Никотиновая зависимость

      — Я не курю.       Зендер практически давится никотином. Стоит, как дурак, с полу-пустой, протянутой Петерсону на встречу пачкой сигарет, глупо хлопает глазами – и только потом, медленно, словно не доверяя, прячет пачку во внутренний карман куртки.       — Не куришь? — спрашивает недоверчиво, зажимая сигарету между зубов и нарочито медленно шарясь по карманам в поиске зажигалки. Будто боясь спугнуть редкое и пугливое зверье.       Люк не имел свойства открываться. Может, это были излишки жизни, к которой он привык. А может он в этом не нуждался, хотя Зендер, почему-то, сомневался. Когда пол планеты ссытся от твоего лица на обложке журналов кипятком то, наверное, признания в жизни тебе должно хватать с головой – но Люк всегда улыбался так печально, стоило им остаться наедине, что Зендер даже и не пытался сделать вид, словно этому верит.       — Не курю, — повторяет он то же самое, улыбаясь той самой до неуместного грустной улыбкой.       — Может ещё и кокс не употребляешь? — Зендер хмыкает, прикрывая огонёк зажигалки ладонью, поднося его к кончику сигареты.       Люк смеётся – тихо, почти что незаметно, а Зендер мельком думает: почему именно моделинг? Почему не кино? Или даже дикторство – таинственный голос, читающий книгу Ницще несколько часов подряд? Зачем позировать взрослым одиноким тёткам и латентным старикам-извращенцам на потеху? И даже не курить.       Зендер бы и коксом закинулся, жил бы он такой жизнью.       — Не употребляю, — вновь тихо повторяет за ним Люк, опираясь поясницей об перила балкона.       А ведь он был бы идеален для кино. Красивый, смазливый рыцарь на белом коне, на балконе дорогого отеля вместе с принцессой, освещаемый тусклым светом фонарей и других комнат. Сейчас бы его поцеловать так страстно, чтобы аж перевалиться за перила в порыве страсти, раздевать друг друга догола и закончить всю эту абсурдную сцену дешево завуалированным сексом. Как жаль, что сейчас на этом балконе из принцесс только Уикхем, а из всего этого ему хочется лишь перевалиться за перила и распластаться прямо на крыше автомобиля его съемочной команды. Не везёт Петерсону с принцессами, однако.       Какое клише.       Какое клише – стоять на одном балконе вместе со знаменитостью, за встречу с которой можно устраивать бои насмерть. Какое клише – думать о том, что, наверное, никто в мире не захотел бы кроме него стоять на одном балконе с Люком, который даже в дорогих отелях одевается в свои излюбленные красные толстовки, заляпанные кетчупом и, кажется, чаем, который души не чаял в своих футболках с милыми и глупыми принтами, что давно пора бы выкинуть, и который по вечерам смотрел сериалы о той самой клишированной любви на балконе, заедая их мороженным.       Зендер представил его отшельником. Мудрецом, о котором все наслыханы – к которому в высокую, заброшенную где-то у черта на куличиках башню приходят за советом, ожидая увидеть старца, познавшего мир, а встречают старика в пижаме и в розовых тапочках с зайчиками, который вместо заклинаний рисует сердечки и звездочки на полях своих премудрейших книг.       Эта роль подходила ему больше, чем милого принца на белом коне.       И Зендеру он таким нравился больше.       — Да ну? — запоздало отвечает он, отрываясь от собственных фантазий. Потому что Люк с длинной, седой бородой и в розовых тапочках с ушками кажется настолько естественным, словно вот-вот и выпрыгнет из его головы, — не верю.       — Не веришь? — Люк растерянно хлопает своими длиннющими ресницами, точно вот-вот на них взлетит, — и почему же?       — Пьешь?       — Нет.       — Заедаешь стресс, может? — Зендер тыкает, зачем-то, уже закрытой зажигалкой в его плечо, которую Люк всего на мгновение одаривает озадаченным взглядом.       — Нет.       — Или наоборот голодаешь?       — Нет.       — Синдром Самозванца?       — Ты у меня зависимость выявить пытаешься или расстройство? — Зендер невольно цыкает языком. Отстраняется, вытягивая сигарету изо рта и выдыхая дым в другую сторону.       Он неопределённо машет рукой:       — Одно и то же, — Люк поворачивается лицом к перилам, опираясь об них руками, и заинтересованно склоняет голову в бок. Зендер в очередной раз думает, как этого простофилю умудряются наряжать в секс-бомбу, и упрямо отгоняет эти мысли, — это про саморазрушение. Подумаешь, какая разница, что гнить первым начнет – голова или тело? Вонять и так и так будет.       Он переводит на Люка настороженный взгляд. Щурится, сквозь тьму ночи пытаясь разглядеть – и ему хочется провалиться сквозь землю, ловя удивленные золотые глаза своими.       — Я имел в виду...       — Я понял, — Люк мягко улыбается, — просто... не ожидал от тебя такой метафоры.       — Ого. Ну спасибо, — Люк тихо смеётся, и Зендеру хочется прямо сейчас спрыгнуть с балкона от мысли, что за этот смех он готов простить ему почти всё что угодно.       Они стоят молча какое-то время. Пару раз ветер приносит дым в сторону Петерсона, из-за чего тот морщится, а Зендер бросает быстрое и скомканное «извини», и после вновь наступает тишина. Пару раз Уикхем позволяет себе мысль выкурить всю пачку прямо здесь и сейчас, а Люк словно читает их и бросает в его сторону укоризненные взгляды, так что Зендеру приходится благоразумно отступить. Не сдаться, хоть иногда под взором этих золотых глаз ему позорно хочется, но хотя бы отложить их на чёрный день.       — Саморазрушение, — тихо шепчет себе под нос Люк, но вокруг так тихо, что его голос на пару мгновений становится звуком ветра, — не знаю. Когда мне плохо, мне хочется сделать что-то, о чем я пожалею. Причем...       Он делает глубокий вдох, а Зендер сдерживает кашель, ибо почему-то повторяет за ним и вдыхает в легкие слишком много дыма.       — Я понимаю, что пожалею об этом, — он заправляет волосы назад, выпрямляясь, — даже знаю, как можно поступить иначе, чтобы мне не пришлось жалеть потом. Но всё равно... всё равно выбираю сделать хуже.       Петерсон любит делать хуже – потому что когда он смотрит Уикхему в глаза, смотрит таким доверчивым и искренним взглядом, то Зендер думает, что хуже уже не будет.       — Это считается?       Зендер кусает губы – практически заставляет себя отвести взгляд, сминая сигарету между пальцев, и думает.       — Не знаю, — шепчет, боясь перебить давным-давно замолкнувшего Люка, — тебя это разрушает?       Они снова встречаются глазами. Только Люк смотрит куда-то ниже – то-ли на сигарету в его руках, то-ли на кованые перила.       — Да.       Зендер кивает, прежде чем вновь обхватить фильтр губами:       — Тогда считается.       Люк снова всматривается в сигарету – Зендер внимательно следит за его взглядом, видит в нём столько всего несказанного и столько всего, чего хочется сказать, что от этого кружится голова. Он чувствует себя так глупо. Чувствует себя как главный герой какой-нибудь странной гей-мелодрамы – от этой мысли внутри органов что-то шевелится, что-то противное и мерзопакостное, звучащее как «хотелось бы». Зендеру становится от себя тошно.       — Почему ты не берёшь интервью? — Уикхем почти что вздрагивает, поднимая на Люка растерянный взгляд.       — Ты хоть представляешь, какой раздор я бы устроил? — он выдыхает тихий смешок, глубоко вдыхая никотин, потому что, почему-то, забывает, как дышать просто, — США бы развалилось как СССР в девяносто-первом.       — И Германия объявила бы тебе войну? — Люк улыбается: Зендер не может не смотреть на эту улыбку. И не рассмеяться он тоже не может.       — Весь мир объявил бы мне войну, — тихо смеётся, кивая, — и Ким Кардашьян переехала бы мой дом танком.       Петерсон заливисто смеётся, заразно до ужаса. Да, ему бы определённо пошло читать аудиокниги. Хотя Зендер в общем-то не был фанатом аудиокниг.       — А я считаю ты отличный журналист, — тихо отвечает Люк, стоит его приступу смеха затихнуть, — с тобой интересно общаться.       Хочется верить, что это на улице внезапно поднялась температура.       — У тебя странное понятие интересного.       — Почему? — Люк так искренне удивленно хлопает глазами, словно Зендер только что сказал что небо зеленое и трава голубая, — ты уверенный, решительный, остроумный, очень проницательный... а ещё у тебя необычный взгляд на вещи.       — Ты только что описал того кого точно не стоит брать на интервью, — Зендер фыркает, но всё равно уже не может сбросить потеплевшие щеки на теплую погоду.       — А ещё ты очень ответственный, — Люк смотрит на него таким взглядом, что у Зендера в его ебучие двадцать пять просыпаются бабочки в животе(он был абсолютно уверен что они крякнули ещё в его шестнадцать), — на тебя всегда можно положиться... особенно если ты сам взялся за эту работу.       — Может быть, — он смущенно отводит взгляд, стряхивая пепел, — но только я бы не взялся.       — Почему?       — Ненавижу интервью, — он мог перетерпеть интервью на пять минут: из разряда встать посреди коридора, спросить пару вопросов и отпустить интервьюируемого восвояси, но сидеть на приторно мягких креслах, с приторно мягкими улыбочками и словечками несколько часов... увольте, — не умею. Да и не то что бы хочу.       Он какое-то время смотрит вдаль, будто решаясь, стоит рассказывать или нет.       — Отправили меня один раз на интервью. Ещё когда я только начал работать, — Зендер брезгливо встряхивает плечами, делая ещё одну затяжку, — девочка была какая-то, не помню кто. Молодая звезда тик тока или что-то такое.       Ему ещё тогда хотелось задать разумный вопрос «а какого, простите, хуя» он будет тратить время на эту малолетку – и кто он по их мнению, шут на побегушках, чтобы с каждым встречным заигрывать, отсиживая жопу в лакшерной гостинной по шесть часов, но ведь он тогда был всего-лишь стажёром – куда ему с начальством тягаться?       Хотя вся съемочная группа, кампания и начальство итак было в курсе. Всё равно это ничего не поменяло.       — И что случилось?       — Довёл её до слез я, вот что случилось, — Зендер морщится, почти что пристыженно отводя взгляд, — как оказалось. Я об этом только потом узнал, когда она на меня жалобу накатала.       — И тебя уволили? — Люк обеспокоенно поджимает губы, будто Зендер вот прям щас на грани увольнения, а не был три года назад.       — Ну, по головке меня не погладили – это уж точно, — он тушит бычок об перила, когда он начинает обжигать пальцы, ловя чужой осуждающий взгляд, — верха могут говорить что хотят, но от результата они были без ума. Скандалы всегда набирают спрос. Меня много раз пытались назначить на интервью, но я отказывался. И отказываюсь. Я не ради этого на журналистику пошёл.       — А ради чего? — Зендер шумно выдыхает вместо ответа, сверля взглядом потушенный бычок в своих руках.       Что было в голове у восемнадцатилетнего парня, что решил пойти на журналиста?       — Чтобы творить, — ответ оказывается настолько до боли очевидным, что ему хочется вырвать собственный язык и затолкать себе глубоко в глотку, — показывать, как люди творят... всегда хотел быть журналистом на каком-нибудь показе мод.       Зендер тихо смеётся. Горько, с самого себя. Неосознанно тянется за пачкой сигарет в очередной раз – обещает себе, что это последняя на сегодня, хотя обещал себе это ещё две штуки назад.       — Не осуждай меня.       — Я молчал.       — А я мысли читать умею, — Люк невольно, слабо улыбается, с необъяснимой печалью во взгляде смотря на то, как Зендер зажигает очередную сигарету и сжимает её губами, — как там? Не осуждай и не осуждаемым будь?..       — Не судите и не судимы будьте, — Зендер мычит что-то нечленораздельное из разряда «ага, да, вот это», пряча зажигалку в карман куртки, — саморазрушаешься?       Хочется как черепаха спрятаться в толстый, непробиваемый панцирь(а говорил ещё, что он проницательный), но ещё больше хочется до откровенного просто посмотреть Люку в глаза и без капли стыда, вместе с дымом выдохнуть:       — Да.       Вся эта ситуация начинает казаться странной. Зендер вообще не может вспомнить, как он здесь оказался. В какой момент Люк стал чем-то обыденным и простым, а встречи с ним – нормой. В какой момент парня с обложек журналов и реклам одежды захотелось назвать другом, которому хотелось до страшного просто позвонить, а зайти к нему в комнату в отеле посреди ночи, даже если с утра рано на съемки – стало жизненной необходимостью. И почему, сука, Люка в заляпанной, неотстирывающейся толстовке страшно сильно хотелось больше, чем Люка Петерсона в этих идиотских, неуместно-сексуальных образах.       Он, задумавшись, делает настолько глубокую затяжку, что хочется закашляться и выхаркнуть лёгкие. И своё сердце в придачу.       И, почему-то, только Люк, нежно прикасаясь к его щеке ладонью и поднимая его взгляд на себя, заставляет его сдержаться.       — Рыба всегда гниёт с головы, — шепчет тихо, что будь он на пару сантиметров дальше – и Зендер бы ничего не услышал.       Люк не морщится, когда он выдыхает сигаретный дым прямо ему в лицо – он вопреки вообще всему, что Зендер познал за свою жизнь, наклоняется ближе. Зендеру кажется, словно он вот-вот взорвётся, когда его нежные губы накрывают собственные. Наверное, даже в кино губы не фотошопили так сильно – он позволяет себе мысль, что Люк бы отлично подошёл для рекламы какой-нибудь помады или гигиенички, а после отключается полностью, прижимаясь к Петерсону ближе. Сжимает его руки сквозь ткань толстовки, краем глаза следя за тем, чтобы не оставить среди старых пятен ещё и пятно от сигаретного пепла – хочется вообще сигарету выкинуть нахер, потому что Люк зарывается в его волосы рукой, притягивая к себе ближе, перебирает его губы с тем же успехом, что бабочки в животе вылазят из него наружу, а сердце отбивает чечетку по ребрам.       Вот это зависимость. Целоваться так нежно, что хочется забыть про существование целого мира, про начальство, про съемки, хочется забыть собственное имя и забыть чужое, чтобы вся его память была предоставлена только этому моменту. Прижиматься друг к другу так близко, чтобы чувствовать биение сердца напротив, дыхание на своём лице, каждое мимолетное прикосновение, от которого хочется разлететься на молекулы, потому что этих чувств для него одного слишком много.       Но всё равно мечтать о том, чтобы этот момент никогда не заканчивался.       Тупо. Это очень тупо. Но зависимость сама по себе вещь глупая.       Люк отстраняется первым – Зендер не сопротивляется, но ему так хорошо от мысли, что Люк делает это медленно. Медленнее, чем атомы возле чёрной дыры; не открывая глаз, словно Зендер испарится, стоит его векам подняться, будто страшно сильно хочется прикоснуться ещё раз, целовать, пока в мире не закончится воздух, и губы не посинеют. А когда открывает – так забавно щурится, словно на улице не ночь, и Уикхем, кажется, отсюда слышит, как громко стучит его сердце.       — Саморазрушаешься?       Люк поджимает губы, пытаясь сдержать горькую улыбку, и отвечает совершенно не в тему:       — Ты на вкус как сигареты.       — Интересно почему, — Зендер нервно отводит взгляд и смыкает губы вокруг фильтра, пытаясь сделать затяжку, но получается только вдохнуть никотин в рот – он не лезет в легкие вообще никак.       У него нет желания сопротивляться, когда Петерсон так аккуратно вытягивает сигарету из его рта, вновь накрывая его губы своими.       Он никогда не скажет Люку вслух, что он на вкус как ванильное мороженое.