Ты не виноват

      Кто знает, сколько с тех пор прошло… Дней, недель, лет, веков. Может часов, минут, секунд. Киафов, капель? А может вообще метров, километров или целых циклов?       Сложно, и вправду, когда человек одновременно во времени и вне его пространства. Когда всё стало единым и разъединилось одновременно, когда он один и его много в одном. Он был не готов к этому, но был готов взять ответственность за всех себя.       Всё смешалось: хороший он, плохой он, пофигистично-безразличный он. Он, уничтожающий миры, он, спасающий миры, он, совершавший ошибки, он, властитель вселенной и даже самой мультивселенной. Он, который за дружбу, любовь, он, который за справедливость, лучшую власть, против диктаторства, он, который сам является диктатором. Они во времени, они вне его.       Коллапс всего времени превратился в одну точку, с которой ведёт одна единственная линия, когда-то являющаяся деревом с бесконечным множеством ветвей. Время встало на свои места, те, кто были вне времени вернулись на своё место, переживая свою единственную жизнь, жизнь лишь одной ветки. Те, кто и так жил свою лучшую и не очень жизнь, просто предложили своё линейное существование.

Лишь одному повезло меньше… Всех.

      Лишь Лололошка остался там. Где? Он и сам не уверен. Он даже не уверен, остался вообще. Может умер вообще, может жив. Может это просто дурной сон, галлюцинация, от которых ему не то что нужно, а необходимо проснуться.       То, что осталось от него, — это его внешняя оболочка. Разум ещё остался, да, но лишь в самых недрах его сознания, ведь все… Все они едины в одном теле с одной бедной-бедной душой.       Парню физически больно от всех них. Но та самая душа, что поглотила всех их, была рада, что он смог. Но он и видел всё, что было у них. Всё их страдание, всё их величие, всё их счастливое… Всё.       Может ли он жить обычной жизнью, как и все? Как и те, кто был отвязан, как и множество его? Вряд ли. Да и он сам не захотел бы. Несмотря на всех, он не хочет прикасаться к внешнему миру. Ему совестно перед всеми, кого он знал, кого не знал, кого спас, кого убил. Даже если бы хотел, он не мог бы смотреть всем им в глаза, даже если бы он при своей новой жизни помнил их.       Во временной-безвременной пустоши лишь он… И Смотрящий.       Полноценно Лололошка его не видел: тот то пропадал, то появлялся рядом с ним, а иногда и вовсе в других местах, словно призрак перемещался, но это объяснимо даже для него: часть его привязана, часть его отвязана.       Лололошка, тот, кто помог ему, спас само время, бесконечно извинялся перед ним. Не он был виноват, но он понёс ответственность. Он чувствовал вину за всё, что творили другие он, может, это его такой характер, может, из-за того, что они все переплетены через него.       А Смотрящий? В его взгляде просачивалось сочувствие.       Он не всегда мог говорить, ведь собеседник не всегда его понимал и слышал, лишь обрывками. Но он всегда был рядом.       Они были друзьями с изначального Лололошки, они были друзьями на протяжении всех циклов смены одного и того же человека, но на другую его версию. Никто бы другой не прекратил это, кроме как самого мироходца. Старина Время верил, что есть один, кто это сделает. Тот, кто больше всех отличался от большинства. Тот, кто по-настоящему мог и смог взять на себя ответственность. Тот, кто хотел по-настоящему всех спасти, не убивая под предлогом «зачистить, избавить от вечных страданий», даже не зная, а точно ли сотрутся ветки или нет.       И нашёлся. Тот, которому он больше всего благодарен. И ведь он понимает, что именно он за всё своё усердие, смелость и самопожертвование не сможет прожить и вправду свою счастливую жизнь, вынужденный быть тут до скончания, видимо, времени, жизни и смерти одновременно, одним словом, до окончания существования олицетворения всего этого.       Единственная компания отрешённого не покидала его, сидя, стоя или расхаживая рядом. Иногда просто лежал вместе с ним, поглаживая парня по волосам ледяной ладонью в зимней перчатке, это еле-еле, но успокаивало Лололошку и всех, кто находился в его теле, изначальную душу этого тела.       — Т…не в…|…ова… — он снова еле слышал чужую речь. Но уже более отчётливо. — Ты не в…нова… — парень поднял взгляд. Глаза уставшие.       — Я… Мы… Они… — хрипло шептал он, почти самими губами. — Виноваты…       Пальцы перебирали его отросшие пряди волос.       — Ты не виноват, — удивительно отчётливо услышал Лололошка. Аж глаза удивлённо раскрылись.       Мигающий то тут, то там Смотрящий наконец застыл в сидячем рядом с ним положении.       — Если тебе от этого будет легче, — рука залезла под тело парня и подняла его, заставив его сесть. Они смотрели друг другу в глаза. Сияющие белые напротив бездонных чёрных. — Я прощаю тебя. Ведь ты помог всем. И мне в том числе. Как жаль, что ты, — обращается к настоящему хозяину тела, — не сможешь оказаться там. В жизни, которую ты заслужил.       Объятия… Были очень тёплыми. Впервые за бесконечность Лололошка смог расслабиться и забыть хотя б на какое-то «время», что же случилось с ним, что натворили они. Что натворил он.