Миротворец

Сознание вернулось к нему обманчиво мягко — будто выплываешь из толщи тёмной, вязкой воды к поверхности, где уже брезжит рассеянный свет. Мгновение блаженной невесомости, затишье между вдохом и выдохом. А затем — удар. Жестокий, всесокрушающий, сразу по всем органам чувств, словно его, обнажённого, бросили в раскалённый песок. Хиро не видел. Веки, налитые свинцом, даже не дрогнули в ответ на мысленную команду «открыться». Но он услышал — и это было хуже зрения. Едкий, химически-резкий запах антисептика ввинтился в ноздри, заставляя слизистую болезненно сжаться, будто от удара под дых. Он был везде: в порах наволочки, в воздухе, в самой его коже. Сладковатый, тошнотворный дух разложившихся лекарств, смешанный с хлоркой и чем-то неуловимо мясным, пропитывал всё вокруг, обволакивая язык жирной, приторной плёнкой. Глухой скрип чьих-то резиновых подошв по линолеуму резанул слух, словно ножом по стеклу. Гул чужих голосов за стеной — смесь бубнежа, обрывков фраз и смеха, невыносимо обыденного, — просачивался в его реальность, насмехаясь над ней. Он лежал на чём-то, что должно было быть мягким, но простыня, грубая, как мешковина, многократно стиранная в дешёвом порошке, ощущалась наждачной бумагой. Каждое волокно, каждый топорщащийся шов больничного матраса впивались в спину, плечи, ягодицы с болезненной, преувеличенной до абсурда чёткостью. Его тело — его идеальный, послушный, молодой инструмент — стало чужим. Тяжёлым, одеревеневшим, словно залитым изнутри мокрым цементом, и пронзённым глухой, ноющей болью, которая пульсировала где-то в самих костях. Память, словно ослепший крот, металась в черепной коробке, натыкаясь на тёмные, странные обрывки: сполох ослепительного света, рванувший по глазам; оглушительный, утробный грохот, от которого завибрировали внутренности; чей-то крик — долгий, заячий, полный ужаса… его собственный? Или чужой? Крик, захлебнувшийся в треске пожирающего всё пламени. Не понимать было мучительно. Понимать — ещё мучительнее. И тогда она пришла. Волна жгучей, всепоглощающей боли прокатилась по спине, будто кто-то неспешно, с садистским упорством провёл по позвоночнику раскалённой добела кочергой. Инстинкт, древний и животный, сработал быстрее, чем рассыпавшаяся в пыль мысль. — А-А-АХХ!.. — его собственный голос, хриплый, сорванный, вырвался из треснувших, спекшихся губ, больше похожий на карканье умирающей вороны. Он резко дернулся, пытаясь сбежать, вывернуться из собственной кожи, из этого кошмарного ощущения заживо сдираемой плоти. Металлический лязг — стойка капельницы опрокинулась, зазвенев о кафельный пол. Влажный хруст и звон — стеклянная бутыль разлетелась вдребезги, и в воздух брызнула жидкость, добавляя к химической вони запах спирта. Паника, дикая, абсолютная, сжала горло шершавой лапой, лишая последнего воздуха. Он не мог здесь оставаться. Ни секунды. Это место — смертельная ловушка. Он должен был это убрать. С себя. Всё. Вырвать, сорвать, освободиться. Дрожащими, ватными, не слушающимися пальцами он начал сдирать всё, что связывало его с этим проклятым местом, с этой вязкой, душной немощью. Липкие, липучие накладки с датчиками на груди, оставлявшие после себя красные, зудящие следы-присоски. Тонкую пластиковую трубку под носом, дававшую иллюзию прохлады, — он рванул её, зашипев от боли в сухих носовых пазухах. Бинты… Чёртовы, тугие, многослойные бинты, которые внезапно показались ему погребальными пеленами, скрывающими разлагающуюся плоть. Прочь. Надо, чтобы всё это ушло. Он царапал себя, пальцы соскальзывали с марли, пропитанной мазью и сукровицей. Ему нужно было увидеть. Увидеть и понять. И тогда он увидел. Лучше бы он остался слепым. Лучше бы его глаза выжгло тем пламенем под корень. Его взгляд, мутный, расфокусированный, упал на собственное предплечье, и мозг — его гениальный, вычислительный мозг — просто отказался обрабатывать полученную картинку. Это не могла быть его кожа. Это было нечто инородное, чужеродное, пришитое к нему в качестве жестокого наказания. Неровная, бугристая поверхность, стянутая в грубые складки и узлы, покрытая багровыми, восково-жёлтыми и воспалённо-розовыми пятнами. Она блестела в тусклом свете ламп, словно оплавившийся пластик. Будто его, расчленив, слепили заново из кусков разных тел, из воска трупов, а потом бросили в топку, чтобы скрепить это месиво в карикатурное подобие человеческой конечности. Это была кожа монстра. Кожа чужого, которого убили, а шкуру натянули на него. С отвращением, от которого к горлу подкатила желчь, Хиро провёл кончиками пальцев по грубой, будто обугленной, ороговевшей поверхности, и его передёрнуло от этой текстуры — от сухости, от неестественной гладкости и шершавости одновременно. Его дыхание сорвалось в частое, рваное сипение, паника, словно удушливая волна, перерастала в чистый, концентрированный, немой ужас. Взгляд, ведомый мазохистским любопытством, скользнул ниже, к ногам. Правая была просто изуродована — россыпь рваных шрамов, похожих на следы когтей, и мокнущие, сочащиеся ссадины. Но левая… Левая нога была кошмаром, сконцентрированным в одной анатомической точке. Кошмаром, который лишил его дара речи. Колено, плотно, почти жестоко затянутое жёстким ортопедическим бандажом с металлическими вставками, а поверх — тугими, беспощадными витками бинтов, было… гигантским. Бесформенным. Оно пульсировало тупой, глубинной, тошнотворной болью, которая отдавалась в паху, в пояснице, в висках. Эта боль была не просто физической — она была метафизической. Зловещим, неотвратимым предзнаменованием. Она не просто причиняла страдание сейчас; она что-то обещала. Что-то настолько ужасное и необратимое, что сознание отказывалось даже нащупывать контуры этого будущего. Что там, под бинтами? Месиво из осколков костей, удерживаемое лишь кожей? Пустота на месте раздробленной вдребезги коленной чашечки? Или просто разорванные связки, превратившие сложнейший биомеханизм в бесполезный шарнир? В любом случае, вердикт был один. Хиро в ужасе сжал кулаки, ногти до крови впились в бугристую, исстрадавшуюся плоть ладоней. Челюсть свело судорогой, и он едва сдерживался, чтобы не закричать в полный голос, не завыть, словно смертельно раненый пёс, от этого чудовищного, вселенского ужаса, от этой паники, накрывшей его с головой и утягивающей на самое дно. Он был заживо погребён в собственном, изуродованном теле. Грохот распахнувшейся двери, ударившейся о стену, вырвал его из омута самоуничтожительного отчаяния, словно удар электрическим током. — Что вы творите?! Молодой человек!! — резкий, визгливый голос медсестры хлестнул по нервам, не оставляя места для сочувствия. Хиро даже не дёрнулся. Ему было плевать. Весь её праведный гнев, весь её авторитет разбивались о броню его внутреннего ада. Он просто сидел, сгорбившись, на краю кровати, дрожащими руками пытаясь натянуть край тонкой, уродливой больничной робы на изуродованное предплечье. Бесполезный, жалкий жест, попытка спрятаться. Его дыхание было частым, поверхностным — мелко тряслась грудь, — а в широко распахнутых глазах, окружённых тёмными провалами, стоял животный, ничем не прикрытый ужас. Ужас от того, что он увидел. Ужас от того, что он теперь такое. Вслед за разгневанной медсестрой в палату стремительно вошёл врач — мужчина лет пятидесяти с усталым, обрюзгшим, но сохранявшим олимпийское спокойствие лицом. Его опытный взгляд мгновенно просканировал катастрофу: сорванные датчики, разбитая капельница, осколки стекла на полу и фигурка пациента, сжавшаяся в ожидании удара. — Успокойтесь, мистер Хамада. Вы в безопасности, — произнёс врач нарочито мирным, бархатистым тоном, каким говорят с душевнобольными или буйными. Он начал медленно, по дуге, подходить, не делая резких движений, выставив перед собой раскрытые ладони. — Что… что случилось? — голос Хиро вырвался хриплым, прерывистым шёпотом, каждое слово давалось с трудом, словно он толкал их через битое стекло. — Склад… я помню склад… людей… — Террористическая атака, мистер Хамада. Вы, к моему величайшему сожалению, подверглись её непосредственному влиянию, — врач подошёл ещё ближе, но всё ещё не касался его, понимая, что любое прикосновение сейчас будет воспринято как нападение. — Злоумышленники воспользовались неисправностью газопровода. Последовал взрыв и обширный пожар. Вас доставили к нам с сильными ожогами и серьёзной травмой левого колена. Газопровод. Неисправность. Слова прозвучали неестественно. Слишком гладко, слишком заученно, словно он повторял строку из официальной сводки, спущенной сверху. От них пахло ложью. Такой же тошнотворной, как запах антисептика. И тогда, словно лезвием вспоров гнойник, сквозь пелену боли и шока в памяти вспыхнули обрывочные, но ясные, кристально чёткие кадры. Это был далеко не газопровод. Не было никакой утечки. Только тиканье. Мерное, металлическое тиканье, которое он различил за секунду до ада. Заранее заготовленная бомба. Мощная, с умом собранная, разложенная так, чтобы вызвать детонацию топлива. Завод «Кабуто» оказался главной целью — идеальная мишень из-за огромного количества легковоспламеняющегося сырья. Там были заложники. Мужчины, женщины. Перекошенные от страха лица, раззявленные в безмолвном крике рты. Царила паника, тошнотворный запах пота и отчаяния, животный страх, заставляющий толпу превращаться в неуправляемое стадо. Он был там на Бэймаксе… но люди, обезумевшие от ужаса, метались, молотили кулаками по его броне, не давая роботу подойти, не давая помочь. Они боялись большого робота больше, чем бомбы. И он принял решение. Глупое, самонадеянное, героическое, роковое. «Я справлюсь вручную. Они боятся Бэймакса. Я — человек. Мне поверят». Он слез с Бэймакса, остался в своём костюме, но без брони. Уязвимый. Открытый. Он кричал, надрывая связки, пытаясь организовать людей, выстроить их в цепочку, вывести к аварийному выходу. А потом… Чей-то грубый, испуганный толчок в спину. Не злой умысел — просто паника. Дикая, слепая паника, когда своя жизнь важнее жизни другого. Его нога, потеряв опору, провалилась в щель между металлическими решётками складских полок. Резкая, выворачивающая боль, хруст, от которого потемнело в глазах. Он застрял, словно в капкане. А потом… мир взорвался. Ослепительное пламя сожрало всё. Жар, от которого плавились волосы и скручивалась кожа. Крики — теперь уже не панические, а предсмертные. Это не был несчастный случай. Это было предательство слабости. Их слабость. И его слабость, раз он позволил себе стать жертвой чужой паники. И теперь этот покров лжи, эта фальшивая версия… Кто? Зачем? Чтобы сделать вид, что никакого супергероя не было? Чтобы защитить его репутацию, похерив правду? — Кто-… кто давал показания? — прошептал Хиро, уже догадываясь об ответе, чувствуя, как в груди разливается холод. Он надеялся на неправдоподобность своей догадки, молился об этом всем нутром. — Мисс Томаго и… ваш… робот, — врач слегка запнулся на последнем слове, словно сомневаясь, этично ли использовать этот термин для машины в таком контексте. — Они дали показания. Очень… героично с их стороны, что они так оперативно сориентировались и позаботились о вас. Пресса уже подхватила историю. Общественность думает, что пострадал один из пожарных, участвовавших в спасательной операции. Гого. И Бэймакс. Гого, мать её, Томаго и Бэймакс. Его яростная, колючая, преданная подруга и его друг, наследие Тадаши… его последнее творение. Они лгали. Лгали ради него. Их версия была удивительно шаблонной, аккуратной, герметичной — без сучка и задоринки. Герой-пожарный, несчастный случай на производстве. Никаких супергероев, никаких рискованных технологий, никаких жертв со стороны «Хиро Хамады, гения робототехники». Они стерли правду. Выжгли её калёным железом, чтобы защитить его. Защитить, спрятав в скорлупу обыденности. Сделали его жертвой банальной, бытовой трагедии. Обычной. От этой мысли, от вкуса этой лжи, преподнесённой как высшее милосердие, его физически стошнило. Желудок сжался в спазме, но из пустоты вырвался лишь сухой, болезненный рвотный позыв. — Моя нога, — Хиро перевёл взгляд на забинтованное колено, и слова, которые он должен был произнести, застряли в горле, острые и колючие, как стекловата. Он заставил себя спросить, хотя смертельно боялся ответа. — Это… это навсегда? Врач вздохнул. Тяжело, устало. Он сложил руки за спиной и медленно прошёлся по палате, хрустя осколками стекла, попавшими под подошву. Он видел эту пляску страха и обречённой надежды в глазах пациентов тысячу раз, если не больше. Видел, как молодые, полные жизни люди превращаются в тени за одну минуту такого разговора. Но именно этот случай, с этим мальчишкой, требовал оборвать пляску сухой и тяжёлой правдой. Так будет правильнее — милосерднее — не дать этой липкой, ложной надежде пустить корни. Надежда станет ядом, если реальность её убьёт позже. — Ожоги… со временем заживут, мистер Хамада. Кожа регенерирует, хоть и останутся обширные шрамы и контрактуры. Потребуется не одна пересадка, чтобы вернуть подвижность кожного покрова. Но колено… — он сделал долгую, мучительную паузу, подбирая слова, которые не будут похожи на приговор, но останутся приговором. — Сустав разрушен. Медиальная и крестообразная связки разорваны полностью, мениск размозжён, коленная чашечка расколота на четыре фрагмента. Мы сделали всё, что могли хирургически, собрали то, что осталось. Но даже после интенсивной реабилитации… полная подвижность маловероятна. Хромота останется. Она будет вашим спутником. Хромота. Останется. Просто заебись. Какой изысканный, клинический сюрприз. Хиро услышал это слово, и оно взорвалось в его голове сверхновой. Хромота. Он, который мог похвастаться небывалой выносливостью и кошачьей ловкостью, когда гонял по крышам Сан-Франсокио. Он, чьё тело всегда было идеальным, безотказным инструментом для его гениального ума, не знавшим усталости в бесконечных часах работы. Он, чья сила была в скорости и движении. Калека. Инвалид. Бесполезная, немощная, хромая тень того пацана, что был раньше. Никто, чёрт его подери. Никто. Пустое место. Объект жалости. Всё, что он строил, всё, чем он был, рухнуло в один момент из-за толчка испуганного, безликого человека в толпе. Его наследие — это теперь багровые шрамы и скрипучий, негнущийся сустав. Врач продолжал что-то говорить — размеренно и успокаивающе, — про современные экзоскелеты для реабилитации, про физиотерапию с погружением в воду, про квоты на операции по протезированию суставов, про то, что «при вашем уме и ресурсах, надежда есть, нельзя отчаиваться». Но Хиро уже не слышал. И не желал слышать. Эти слова были для него белым шумом, пустым звуком, ватой. Слово «хромота» звенело в его ушах, отдаваясь в костях черепа, как погребальный колокол. Оно отсекало прошлое от будущего. Оно выжигало саму суть его личности — движение. Он не помнил, как его перевязали заново, как убрали осколки, как вкололи успокоительное, от которого мысли стали вязкими и медленными, но боль никуда не ушла. Он не помнил, как подписал бумаги на выписку — или это сделали его друзья, его лжецы-спасители? Он ничего не помнил. Он только чувствовал, как внутри разрастается ледяная, абсолютная, готовая поглотить его пустота. Потому что жизнь, которая только начала обретать смысл, жизнь, ради которой умер Тадаши, теперь начинала, вот же сука, трескаться по швам. Разваливаться на куски прямо в его изуродованных руках. И самое страшное было в том, что ему вдруг стало всё равно.