Скучание

Она понимала, что рискует, держа в своих покоях ангела. Только чем? – вот этот вопрос уже был намного сложнее. Как бы она ни пыталась разобраться – ответ рассеивался в чем-то неясном, оставался той самой мыслью за сознанием, которую она вроде как понимала, но не могла найти в себе силы действительно ее увидеть. «Ангел» только что вернулся с улицы, принеся из-за двери снежинки на осветленной челке и запах мороза, пробирающий под кожу. Он увидел ее с феном в руке – сиреневым, потертым от нескольких лет непрерывной работы, доставшимся ей от сестры. На секунду она задумалась, что не знает, хотела ли его видеть, но тут же отогнала даже намек на эту мысль и, помахав ладонью, сказала, что обнять он ее сможет только когда проникнется домашним теплом. Ангел назывался простецким именем Юра и, кажется, грустно думал о том, что не знает, где им взять это домашнее тепло. Тактильность и слова любви больше не помогали, а работники жкх как будто бы совсем забыли про их дом. Она называлась когда-то красивым именем, но почти не вспоминала о нем, предпочитая диалоги без обращений. И смотря на него, все чаще вспоминала, как когда-то любила снег в собственных волосах. Или как грела ладони под горячей водой после игры в снежки, а не пробуждения и выхода из-под одеяла. Или как заглядывала в окна чужих квартир, преимущественно на первом этаже, видя там моргающий экран телевизора с новостями или такой же тусклый желтый свет, воспринимая все это намного легче, чем сейчас. но она на самом деле ненавидела по чему-то скучать. – Когда мир сужается до нескольких стен со старыми обоями, – каким-то из бесконечных вечером произнес Юра, – единственное, что остается уставшему мозгу – это скучать. Зачем же ты подвергаешь себя такому, зная, что никакого облегчения уже никогда не будет? Тогда она промолчала, в мыслях провертев в тысячных раз, что «не важно, насколько суженным будет мир, если там у меня будет частичка тебя». Ангел сидел напротив нее за шатающимся столом, из-под ножки которого вылетела старая бумажка со списком покупок, и глотал кофе без сахара, от запаха которого ее мутило, но она не подавала виду. – Я сегодня нарисовала еще одну картину. – Тихо произнесла она, то ли действительно делясь этим фактом, то ли просто чтобы поддержать диалог. Слышать тяжелый выдох в ответ на свои слова стало привычкой – Юре никогда не нравились ее картины. Он постоянно твердил раньше, что «в комнате невозможно находиться». – Я хочу спокойно спать со своей девушкой, и не быть под присмотром десятков пустых глазниц. Ты совсем не умеешь показывать души внутри холстов, это жутко. – Иконы не пустые, – указывала она в таких случаях пальцем на противоположную стену с красным углом под потолком, с несколькими иконами обезличенных святых, имена которых никто не помнил и платком, изъеденным молью, с не отходящими кусочками воска. Она знала, что врет и знала, что он ей и не верит – по ночам она намного сильнее ощущала на себе взгляды именно с этой стены. А картины она намеренно рисовала без глаз – даже в жизни люди слишком редко могли ее увидеть. – Что ты за сегодня съела? – Снова подает голос Юра через неизвестное количество времени, потому что она снова не заметила, как ушла в себя. Она кивает в сторону, на кастрюлю с макаронами на левой нижней конфорке, не зная, что в ней уже два дня как нет макарон. Юра снова вздыхает, оставляет грязную чашку около раковины и больше не пытается разговаривать. – Может быть тебе ее показать? В смысле картину. – Снова заговаривает она, пока он не успел уйти с кухни. Юра оборачивается, смотрит на нее долго и снисходительно и наконец соглашается. Как и всегда. Она подскакивает с места, отодвигая стул с оглушительным скрежетом и, забыв о грязной чашке, идет в соседнюю комнату, приманивая его за собой. Ее носки, которые теперь до прежней белизны не отмоет даже дорогой порошок, скользят по полу. Он говорил ей не ходить здесь разутой, но ей слишком нравилось чувствовать пятидесятилетний паркет под ногами, знать, что она все еще стоит на своих ногах. Картина такая же, как и множество других – в одинаковой черно-бело-песочной палитре несмотря на то, что Юра когда-то покупал ей яркие краски. Люди на ней стоят в окружении елки, которая своими иголками скоро проткнет кому-нибудь из толпы голову, и все это похоже на детский рисунок после спонтанного кошмара. Угадывающийся Новый год и удивление, почему она вообще помнит эту дату. Она смотрит на ангела с улыбкой: – Где-то на антресолях была бабушкина мишура. Может мы… отметим хоть один праздник по-нормальному? Смотри, как они. – Она снова обращает его внимание на собственное произведение, на толпу, где ни на одной из голов нет ни глаз, ни улыбок. – Им же весело, почему нам не может быть также? Она видит, как ангел теряется, шепча обессиленное «может…», но даже такой ответ ее не только устраивает, но и радует, и она снова скользит по полу к кладовке, не боясь получить занозы в ноги или кого-нибудь за невключенным коридорным светом. Старая коробка с обрывками скотча падает перед Юрой. Он открывает ее и первое, что встречает его за первой новогодней рутиной – тускло-желтая, давно уже не пышная мишура, больше напоминающая своим цветом кошачью блевотину, чем что-то праздничное. Он не удивляется, бережно берет ее в руки, видя дальше наполовину разбитые стеклянные советские игрушки, которые им некуда деть, и идет вешать ее на стены, пока она рассматривает рыбок с хвостами из дождика и некогда розовых дедов морозов. Иногда он воспринимает ее ребенком. Иногда она совсем перестает видеть в нем ангела. – Что бы ты еще хотела на праздник? – Спрашивает он, когда последний желтый полупушистый комочек закрывает собой разорванную склейку обоев. – Оливье. – Просто отвечает она. – Знаешь, как нам мама в детстве делала. Юра никогда не знал ее матери, не знал, готовила ли она когда-нибудь. Но он снова просто кивает, предупреждая, что тогда ему придется выйти на улицу второй раз за день. Она на самом деле хотела просто согласиться, но вместо этого подскакивает, роняя шишку с облупившейся позолотой, подбегает к нему и обхватывает его руками, принимая наконец в свое «домашнее тепло», позволяя себя касаться. Он неловко гладит ее по волосам, шепча что-то успокаивающее и, кажется, слышит, как нервно и неровно бьется ее сердце под домашним халатом. Ему не хочется ставить ей ультиматумы, но без ее согласия ему не выйти, а она предпочла бы, чтобы колбаса с майонезом сами собой материализовались в холодильнике. Поэтому он просто молчит, ожидая, что она, как и обычно, справится со своим состоянием сама. – Ты снова меня бросишь… – Шепчет она неразборчиво куда-то ему в ключицу, и это одно из самых частых, но при этом единственных откровений, которые она может себе позволить. Он качает головой. – Я ведь еще ни разу не бросил. – Говорит скорее в пустоту комнаты, чем ей, но она принимает их на свой счет. – Всегда возвращался. Она знает, что он не только говорит правду, но и верит в свои слова. Но также она знает, что ее паранойю не объяснить словами – только образами, которые он никогда не воспринимал всерьез. Однако он верил словам. – Если ты хочешь, я могу остаться здесь. Она кивает, и ангел остается. Собирает разбросанные игрушки, часть из которых вешает на ручки в отсутствии елки. Идет в душ, убирая из ванны ее вещи и возвращая фен на свой положенный крючок. Моет чашку, убирает кастрюлю, ставит ее новое творение во всем остальным, мысленно извиняясь перед Иисусом, косящимся на него со спины, сам не понимая, за что. Настраивает телевизор, который не включался уже пару месяцев, находит концовку одного из новогодних советских фильмов на первом канале и дожидается вместе с ней речи президента. – Этот год был непростым… – Доносится из телевизора, возрастом, как и эта квартира, в котором помех больше, чем нормального текста. Она позволяет перекинуть руку через свои плечи, подтягивая коленки с синяками почти до подбородка. Это один из немногих вечеров, когда она не против слышать крики с улицы из открытого балкона, пора Юра курит. Это один из немногих вечеров, когда она думает, что счастлива. Но она понимала, что рискует, держа в своих покоях ангела. Ее ангел курил, молчал чаще, чем говорил, и изредка пропадал где-то за дверью ее мира, аргументируя это «личным временем». Он не любил ее иконы, и она думала, что на самом деле он не любил и ее саму. – Как год встретишь, так его и проведешь. – Сказала она ему с началом боя курантов и поцеловала. Он не отстранился, даже ответил на ее робкий поцелуй, и она не смогла сдержать пару слезинок радости. Поэтому и выпустила его из своих объятий на балкон. А потом и на кухню, согласившись наконец-то попить с ним кофе – в честь праздника. Он наконец-то улыбался ей, улыбался с того времени, как она напрямую попросила не уходить, и видимость его улыбки грела ей сердце еще половину ночи. Пока он не позвал ее по имени на кухню, подперев ножку стола, чтобы ей было удобнее пить, и не встретил ее там острием ножа куда-то в область печени. Она поняла, что за мысль скрывала от самой себя столько месяцев – ее ангел не любил скучать сильнее, чем любил ее.