилетевшее следом "ОЧЕНЬ" с плачущим смайликом, и думает, что Конец Света всё же случился, и именно в этот момент. Никаких метеоритов, вулканов, явления Христа или инопланетян – простая переписка.        Троекратно он кричит "не надо" в собственных мыслях, надеясь, что сообщения тут же удалятся, сотрутся из собственной памяти и не будут обсуждены завтра на рабочем месте. Моргает, пытаясь сфокусироваться. Нет, текст остаётся. Тогда этим "не надо" он просит себя остаться здесь. В квартире. В тепле. С женой. Проигрывает.        Артём явно напился, накидался, перебрал, и ещё куча схожих синонимов. Самых грязных, каких только можно подобрать к его идеально вылизанному образу. Стоит ему об этом подумать, Гаус, всё ещё находящийся в сети, присылает фото. Интернет как на зло затормаживает, и пару секунд Серёжа смотрит на смазанное квадратное нечто с фиолетово-розовым градиентом. Потом думает, что лучше б не загружал.        На фотографии (очевидно) Артём. Это селфи, сделанное явно трясущейся рукой, ведь фон, представляющий из себя барную стойку из чёрного дерева, чуть расплывается. Гаус поднял руку, чуть откидывая голову, из-за чего шея кажется одним сплошным рельефом, а кадык – слишком грубой точкой отсчёта.        Он подмигивает, скошенно улыбается и блестит в неоновом свете ламп. Серёжа даже не берётся говорить, покраснели ли у Гауса щёки, или это игра софитов. На открытых ключицах поблескивает цепь. Рубашка расстëгнута минимум на три пуговицы, и насколько Шевелев может судить по нечёткому фото – одна из них оторвана. Чёрные нитки у рубашки в том месте такие же расстрëпанные, как и волосы на Тëминой голове.        Покрасневшие губы отмечает вскользь, и думать о них не хочет.        Следом прилетают ещё фотографии, но Серёжа, стоит ему увидеть голый торс и спадающее с бёдер полотенце, думает, что ошибки порою важны. И нужны.        Быстро прогружает изображения и сохраняет в галерею, нервно оглядываясь за плечо. Спит. Ладно. Пишет трясущимися руками: "Пришли адрес" и как можно более бесшумно вылезает с постели. Собирается на скорую руку, едва ли не забывая паспорт с кошельком (на всякий), накидывает капюшон толстовки на спутанные волосы и выходит в подъезд, стараясь не сильно греметь ключами. Он не видит, как через минуту после его ухода в коридоре загорается свет.        Серёжа рад, что он не поселился в величественный дом из тех цветный новостроек, с шаговой доступностью ко всему и пластиковой идеальностью кукольной коробки. Конечно, ему тогда попросту не хватило денег и самоотверженности, но сейчас он более чем доволен теми обстоятельствами. Поэтому у него около обшарпанного подъезда растёт рябина. Сейчас она вялая, склонившаяся чахлыми ветками к самой земле, но, по крайней мере, живая. Настоящая. Стоит себе около бетонного столба фонаря, под рассеянным жёлтым светом, оплакивает потерянные листья и сморщившиеся красные ягоды.       Если закрыть глаза на извечный шум неспящей Москвы за пределами дворика, то по облезлым фасадам домов, голым кустикам и озябшему туману под сиплым уличным освещением может показаться, что он снова в своей Гомельской квартире. Ему от силы десять лет, а по маленькому квадратному телевизору отец смотрит какую-то из картин Балабанова: с этими серыми домами, пожелтевшими, как страницы старых книг, судьбами героев и чувственностью той самой русской тоски, что крошечный в понимании мира Серёжа пугается и не хочет видеть такую Россию. Обстоятельства реальности таковы, что в подобной России он живёт уже четыре года.        Он смотрит на тёмное бархатное небо в ночной гладкости, засеянное паводой туманной дымки, рассыпчатый свет вдоль треснувшего асфальта и идёт к ближайшей автобусной остановке. Туда такси поедет с большей охотой, чем в полуразвалившийся дворик.        Октябрь уже холодный, пробивающий в ночной тишине всю броню из нескольких слоёв одежды. Лицо обдаëт прохладой и крупицами влаги: видимо, накрапывает дождь. А Серёжа и не заметил. Он, наверное, много чего ещё не заметил, пока в двенадцатый раз вчитывался в два сообщения и смотрел на расстроенный смайлик. Фотографии не открывал из принципа. Знал, что сорвётся. И не знал последствия.        Сонный добродушный дядечка в одной лишь тонкой рубашкой качает головой, когда видит название клуба. По его словам, это достаточно обширная сеть, и в ближайших к ним районах Москвы как минимум восемь таких заведений. Артём выходит из сети и чёткой улицы не называет. За дополнительную плату лицо таксиста светлеет и он соглашается проехать по всем ближайшим адресам.       Серёжа решает начать с того, который находится ближе всего в Тëминой квартире.        Бегло заходит в клуб, ловя подозрительные взгляды охранников и не находя знакомого силуэта. Спешит обратно в такси, кивая на сочувствующие слова в свой адрес и снова заходя в переписку. Ничего. У Артёма по-прежнему светился "был(а) в 2:00" под аватаркой. Серёжа едет в другой.        Пусто. В толпе танцующих и пьяных людей ни заразительного смеха, ни озорных голубых глаз, ни-че-го. С таким же успехом он объезжает ещё четыре заведения. На третьем клубе зарядка у телефона заканчивается, а таксист сочувствующие разводит руками. До пяти утра Серёжа объезжает все близлежащие клубы, понимая, что тащиться на другой конец города ему уже не выгодно. И затратно. И он хочет спать.        Перед тем, как зайти в восьмой по счету клуб, самый дальний и последний в его списке, благодарит мужичка от всего сердца. За несколько часов у Серёжи вылетело из головы чужое имя, ведь на языке вертелось куда более важное "Артём", но человеком таксист оказался хорошим. Понимающим. Даже шутил что-то в тему, когда они застревали на светофорах.        Очередная проверка от охранников, недоумевающие взгляды и полупустой танцпол. Бармен с дредами, протирающий стаканы. И Артём. Самозабвенно целующийся с каким-то парнем прямо в центре заведения, сидя на барной стойке и обвив этого загадочного кого-то ногами.        Забирать Артёма больше не хочется. Если ему есть, с кем разделить пьяные неловкие поцелуи, значит, и до дома он как-нибудь доберётся. А Серёжа тут точно не нужен. И писали, всё-таки, не ему. И ошибся тут по-крупному исключительно Шевелев.        Он выходит на улицу, застывая. Смотрит на тёмное небо, которое за часы его скитаний по городу не изменило цвет. Туман почти рассеялся. Серёжа спрашивает время у охранника, здоровенного и широкоплечего, получая в ответ грубое: "шесть почти, мы скоро закрываемся". Это не ранит. Он вообще на это внимание не обращает, садясь на заднее сиденье практически родного авто и называя первоначальный адрес.        Мужичок за рулём понимающе кивает. Наверное, думает, что Серёжа и здесь своего "хорошего друга" не нашёл. Шевелев хочет ввести в оборот такой социальный статус, как "неумелый недо-любовник" и в качестве наглядного примера прикрепить фотографию Гауса. Ту, где у него с груди стекают капли воды, зеркало напротив запотело, а белое полотенце практически спадает с бёдер на холодный сероватый кафель.        Удручающе стонет, откидывая голову. "Дожили, – думает, – у меня в телефоне есть мужские нюдсы. И не свои, а Гауса."        Серёжа хочет побиться о что-то головой, но лишь выдавливает из себя благодарную улыбку и накидывает таксисту сверху значительно больше, чем изначально планировал. Заходит в холодный подъезд, вызывая лифт. Ноги не держат.        "Накидался и накидал", – крутится в голове. Накидался и накидал. Омонимы. Близкие по звучанию, разные по значению. Надо будет записать где-то, когда появится возможность.        Заходит в квартиру, пошатываясь от усталости и уже не беспокоясь о тишине. Раздевается кое-как, и перед тем, как поставить телефон на зарядку и уснуть на диване в гостиной, находит простой карандаш на кухонном гарнитуре. Рядом – список продуктов, бережно составленный с вечера. Переворачивает листок, царапая грифелем это "Накидался и накидал" и забывается в смутном сне на жёсткости диванных подушек.        Просыпается один, от будильника, накрытый шерстяным пледом и с запиской рядом. "Завтрак на столе. Вечером поговорим" и корявое сердечко. Серёжа готов поклясться, что когда Люда это писала, она злилась.        Шевелев смотрит на белый потолок и думает, что он ужасен. Что он её не достоин. Что ночью он поступил подло, грязно, позволив себе только прочесть это "я тебя люблю", не говоря уж о фотографиях.        Серёжа заходит в галерею, с ужасом замечая, что он их действительно сохранил. Руки трясутся, пока он кидает их в отдельную папку, многозначно называя "ААГ" и докидывая сверху сделанный только что снимок экрана. Только чтобы обложкой не высвечивалось это худое бледное безобразие в непозволительном минимуме одежды.        Заходит в переписку.        Пусто.        Сообщения удалены.        "Артём был(а) в 6:43"        Находит на кухне рядом с чуть остывшими оладьями список. В порыве гнева переписывает продукты на новый листок, а этот без сожаления рвёт, комкает и выбрасывает.        Мимолётная фраза звучит в голове весь день, стоит ему только подумать о сегодняшнем ночном приключении. Артём на работу не выходит. Как говорит Макс, тот взял больничный. "Ну и ладно, – думает Серёжа, – мне же легче".        Ни капли.       Строчки обретают продолжение, и в немом бессилии записываются в заметки. Через неделю, когда Гаус выйдет, они будут друг друга избегать. Вернее, Серёжа будет его избегать, надеясь, что Артём считает его невербальное "не подходи ко мне" и отвянет. Но Гаус делает вид, что ничего не было, закидывает руку на плечо, смеётся, как прежде, только смотрит порой мучительно долго и проникновенно. Будто бы знает о папке в Серёжиной галерее и неумелом четверостишии в заметках.        Через полгода Шевелев снова сядет чистить приложение заметок. Наткнëтся на: "зачем прислал фотку свою мне в личку ночью?" и почему-то не удалит. Поменяет пол, дописывая какие-то детали, которые смутными образами вертятся на языке, и забывает ещё на год. Потом, по неосторожности, он кинет эту запись вместе с потенциальными текстами к первой песне для только-только сформировавшейся группы. Снова ошибётся.        Но парни выбирают именно её. Потом ещё, шутя, говорят добавить что-то про "интим": мол, когда Серёжа протянет это слово своим соблазнительным голосом, у них не останется варианта, кроме как стать популярными. Он мнётся, неловко усмехается, но правки вносит, думая, что лучше никому черновую версию не видеть. И историю создания не знать.        В ноябре, когда Серёже уже гордых тридцать четыре года (хотя душой Шевелев всё тот же растерянный шестнадцатилетний пацан), он выпускает свою первую песню. Ему нравится, фанатам нравится, Артёму (неожиданно) тоже нравится.        О произошедшем год назад они не говорят.

"До самого утра

Тебя я искал

Мучался, маялся, переживал

Должны были быть страсти, интим

Когда вошёл, ты на баре сосалась с другим"

* * *       Серёжа специально настаивает на том, чтобы получилось выложить "Скульптуру" ровно через месяц после первой песни. И ещё посмеивается про себя, ведь не дай Боже ему хоть как-то подать знак, намёк, предпосылок, что всё написанное - грёбанная правда и искажённая действительность из февраля. Из девятнадцатого февраля.        В этом году Артём посмотрел на календарную сетку и изъявил желание отмечать буйно, с алкоголем и музыкой накануне, в воскресенье. Хотя Серёже и этот вариант был не очень-то понятен - всё равно ведь в понедельник всем тащиться на работу, так ещё и после такого веселья.        Он, если признаться честно, ещё от октября не отошёл. Заходил несколько раз в ненавистную папку в галерее, отпечатывал изображения на обратной стороне век долгим просмотром и закрывал ещё на месяц, каждый раз клянясь самому себе, что больше так делать не будет.        Каждый раз обманывался.        Гаус ведь очень красивый. Мягкий, завораживающий в этих пиджаках и водолазках с высоким горлом, в очках – умильно восхищающий, а в огромных футболках и многолетних потрёпанных шортах по-домашнему уютный. И по-прежнему недостижимый. Экспонат. Смотреть, руками не трогать. И губами не трогать. А хочется. И колется. Как Тëмина щетина, должно быть.        На фотографиях он другой. Серёжа облазил все соцсети вдоль и поперёк, пересмотрел все вышедшие выпуски Отыдо, порывался присутствовать при монтаже новых и даже отрыл забытые собою видео на канале Овощевоза. Нигде, ни в одной передаче, ни на одном снимке с отдыха, ни на каком забавном видеоролике или эдите от фанатов Гаус не был таким.        Раскрепощëнным. Доверительным. Хрупким. Желанным. Голым, в конце-то концов!        Артём приглашает их отпраздновать в узком кругу и в компании алкоголя на своей квартире. Заверяет, что соседи не против шума, ведь соседей попросту нет: семейная пара снизу, по его словам, свалила на Мальдивы до конца месяца, соседи сверху на неделю уехали на дачу ("вот же сумасшедшие" по мнению Тëмы), а квартиры по бокам пустуют, за неимением съëмщиков.        Горох добродушно хлопает Гауса по обоим плечам, говоря, что будет непременно. Шевелев кивает, краем уха цепляя информацию, что Макс приведёт Олесю, до полуночи с ними будет Сапёр (потом ему необходимо куда-то ехать ночным поездом, а куда, Серёжа не спрашивает) да и в целом когда Тëма говорит "свои" компания одна и та же.        Но Серёжа не может отогнать навязчивые мысли, восклицающие, будет ли в числе "своих" тот парень из тёмного октября, который целовал полупьяного Артёма.        Приходит к выводу, что Гаус бы упомянул, приди на тусовку постороннее и незнакомое всем лицо. Да и вообще откуда этот концепт вечеринки в Гаусовской голове взялся? Сам же не первый год твердил, что лучше уж в настолки поиграть да в кино сходить одному, чем с компанией пьянствовать под громкую музыку.        Что-то в этом есть неладное.       В назначенный день Серёжа подъезжает к квартире, не опаздывая, и помнит первые несколько расслабленных минут, пока народ только собирался. Из колонок звучало что-то в духе Muse из их раннего творчества, пицца в коробках была горячей, а будущий именинник принимал подарки с ребяческой непосредственностью.        Затем в голове всплывает диалог с Горохом, который выхватил его из спора с Максимом о Dota 2 и отвёл в сторону. В руках у Шевелева точно была какая-то химозная газировка, а Горох напротив хмурился.        Серёжа не вспомнит точных формулировок, просьб или призывов, но диалог запоминается в голове лозунгом "поговорите, блять, наконец", явно имея ввиду их с Тëмой.. Что? О чём таком говорил Горох? Он знал что-то об Октябре, который в Шевелевской памяти навсегда закрепился не иначе, как с большой буквы? Или он догадался просто так?       Тогда где Серёжа оступился?        Следующее воспоминание о том, как часы бьют двенадцать и все, как в Золушке, расходятся, хотя изначально планировалось, что уйдёт только Сапёр. Лëха.. Они с ним что-то разгоняли в нетрезвом бреду про бесконечность Вселенной и квантовых двойников.        В узком коридоре собрались практически все, Олеся с Катей Вяликовой (Серёжа вообще не помнил, как она появилась и кто её позвал: Иванченко или Гаус) ждут в подъезде, а Артёма не видно.        Серёжа находит его пьяным в хлам на балконе, без какой-либо верхней одежды и макушкой тёмных волос, припорошëнных снегом. При всём этом Гаус смеет его уверять, что чувствует себя прекрасно и "стëкл как трезвышко", только на свой манер:        – Я фура! Способен.. – минутное молчание, потупленный взгляд в стену и тяжёлый мыслительный процесс на лице. – Да на многое я способен! Хоть Санту Клауса возить.        Серёжа и сам не лучше. Выдыхает, вытаскивая Артёма силком с балкона (не хватало очередной простуды и самоотверженной работы в офисе с температурой) и подхватывает под руки, когда чувствует, что одно неверное движение, и Гаус упадёт.        – Ты – отчаянные жигули на последнем дыхании. Стой и не рыпайся. И никаких отсылок к старым рекламам.        – И это ещё я зануда, – произносит с детской обидой в голосе и вознесённым указательным пальцем на уровне затуманенных голубых глаз.        – Как хорошо, что ты это понимаешь.        Мягко и осторожно опускает чужую руку вдоль тела, стараясь не сорваться от такой близости. Дышать одним воздухом, чувствовать каждое малейшее движение и дурманящий аромат человека, пусть и заслонëнный пеленой алкогольной дымки. Невообразимо. Странно. Противоречиво. Как и Гаус. Как и весь калейдоскоп цветастых эмоций внутри Серёжи.        Дверь на балкон закрывается с глухим скрипом, морозный воздух остаётся позади, а щëки стремительно краснеют. Рука Артёма на Серёжином плече, перехваченная ладонью у запястья. Чтоб не упал.        Выходят в коридор, натыкаясь на оставшихся друзей. Те практически сразу же расходятся, ещё раз желая наскоро всего самого наилучшего и хорошего. А Серёжа думает, что день рождения у Артёма всё-таки завтра, и не исключено, что встретит он его с мигренью.        Входная дверь прикрывается за Горохом, который выходит последним. У Серёжи внутри что-то щëлкает, то ли от осознания, что они остались наедине, то ли от тёплого прерывистого дыхания в шею.        "Я тебя люблю" выплевывается из лёгких вместе с остатком воздуха, с частичкой души и грустным взглядом на чужую макушку, пока они бредут к спальне. Артём оторопело останавливается, смотрит напротив, взгляд у него в расфокусе, а меж бровей пролегла тонкая складка раздумий. Явно не понял. Или старается осмыслить. А, возможно, собирает последние силы, чтоб ударить чётко в сердце.        – Я тоже, Серый, – говорит несвязно и шатается снова, едва ли не падая Шевелеву под ноги самым наглым образом, расстилаясь поверх холодного ламината, – ты клёвый.        Естественно, это не в значении отношений. Конечно же, это не ответное признание. Само собой, Серёжа дурак, что смел на что-то надеяться.        Шевелев клёвый друг, прикольный коллега, интересный кандидат для выбора в кумиры и просто отвратительный муж, если верить всем его умозаключениям и наблюдениями за Людиными реакциями. Она же его метания видит. Может, не до конца понимает, что с Серёжей происходит и как стоит действовать, но видит же. А он не планировал об этом кому-то сообщать.        Непрямые обращения в песнях – не считаются.        Можно отмахнуться на то, что он недопонятый гений, и с содроганием сердца думать, но не надеяться, что Гаус поймёт. У него с намёками ой как туго.        Хотя какие там намёки – прямой текст. Вот сейчас, например. Не понял ведь. И чуть под ноги не грохнулся. Угораздило же их обоих. Влюбиться, напиться, признаться..        Коридор преодолевают с небывалым усилием, едва ли не спотыкаясь о ноги друг друга. В квартире полутьма и свет какого-то дешёвого диско-шара слепит глаза разноцветными всполохами. В спальню дверь закрыта, и, пожалуй, это единственный раз в Серёжиной жизни, когда ручка опускается вниз так тяжело.        Серёже бы скинуть Артёма на кровать, грубо, в отместку за причинённую боль, но с координацией у обоих сейчас проблемы. Боится, что промахнëтся мимо, и Гаус случайно разобьёт голову об угол тумбочки – Шевелев бы придумал ему более поэтичную смерть. Решает не рисковать и подходит вплотную к матрасу, изо всех сил контролируя, чтобы Тëма опустился плавно.        Приходит удручающее осознание, что Артёма оставлять спать в одежде неправильно – но легко. А как можно понять по Шевелевской влюблённости, он лёгких путей не ищет.        Именно поэтому он тормошит Тëму за плечо, призывая не спать и поднять руки, и пробует снять чёрную футболку, которая плотно облегает фигуру. Почему-то даёт себе мысленную установку "не лапать", но чувствуя тёплую кожу под руками и хриплое дыхание у уха отбрасывает эту идею куда подальше – тут без этого не обойдешься.        Артём распластывается на кровати, когда тёмная ткань летит в сторону стула и повисает на деревянной спинке. Бледные руки остаются закинуты вверх, над лохматой головой, открывая вид на покрытую курчавыми волосками грудь. Не то чтобы Серёжа этого не видел, но в такой непозволительной близости и с пьяным разумом всё ощущается не иначе, как собственными галлюцинациями или счастливым сном.        Глаза у Гауса чуть прикрыты, длинные ресницы трепещут, и вскоре он начинает дышать ртом, открывая розовые губы.        "Не смей, блять, не смей, – думает Серёжа, расстëгивая пуговицу на помятых брюках, – не смей быть таким красивым".        Штаны уже не попадают на стул, а оседают где-то около. Шевелев выдыхает – последние минуты были то ли самыми счастливыми в его жизни за последний год, то ли персональной пыткой.        Он до сих пор нависает над бледным телом, осматривая шальным взглядом всё, что только может: стыд уходит на второй план, а хитрость шепчет, что потом всё можно будет списать на алкоголь.        Артём чуть елозит, лёжа на спине, открывая левый глаз и не удивляясь их положению. В голубой радужке отражается тягость мыслительного процесса, перед тем, как он хрипит, чуть переворачиваясь на бок:        – Дверь закроешь..?        Спустя минуту неловкого молчания открывается и второй глаз.        – Дубликат в шкафчике, над вешалкой с.. – разочарованно мычит, явно стараясь вспомнить слово. – Зонтами, да.        – Хорошо, – у Серёжи голос чужой. Низкий, шершавый, как наждачная бумага, и режущий горло. Тëма кивает, засыпая окончательно.        Перед тем, как покинуть спальню, Серёжа накрывает его найденным неподалёку пледом (расстелить кровать уже никак не получится) и бессовестно залипает на бугорок боксёров.        В дверном проёме оборачивается, ловя в последний раз мирно вздымающуюся грудь, и идёт искать нужный шкафчик. Покидает квартиру бегло, бесшумно (он на это надеется) и с вопросом "что же я натворил?".        Выскакивает на лестничную площадку, даже не застёгивая куртку. Так и идёт по снежной скользкой дороге: тормоша свои волосы, обдуваемый северным ветром и с ледяной коркой отказа на остывающем буйном сердце. Дубликат с брелочком-гномиком порывается выбросить раз десять, только бы не думать о том, что теперь он спокойно может зайти к Артёму в квартиру.        Дома отопление работает из последних сил, и Серёжа, движимый неясными мутными порывами, лезет в душ под кипяченые струи. Одежда раскидана по полу кривоватой дорожкой к ванне, пар, нисходящий от воды, медленно поднимается всё выше. Серёжа в последний момент думает о возможных ожогах, выкручивая другой вентиль на равную мощность.        У Шевелева в квартире холодно, мертвецы тянут теневые лапы по неровным стенам и пытаются схватиться за сердце, тьма проедает всё и проникает комочками в душу. Он вспоминает, как Артём рассказывал про скандинавов. Вернее, как они с обсуждения Марвел перескочили на мифы и особое внимание уделили Локи и царству Хельхейм. Примерно так Серёжа себя ощущает изнутри.        Без возможности вернуться со станции с названием "влюблённость", с зыбким туманом в голове и не обходимым (от слова "обход") морально-нравственным кодексом на углу сознания, эдакая река Гьëлль.        В спальне теперь тоже разбросаны вещи. На полу лежит стул, завалившись на бок, на кровати полный хаос из вороха одеял, пледов и подушек, а где-то там у скрипящего порожка валяется сумка с вибрирующим телефоном. Полотенце после душа наброшено на дверную ручку и вот-вот норовит упасть.        Серёжа воображает себя древним философом в Помпеях при последнем дне: у него перед глазами вырисовываются события последних часов, множество лиц и диалогов, бегущих и стремящихся куда-то личностей, а он заворожен этим извержением Гауса как личности. Что значат все Тëмины слова? Вспомнит ли он Серёжины фразы на утро? Не слишком ли рискованно было это говорить?        Спальня утонула в полумраке, лишь тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь щели в шторах, выхватывая из темноты хаос. Серёжа лежал посреди этого разрушения, чувствуя себя его эпицентром. Каждый вдох казался тяжелым, наполненным пылью и горечью.        Тихий шорох с кухни прервал его погружение в бездну. Люда. Он слышал её шаги, её тихое, привычное шуршание, которое раньше приносило уют, а теперь лишь усиливало чувство вины. Она вошла в комнату, ставя на тумбочку стакан с водой и кладя рядом блистер с таблетками. А Серёжа замер, ожидая осуждения, упрека, но вместо этого почувствовал, как её руки обнимают его, как она прижимается к нему, гладит по голове.        "Я знаю", – шептала она, и в этом простом, материнском слове было столько понимания, столько боли, что Серёжа не смог сдержаться. Нежеланные слезы хлынули из глаз, обжигая щеки.        – Прости… прости меня, – сбивчиво бормотал он, чувствуя себя недостойным.        Смазанный поцелуй в макушку будто бы был Серёжей выдуман. А Люда говорила, тихо и решительно, грустно и нежно, пока перебирала пряди и слушала ход настенных часов. Серёжа слышал, что она всё приняла. Что её сердце было спокойно, желая ему искреннего счастья.        Она была рада, что его выбором стал Артём.        Следующие три дня они с Гаусом пересекались подозрительно мало. То Артём ускачет куда-то на съёмки Громкого вопроса, задорно смеясь на фоне записи, то внезапно вызовется помочь там, где его и не ждали. А может получится и так, что в распрекрасный офис Минских он не заглянет ни разу за день, лишь скомкано поздоровавшись в коридоре да на каком-то этаже, когда они с Серёжей чудом пересекутся.        Артёму такое несвойственно.        Серёжа загоняет себя в свою же тревожную черепную коробку и мысленно сочувствует остальным. Перепады настроения в коллективе ощущаются остро, особенно, если они такие кардинальные и с непонятными последствиями.        С Максом Артём пересекается где-то в курилке, беря впервые за несколько месяцев новомодный и накрученный HQD и выдыхая белёсые клубы дыма под внимательным сочувствующим взглядом.        – Бля, - начинает Заяц многообещающе, – я не знаю, Тëм, что между вами. И не лезу. Но Серёже прям явно херово.        И добавляет, размашисто оглядев самого Гауса с головы до ног:        – Тебе тоже не заебись.        "Да, – думает Артём, – было бы ещё, кому ебать".        В суматохе рабочих будней они избегали личных разговоров, времени один на один и клятвенно заверяли Гороха в два голоса, что всё хорошо и более чем нормально.        Серёжа не вспомнит точную дату, но Неигры снимались именно в этот период игры в "кошки-мышки" или "кто кому сделает хуже" в простонародье. Пересматривая выпуск, он себя даже (на удивление) не винит в излишней эмоциональности, агрессивности и.. вымещении эмоций, что-ли? Он уже и не помнит, что хотел доказать Артёму, когда подходил вплотную и протягивал нараспев это "проебëшь", почему азарт хлестал в крови даже больше обычного и почему он с таким извращённым удовольствием замахивался в самом конце.        Ничего он никому не скажет.        Даже своему сердцу.        Пишет слова размашисто на полосатом тетрадном листе, в полумгле холодной ночи. Зачеркивает банальные рифмы, обрывает бумагу с уголка и катает между пальцами в неровный шарик. Отрывает ещё полоску, которая чуть затрагивает неровные буквы. Медитативно. Как срывать обои в детстве, когда родители затеяли ремонт, а ты, маленький и самонадеянный, рвёшься помогать.        "Обои.."        Приписывает это слово наискосок от строфы, обещая себе, что она войдёт в конечный вариант. Неиронично думает побиться головой об стол, ведь из восьми написанных строчек половина – оскорбления, половина – восхищения.        В целом, именно так и происходит в Серёжином речевом аппарате в последнее время, стоит ему Артёма увидеть. Всё более чем достоверно.        А так не должно быть.        В голове и без того кавардак.        Серёжа оглядывается за спину. Пока он сидит на кухне, с тусклым светом и тёмной бензиновой субстанцией за окном, которая выполняет роль неба, Люда спит в их спальне. Одна на огромной двухспальной кровати, после долгого разговора, откровений с обоих сторон и обоюдных слëз. Должно быть, она измотана.        Коридор смотрит на Серёжу в ответ с молчанием в темноте. С этого ракурса видно немного полок у шкафа – если приглядеться, тусклый свет позволяет увидеть "Через тернии к звёздам". Когда-то Серёжа любил Булычёва, и перевёз эту книжку прямиком из родительского дома.        Гаус любил душнить при случае, что это выражение принадлежит какому-то древнегреческому философу со сложным именем.        Шевелев чешет голову, поправляя спадающие с переносицы очки. Выдыхает смущение и проблемы, закрывая глаза.        Жить в недосказанности очень непросто. Пускай они и обсудили важное, первостепенное и самое больное, на следующий (а, вернее, уже в этот) день им предстоит обговорить одну простую истину. Называется "что дальше".        Серёжа приоткрывает глаза, осматривая комнату и останавливаясь взглядом на часах. Ему определённо нужно поспать. Записывает последние пришедшие в голову строчки, откладывая написание текста куда-то в долгий ящик.        Голубоглазый образ является к нему во снах, заливисто смеётся и не отпускает мысли в течение дней.

"Там, где ты музей

На пределе мои чувства.

Ты среди людей

Произведение искусства"

* * *       Серёжа уверен, что это лето будет хорошим. Спокойным. Без неожиданностей, спорных компромиссов и суеты, насколько это вообще возможно при жизни в столице. Он пережил всё самое непонятное и пугающее в начале года, в конце концов, можно ему отдохнуть?        Он по-детски наслаждается, когда мельком видит расцвет природы среди бездушных бетонных зданий: утром, пока ехал на такси, заметил куст белой сирени в соседнем дворе, когда смотрел из окна офиса на длинные дороги, то увидел несмело пробивающуюся зелёную траву.. У̶ А̶р̶т̶е̶м̶а̶ в̶ г̶л̶а̶з̶а̶х̶ р̶а̶с̶ц̶в̶е̶т̶а̶л̶о̶ о̶т̶р̶а̶ж̶е̶н̶и̶я̶м̶и̶ г̶о̶л̶у̶б̶о̶е̶ н̶е̶б̶о̶.        Серёжа жил и старался не думать много. Он с самоотдачей вчитывался в свои сценарии, подхватывал будничные шутки на обеденном перерыве, дурачился со случайно попавшим в руки реквизитом и умолял себя не смотреть на Гауса иначе. Все бы заметили. Плохо, если бы поняли. Ещё хуже, догадайся об этом Артём.        И совсем не важно, что он излил всё в песню, которую затем спел Люде. Якобы перефразируя и дофантазируя некоторые детали, хотя на самом деле изменил только пол. Было бы иронично, делай Гаус ремонт. Но Серёжа не в курсе, что у того происходит в квартире.        Конец мая выдался дождливым, а июнь встречал буйными грозами, повсеместно мокрым асфальтом и развалившимися любимыми кедами. Не сказать, чтобы весёло, но и что-то особое в этом было. По крайней мере, влажный воздух и шум капель по стеклу вечерами Серёжа любил.        А Артём ругался на тучи, натягивал рукава ветровки до самых костяшек пальцев, в очередной раз подхватывал в прохладных переулках простуду, одевшись один раз не по погоде, и был готов рвануть в поисках тепла куда-то на Юга. Нет, Серёжа не наблюдал, просто это было очевидно. Не всему офису, но конкретно ему точно.        Световой день увеличился до невообразимого, и Серёжа удивлялся, находя себя на рассвете ещё неспавши. Новый день нужно встречать совершенно не так. А наблюдать за нежными всполохами розового неба, утренней трелью редких московских соловьёв и рваными цепочками облаков одному, с ноутбуком на коленях и грязной головой в Серёжины планы не входило.        В четыре утра лучше не совсем легально забраться на крышу собственной многоэтажки, открыв полузаржавевшую дверь, сесть на холодный бетон у края, чтобы ветер метал волосы прямо в глаза, и обсуждать-обсуждать-обсуждать что-то. Бесконечно долго и много, рассказывать самое сокровенное и узнавать потаëнное, хвататься за чужую ладонь и играться с бледными пальцами. Запоминать мгновения ушедшей ночи на всю жизнь и неимоверно по-обидному забывать их после того, как сказка в лице одного человека исчезнет.        Но, пожалуй, бежать по лужам к автобусной остановке под грозой Серёже не нравится. Как и то, что вода нарастает и чуть ли не окутывает его всего, когда мимо проезжает весьма быдловатый мужчина на Мерседесе, что-то ещё ему крича из открытого окна автомобиля.       Небо потемнело, превратившись в сине-серые скомканные простыни туч и всполохи редких гулких молний. Серёжа слушает шум мокрых крон деревьев, брызги воды и лязг шин автомобилей со всех сторон, открывающиеся зонтики у подъездов и шелест дождивиков у редких прохожих. Почему-то думается, что у Гауса точно дождевик. Обязательно жёлтый. Или какой-нибудь дурацкий зонт, либо прозрачный, чтоб даже в такую погоду смотреть на небо, либо длинный с выпендрëжной тростью. Что-то такое чёрное, обычное и складное, как у самого Серёжи, у Артёма точно не может быть.        Когда Серёжа покидал его квартиру, он не обратил внимания на зонты. Он и дубликат-то не с первого раза нашёл.       Прогноз погоды в телефоне показывает что-то про циклон и жёлтую степень опасности, а приложение такси светится ярко-красными привычными и ненавистными пробками. Уж лучше на общественном транспорте добраться.        Пока Серёжа едет в промозглом автобусе утром под барабанные партии воды и бормотание куда-то стремящихся бабушек, он кидает в общий чат сообщение с посылом, что его можно не ждать в ближайший час. Горох отзывается спокойным "ок", Максим присылает какой-то стикер с Симпсонами, а Артём просто читает, оставляя Серёжу без ответа.        Шевелев в целом остаётся без ответов очень долго.        Про себя он понял всё ещё в тёмный февральский холодный день, но Артём-то по-прежнему Гаус. "Не смей в меня влюбляться" звучит как абсурдная мантра в голове Серёжи при каждом движении, взгляде, недосказанности. Счастливого конца он уже не ждёт – только бы выкинуть из головы задорный силуэт с концертов, капельки воды с несчастных фотографий и бледную кожу под руками.        Только бы не думать о нём так много.        Сосуществовать в недомолвках для них стало настолько привычно, что с этим свыкся уже весь коллектив, и Макс с Горохом не упускают возможности что-то редко и едко шуткануть. Так, чтобы Артём добивал и задыхался от смеха, а Серёжа замыкал на себе невидимую каменную броню и корил себя за неосторожность, показывая всем лишь кривую ухмылку и хитро блестящий взгляд.        А Тëма, вразрез той прохладе длиной в пресловутый март, стал излишне тактилен: норовил прикоснуться ко всему Серёже разом, загребсти в неуклюжие объятия и не выпускать. Шевелев думает, что Макс, с его извечно расставленными ногами, рукой на чужом плече и случайными, ненамеренными, но частыми касаниями, был просто душкой. А с чего вдруг Гаус решил заделаться в обнимающее солнышко, он и представить не мог.        Может, Артём и в самом деле стопроцентный кот и на него так весна действовала. И лето. Хотя летом коты, обычно, спокойнее.        Видимо, Гаус и котом может быть только необычным.        С чего вдруг Серёжа об этом думает?        И опять все мысли о Гаусе.        Хуже всего было, когда Артём хватался за руки. У него ладони чуть меньше, с тонкими изящными пальцами пианиста и минимумом мозолей, но с кровоточащими заусенцами и сгрызенными на нервах ногтями. У Серёжи оттенок кожи раза в два темней, пальцы шире и затасканней: от многолетней игры на гитаре подушечки в вечных мозолях, ладони грубы, и в сравнении с Гаусовскими они какие-то не те.        Будто бы Тëме нужно что-то такое же рядом, воздушное и нежное, без перепадов настроения и язвительных насмешек каждую секунду.        А потому, стоит Артёму положить свою ладонь Серёже на плечо, остановить в людском потоке коридора, схватившись за рукав или шутливо потрясти чужую руку в знак уважения, да и просто поздороваться привычным в их кругах рукопожатием, как Шевелев мгновенно теряет себя в пространстве и залипает на этот запретный контраст. Несильный, но цепляющий.        Думать о том, что это всё что-то значило, было невообразимо трудно. До срывающегося голоса и трясущихся коленей. Легче было признать свою неправильность, порочность, грешность, раз уж на то пошло, чем согласиться с тем, что Тëма, ну, тоже. Тоже любит, тоже боится и тоже скрывает.        Тогда почему, спрашивается, морозил?        Почему избегал, смотрел испуганно, совершенно неумело врал остальным и смотрел загнанным зверем во время съёмок?        Вариант с "осмыслял" Серёжа в расчёт не берёт, хотя сам осознавал природу этой нежности в остервенелом сердце несколько месяцев, если не лет.        Природа за окном же цветёт во всю, Горох радуется любому попавшемуся на глаза растению, а Шевелеву жарко до безумия. Пыльца витает в сухом воздухе, слои одежды уменьшаются, а на сердце двадцатиградусный мороз и узел из оставшейся с января цветастой гирлянды, который сжимает плоть до боли и не даёт вздохнуть.        Серёжа нервно барабанит пальцами по столу, его взгляд мечется между часами на стене и экраном ноутбука, где красовалась дата дедлайна. Артём напротив сидит с видом полного спокойствия, лишь изредка потягивая чай из своей любимой кружки с изображением мультяшного кота – взгляд совершенно ясный, понимающий, а щелчки по клавиатуре неторопливые. Будто бы опять только с Серёжей что-то не то.        – Ты понимаешь, что мы в заднице? – наконец выдавил Шевелев, и его голос звучал небывало напряженно. Даже шутить про "в твоей или моей" не хочется. – Этот сценарий… он просто не идет. Я уже третий вариант переписываю, и все равно что-то не то.        Артём медленно отставил кружку куда-то в сторону – Серёжа, честно сказать, не следил.        – Спокойно, мы же не в первый раз в такой ситуации.        "От этого не легче", – думает Серёжа, откидываясь на спинку мягкого дивана. Ноги затекают и левая вот-вот выдаст ошибку "404", отказавшись работать в ближайшее время. Хочется побиться головой об стену, уметь перемещаться во времени и делать важные взрослые дела вовремя – к сожалению, ничего из этого списка им не дано.        Молчание продолжалось, часы на стене чётко отбивали ритм, а отсутствие остальных в кабинете начинает сильно напрягать. Артём кивает, глядя в окно.        – Может, нам стоит сменить обстановку? Иногда помогает.       – Где? В кафе, где шум и гам? Или в парке, где пробудившиеся комары нас съедят? – Серёжа скептически приподнял бровь.        – Побойся Бога, комары в такой дождь не высовываются.        А Серёжа залип на движение кадыка и одной такой непотребной мысли. Есть, конечно, и другие (как и мысли, так и кадыки), но что-то долго мешает ему отвлечься от этих двух. Когда Артём смущённо кашляет, Серёжа трясёт головой, тут же об этом жалея, ведь чёлка разметалась в разные стороны, и предлагает совершенно будничным тоном:       – Может, у меня дома? Думаю, там есть кое-что, что могло бы помочь.        Артём удивленно покосился на него.        – У тебя? И что там может быть такого, что поможет нам с этим проклятым сценарием? Кляпы и верёвка, чтоб задушить дедлайн и начальство заодно?        – План, – ответил Серёжа, задыхаясь в собственном смехе, – план за прошлый месяц. Я его сохранил на флешке. В ящике моего рабочего стола.        Артём недоуменно нахмурился и почесал голову.        – Зачем тебе это хранить, тревожинка?        Шевелев смущённо пожал плечами.        – Ну, – замялся он, – знаешь, иногда полезно посмотреть, как мы работали раньше. Какие идеи приходили, какие решения принимались. Может, там есть что-то, что мы упустили в этом конкретном сценарии, но что сработало тогда."        – Звучит как-то… нелогично. Но, честно говоря, я уже готов попробовать что угодно.        "Я готов на многое, лишь бы привести тебя домой", – приходит осознание, и Серёжа чуть передёргивает плечами.        – Вот и отлично, – он улыбается, – собирай свои вещи. Поехали. У меня там есть ещё и печенье. Это точно поможет.        За окном вновь пробирающий до костей дождь, и они запрыгивают в вызванную машину как можно скорее. Один из неочевидных плюсов их работы: не факт, что их хватятся. Да и сегодня ничего такого несоизмеримо важного нет, помимо дурацкого дедлайна по рекламе.        Вылезают вдвоём из такси, бегло прощаясь и благодаря за поездку неразговорчивого мужчину. Спешат к панельному серому зданию, укрывая головы куртками от сильных ледяных капель. Серёжа вскользь думает, что за всё время с их переезда в эту квартиру Гаус не был у него в гостях. Что удивительно, ведь Макс с Горохом бывали тут не раз, а сам Шевелев заскакивал, бывало, в холостяцкую Тëмину берлогу.        В Серёжином подъезде вновь перегорела лампочка: не слишком страшно, ведь из запылëнной форточки под облезлым потолком что-то, да светит. Но Шевелев всё равно умудряется споткнуться о собственные ноги на крутых ступеньках.        – Идиот, – говорит Тëма.        "Только в твоих мыслях", - думает Серёжа. Ну и пусть. Гаус и сам неоднократно прикидывался дурачком во избежание неловких и слишком личных тем, чем Шевелев хуже?        Он мычит, соглашаясь с ним, и продолжает взбираться вверх по лестничному пролёту. Лифт не работает, если верить листку на железных дверях. Когда Шевелев спотыкается во второй раз, Артём отрывисто смеётся, пуская нестройное эхо по бетонным стенам всей многоэтажки, а Серёжа думает, что дурак тут точно не он.        Одежда мокрая от проливного холодного дождя, и глаза, стоит только подумать о невообразимых перспективах и том, что могло бы быть с Серёжей, с Артёмом, с ними вместе, если бы они сейчас спешили в общую квартиру, ни чуть не суше. Шевелев не признается, что проронил пару слез, пока бежал к панельному дому, и спишет дорожки на лице на капли с промокших тёмных прядей. За эти несколько месяцев он отточил свою ложь и сарказм до предела и истощенности. Так, что сам порою не понимает, где правда.        Взбегают по лестнице, словно дети, толкаясь и перебраниваясь ради шутки. У Серёжи в груди маленький зародыш счастья и миллионы радостных сценариев в шальной голове, которые вряд ли сбудутся.        Когда доходят до нужного этажа и Шевелев просит подождать пару минут, роется суматошно в тёмной сумке в поисках ключей, Гауса будто меняют. Из-за спины не слышится весёлых добивок, лишь тяжёлое после бега дыхание и несмелые шаги.        Артём подходит ближе, тянется вперёд и (о господи) чуть привстает на носочки. Удивительно, как Серёжа не замечал, что Тëма чуть ниже. Эта взлохмаченная копна волос всё компенсирует. Шевелев отшатывается назад, к двери собственной квартиры, чуть ли не врезаясь в неë спиной. У Артёма комично округляются глаза.        – Зайдешь? – выдавливает сквозь ком в горле, будто бы они не пришли изначально именно за этим. – Люда, должно быть, приготовила что-то.        Глухой шлепок обуви по плитке разливается эхом по всему этажу – Гаус опустился на полную стопу. В глазах, как может аллегорично заметить Серёжа, будто бы что-то оборвалось: одухотворенность и надежда сперва сменились сметением, падая куда-то в глубину взгляда, а позже их место заняли смирение и боль.        Боль? Это Гаусу-то больно? Страдает здесь он, Серёжа, прекрасно понимая, что в двух метрах за спиной сидит некогда любимая жена, а он едва ли не целуется с мужчиной, и, вдобавок ко всему, этим мужчиной является Тëма. Тот самый, с кем бок о бок десять лет, с кем начинали с самых дурацких шуток и литров дешёвого кофе, с кем они до сих пор прыгают по сцене, ходят вместе на работу и дарят людям позитив.        Сюр, да и только.        С Серёжей же всё хорошо.        Хорошо же?        Люда ситуацию уже приняла, осталось и Серёже последовать её примеру.       Ему надо всего лишь повернуться к Артёму спиной, подставить тыл, показать уязвимость и осунувшиеся плечи, пока он сам дрожащей рукой будет попадать в замочную скважину и греметь объëмной связкой. Делов-то. Раз плюнуть. Каждый день такое. С̶е̶р̶ё̶ж̶е̶ о̶ч̶е̶н̶ь̶ с̶т̶р̶а̶ш̶н̶о̶.        По уровню стресса это сравнимо с летящей на него на всех парах фурой. И да, пока Серёжа думает об этом, он невольно вспоминает вес Тëминого тела на собственных руках, шаловливые и хаотичные движения чужих пальцев по спине, расфокусированный взгляд и приоткрытые губы. Тихо хмыкает себе под нос.        Если и умирать от фуры, то только такой.        Входная дверь поддаётся с тихим скрипом, в нос ударяет запах яблок и жжёного сахара, рядом с порогом стоят изящные женские босоножки, а на шкафу неподалёку лежит брошенная впопыхах сумка. Серёжа не может это предать.        Артём заходит за ним, весело приветствуя Люду.        Серёжа думает, что роль "просто друга" невыносима и тяжела. Даже если в Гаусовской голове он и не "друг" уже, а, допустим, сокомандник. Хотя и с сокомандниками инициировать поцелуй странно.        Хотя по "Импровизация.Команды" так и не скажешь.        Но, опять-таки, они были не на сцене, а в пустом подъезде перед Серёжиной квартирой.        Да и зачем Артёму, спустя столько месяцев с Серёжиного признания что-то проявлять в ответ? Столько лет дружбы, работы бок о бок и всё только сейчас пошло наперекосяк. Весело, конечно, до коликов.        Пропадает в своих мыслях и приходит в реальность от мягкого поглаживания по плечу женской рукой. Скошенно улыбается, наклоняется, чтобы обнять, и оглядывается на Артёма. Тот стыдливо отвернулся и смотрел в стену.        Серёжа позвал его в тёплый полумрак спальни, освещаемой лишь настольной лампой. Он ругал себя за всё что можно, но главным образом за бардак в выдвижном ящичке: среди бумаг, папок, нескольких степлеров и набора ластиков с дурацким слонёнком найти нужную флешку было нелегко.        Он издаёт что-то на подобии победного возгласа, когда пальцы всё же находят обычный чёрный прямоугольник с тонной информации внутри.        Серёжа вставил флешку в ноутбук, старательно избегая всех возможных мест, куда, как он помнил, записывались стихи и рифмованные признания. На экране появились папки с названиями, напоминающими о прошлых проектах. Он начал неторопливо просматривать файлы, чувствуя затылком Тëмино дыхание.        – Так… вот это наш план по тому проекту с… эмм… с роботами, - пробормотал Серёжа, пролистывая документ, – А вот это… анализ аудитории для того сериала про вампиров. Откуда он тут вообще? Я думал, мы эту идею Макса даже рассматривать не стали.        Артём позади лишь пожал плечами. Секунда, две, и он наклонился за спиной Серёжи, останавливаясь взглядом на одном из файлов. Зрачки Шевелева расширились от очередной неожиданной близости.        – Погоди-ка… – бормочет Артём, укладывая свою ладонь поверх Серёжиной, призывая не листать дальше. – Вот это интересно. Здесь мы расписали структуру персонажа, его мотивацию… и это очень похоже на то, что нам сейчас нужно для главного героя.        Серёжа кивает, думая лишь о том, что одеколон у Гауса дурманящий.        Артём в тот вечер как-то скомканно уходит, и возвращается в офис, как Шевелев выясняет на следующий день. Сам он садится писать про того неприятного водилу, дождь и в целом то, что сейчас откликается сердцу в полной мере.        Естественно, это перерастает в прекрасную песню, обман самого себя и материал для группы.        Накануне выхода происходит ужасное: он подслушивает разговор внезапно появившейся в павильоне Олеси с одной из девчонок-гримëров. Ничего воистину страшного в женском диалоге нет, но он почему-то цепляется за словосочетание "убывающая Луна", и, посмеиваясь, идёт гуглить очередную астрологическую ахинею.        Поисковик выдаёт всё больше информации, Серёжа сверяет прошлые даты и нервно набирает в чат группы сообщение с просьбой перенести выход песни. Этому все не то чтобы сильно удивляются, но и соглашаются с Серёжей крайне неохотно.        Шевелев придумывает какую-то чушь про "неподходящую обложку" и хочет спутать Иванченко все её карты таро. Пусть его постигнет смерть в мучениях, перерождение в камень или что там следует, если прикоснуться к чужой колоде, но он хотя бы будет спокоен.        Даже если астрология работает (а тут только "даже" и "если" применимы, ведь Серёжа в это не верит), не факт, что забыть про Артёма получится.        Тем более, учитывая его метаморфозы в женщину с лёгкой Серёжиной подачки.        Тем не менее, хочется, чтобы Артём изчез из головы, личной жизни, мокрых фантазий, спутанных снов и отошёл на второй план их коллективной деятельности.       И чтобы мысли о себе забрал, черт этакий.        Чтоб как-то оправдать перенос даты, Серёжа садится думать, какой сделать новую обложку – да так, чтобы она была более подходящая, чем прошлая, и вопросов ни у кого не возникло.        Отвратительной и бречённой с самого начала идеей было вспомнить про Живой Журнал. Серьёзно, он не открывал его лет этак десять, а тут – желание почитать, каким был Тëма до. До знакомства, до стендапа, до этого его занудства (хотя, судя по записям, он и в семнадцать лет был тем ещё душнилой) и всего того, что произошло и происходит.        Удивительным открытием была запись про каблуки, вернее, то, что после этой записи последовало. Ответ Артёма про "сорванцов в кедах". Кеды.. Сейчас сам Гаус предпочитает кроссовки, подшучивая над классическими Шевелевскими конверсами и закатывая глаза на все приводимые аргументы.        Перерос? Вряд-ли.        Подходит ли Серёжа под это нестройное определение? Очень даже.        Помнит ли об этой записи из далёкого две тысячи девятого сам Артём? Не факт.        Имел ли он что-то ввиду, когда упускал в этом небольшом ответе слово "девушки", ограничиваясь таким неопределённым описанием? Серёжа никогда не узнает.        У Шевелева и без того есть гениальная идея, которая может быть сравнима с самым стопроцентным бредом обезумевшего влюблённого. Но он определёно воплотит её в жизнь. Нейросети и развитые возможности технологий ему в помощь.        Сгенерированная картинка умильно светится на экране телефона, сердце щемит от только ему понятной отсылки и романтичности задумки. Невольно завидуешь этой парочке с обложки. И сравниваешь с ними себя.        Наверное, для продвижения песни это очень даже хорошо. Цепляюще.        Его немного смешит образовавшаяся концепция выпускать песни едва ли не через год после написания первых строк и произошедших событий, но тревога внутри так успокаивается.        Перед тем, как выложить пост в тот мартовский день, он добавляет первое пришедшее в голову про "пробуем новое" и "немного романтики". Но людям, как Серёжа поймёт позднее, очень даже понравилось. И он точно слышал, как Артём напевал её глубокой ночью в пустом коридоре офиса, думая, что Серёжа уже спускается к выходу вместе с Максом.        А Серёжа в тот момент снова любовался.

"Я знаю всё

Об этом лете.

Не знаю только одного:

Зачем тебе меня"

* * *       Серёжа пугается этой весны после выхода "Зтм". Она сумбурная, неприятная, неправильная в перепадах температуры и в майском снеге. Она не даёт выдохнуть облегчённо, чувствуя тепло: вполне вероятно, что на следующие сутки грянет мороз и придётся достать пуховик. И одно слово, извечное "зачем?" крутиться в мыслях, на языке, на кривых заборах нестройными буквами краски, в устах начальства и становится очередной загадкой Вселенной.        Апрель тянуще-неуютный и по-дурацки спешный, дни бегут в пугливой искренности собственных эмоций.        А Артём снова охладел.        Не обнимает, не касается, не доводит до ума неуверенные шутки, не ждёт в коридорах и не бесит своей дотошностью.        Артём живёт так, будто старается Серёжу из собственной жизни вытеснить.        У Шевелева в венах самая настоящая лава, жгучая и неукротимая, которая норовит выплеснуться в ядовитых насмешках и обжечь до самого сердца. Она застывает, да, но только чтобы напомнить о себе спустя время, когда глаза выцепляют смеющийся над чьей-то шуткой силуэт. У самого Гауса, по видимому, ртуть – токсичная, повреждающая чужую нервную систему необратимо и безвозвратно. У Серёжи чешутся руки, он вдыхает и не чувствует воздуха, голова гудит, а тело в постоянном напряжении.        Да, определённо, он отравился этим элементом с названием "Тëма".        Потому что рядом с другими он полностью здоров.        Он шутит с Горохом, смеётся над Максом, перебрасывается каламбурами с Арсением, которого встречает в редких перерывах между съёмками, притворно плачется Даше, строя гримасы, но не говоря, что проблемы реальны.. Печатает в заметках пару цепляющих фраз и забрасывает это дело, обещая себе, что позже допишет.        В таких темпах наступает лето.        Ещё одно, не первое и не последние, ведь планов у Серёжи лет на сорок вперёд. Дожди пронзают июнь и поглощают мысли, подгоняют пересмотреть что-то, что стоило бы оставить для просмотра хмурой осенью. На сердце – тоска, каждый лучик солнца встречается неверящим взглядом, а порою Серёжа стоит и сочувствует петербуржцам. Если уж в Москве такая сырость, то страшно представить, как это всё переживает Северная столица.        Примерно раз в неделю, когда смотреть на тёплую улыбку, тонкую шею и мягкость становится больно до слëз и хочется рассказать всё (неиронично) от и до той же Мартыненко, лишь бы стало легче, Серёжа проклинает своё решение.        Очень самоотверженно хочется подбежать к Артёму в другой конец комнаты, схватить за плечи, встряхнуть хорошенько, постараться пригладить непослушные волосы и попросить забыть. Всё. Всё, что Серёжа сказал, всё, что они творили вместе в этих полунамëках и всё то, что сам Гаус успел себе надумать. А он что-то решил, непременно.        Потому что просто так Артём не стал бы его избегать.        Серёжа собирается с мыслями и духом долго. Он вспоминает каждое слово, каждую паузу, каждое молчание и движение Гауса за последние месяцы. Подходит невооружённый, незащищённый, слабый и уставший, под конец рабочего дня и тянет за локоть. Отводит в сторону, млея от ощущения чужой кисти в своей ладони, и начинает разговор.       Это не просьба, это самый настоящий вызов. Серёжа думает, что и об этих словах он тоже будет жалеть спустя время:        – Артём, хватит играть..– непроизвольная пауза, чтобы сглотнуть вязкую слюну и прочувствовать, как тело деревенеет, а кожа лица ощущается гранитом или мрамором, – Если ты хочешь... – ещё пауза, громкий выдох – Я не собираюсь скрываться. Я перестану думать, пробовать и надеятся только тогда, когда ты скажешь "нет". Если ты хочешь этого – добивай сейчас.        В коридоре не слышно ни звука. У Артёма в руках главное оружие – слово. Невидимый и остронаточенный нож, который может ранить до самого естества так, что не залечишь.        Боль фокусируется в сердце, пока Гаус молчит.       Серёжа тоже молчит, и думает, что токсичная ртуть в Тëминых венах – яд той недосказанности, что была между ними всё время.        Что Серёжа сам во всём этом виноват.        Что Гаус всë-таки ангел и добродетель, да, возможно немного необычный, но хороший. Без бури в душе и с чистыми намерениями.       Он готов сгореть в пепел, уничтожить себя окончательно в котле из стыда и отзвуков совести, лишь бы быть настоящим рядом с настоящим Артёмом прямо сейчас.       За узким коридорным окном очередной прохладный летний дождь барабанит по стеклу, придавая всему вокруг особую нервозную интимность.       Они стоят близко, безумно, почти соприкасаясь тканью одежды. У Серёжи сердце колотится так, что мысли почти слышно. Он не выдерживает.       Вспоминает неловкую сцену с лестничной клетки и, не отрывая взгляда от Тëмы, тянется вперёд. Их губы встречаются – осторожно, робко, неверяще. У Артёма в уголке рта кровоточащая ранка, а у Серёжи губы обветрились донельзя.        Ничего, кроме них, не существует.        Губы двигаются всё глубже, более и более жадно, руки обхватывают голову, глаза закрываются и лёгкие задорно прощаются, обещая занести нормализованное дыхание как-нибудь потом.        Серёжа и отстраняется первым.        Ищет подвох в голубых глазах, которые сейчас, скорее, синие. Бесстыжие и наглые, под стать обладателю, который просовывает руки под Серёжину футболку и прижимает ближе, сам становясь вплотную к стене.        – Ты как? – шёпотом спрашивает Артём. Его руки мелко дрожат под мягкой тканью, но не выпускают Серёжу из объятий.       – Я не могу без тебя, – тихо отвечает Шевелев.       Они отрываются друг от друга неохотно, едва дыша, чувствуя, как внутри всё трясётся – эмоции выплëскиваются и подкрепляются взглядами, выдохами, новыми касаниями.        В глазах Артёма та странная боль и желание быть рядом.        – Будь со мной, – всё так же шепчет Артём, разглаживая несуществующую складку на чужом рукаве, – ведь после всего этого.. После нескольких лет..       – Всегда, – отвечает Серёжа, в голос смеясь, когда Гаус кривится и бормочет:        – И "Гарри Поттера" приплëл, ужас.        Серёжа смотрит на Артёма внимательно, будто пытаясь осознать, что сейчас произошло. Однозначно, самое лучшее событие за всю его жизнь.        А Артём видит другое – искреннее восхищение в глазах. Тёмный взгляд напротив наполнен нежностью и каким-то тихим азартом, что, впрочем, не очень удивительно.        Медленно, что-то обдумывая и словно подтверждая свою сегодняшнюю решимость, Серёжа кивает в сторону туалета.       Артём, смущённый, покрасневший, и немного рассеянный, искренне думает, что Серёжа просто хочет помочь – предлагает ему умыть щеки, поправить смявшуюся одежду, вернуть хоть немного приличный вид.       Стоило бы понимать, что "Шевелев" и "приличие" самые что ни на есть антонимы.        Серёжа мгновенно, почти стремительно, хватает его за руку и тащит в сторону. Открывает хлипкую дверь, приносится мимо раковины и заходит в одну из кабинок, не давая времени на сомнения. Сам опустился на колени. Сердце Артёма бьётся быстрее, подстëгивая тревожные мысли, а громкий звук расстёгивающейся ширинки вызывает непроизвольную дрожь.        Он растерянно кладёт руку на мягкие и тонкие волосы Серёжи, будто пытаясь удержать реальность. Не мешает, не отталкивает, не отказывает.       Его разум ещё пытался понять, что происходит, шептал о скоротечности момента и неожиданности, но в глубине души радость от того, что они наконец достигают этой новой точки. Конечно же, речь не про общественный туалет.        После столь длительного периода ходьбы вокруг друг друга, такого отчётливого шага вперёд хватало, чтоб задохнуться в положительных эмоциях.        Серёжа не может с собой совладать. Он пользуется этой странной возможностью, покрывает жадными поцелуями живот, избавляет Артёма от свободных джинс и наслаждается ощущением голой кожи. Наконец-таки. В полной мере.       Он позволяет рукам опуститься ниже, чувствуя пульс в висках и головокружение. Как хорошо, что под коленями холодный кафель – не будь они в таком положении, Серёжа бы точно упал.       Взгляды пересекаются. У Артёма глаза большие, с мягкими ресницами и лёгким выражением шока, у Серёжи – полные решимости, тёмные и чуть прищуренные.        Шевелев чувствует себя великолепно.        И у него есть непреодолимая, животная нужда попробовать Артёма всего. Полностью.        Не колеблется ни мгновение, проводя языком вдоль длины и слыша обрывистый выдох. Это предаёт ещё больше смелости, и Серёжа аккуратно обхватывает член губами и вбирает в рот столько, сколько получается.        Немного, но достаточно, чтобы довести Артёма до стона.        Рот наполняется слюной.        Серёже нравится тяжесть на языке, рука в волосах, пульсация вен, сбивчатый шёпот, полный контроль (конечно же, всё контролирует он сам) и Артём.        Кровь приливает и Шевелеву в брюки, а мысли только о Гаусе.        Когда глаза слезятся, а звуки вокруг напоминают фильм для взрослых, Серёжа расслабляет горло и чувствует дрожь по телу.        Они выбираются из кабинки спешно, будто бы боясь, что их кто-то застукает. На деле же – им всё равно. Те бедолаги, что ещё остались в офисе, норовят убежать поскорей и не заглядывают в туалеты.       В порядок Артём себя всё-таки приводит, ловя томный взгляд через зеркало.        А затем идут съёмки. Парней позвали в качестве гостей всем коллективом, но, видимо, они с Артёмом в тот день совсем потеряли разум (который и так один на двоих) и сказали на камеру слишком многое. И показали. И дали намёков.       После мотора Серёжа сразу же открывает приложение заметок.        И слова на этот раз не про алкоголь. И эмоции – другие. Необузданные, мощные, горделивые, счастливые. Он смотрит на экран телефона с текстом и кидает его в чат без долгих раздумий – в голове играет мелодия, и её стоит наиграть как можно скорее. И записать табулатуру. И её тоже отослать. Как много дел, оказывается, может быть у счастливого человека.        Непонятно, что им движет, когда он вновь сверяет календари. На этот раз запрос во Всеобъемлющую сформулирован точно: забыть все страдания. Он даже группу готов переименовать, если потребуется. Например, в "Задорный вагончик".       Ладно, он просто пробует шутить дурацкие шутки и со Вселенной.        В августе впервые всё случается так, как надо.        Артём переезжает к нему, притаскивает с собой не менее наглое мяукающие существо, и прямо сейчас спит под боком и обнимает во сне. В доме теперь вдвое больше странных кружек, музыкальных инструментов и ворчаний, Серёжа привык к постоянному, едва ли не круглосуточному присутствию Артёма рядом и ни за что не готов это терять.       Следующая песня будет первой, которая не выйдет на Убывающую Луну. Почему? Да потому что сейчас Шевелеву хочется запомнить каждое совместное мгновение и отпечатать на подкорке.        И ему совершенно точно не хочется ничего забывать.

"И если ты скажешь сдаться,

Просто без боя сдаться,

Я перестану драться:

Давай, добей меня "