земляника хочет денег

      Джисон — омежка. Хрупкая, нежная, такая маленькая и несчастная, с красивыми кукольными глазками. Джисон сладкая омежка, пахнущая сладким-сладким земляничным сиропом. Концентрированной сладостью, приторной настолько, что после неё хочется выпить три канистры воды.              Джисон солнечная, ласковая и нежная омежка, со сгибающимися коленками внутрь аниме ножками. Джисон, если стонет, то высоко, надрывно, чтобы все соседи слышали, как маленькую омежку трахает грубый альфач. Джисон всегда таких выбирает. Сильных недалёких шкафов, которые за него убьют. Которые за него будут рвать, а потом будут рвать и его. Сначала его сладкую мокрую дырочку, а потом и сердце.              Потому что такие альфы всегда бросают. От таких альф бегут. И Джисон рад бежать, но после того, как те засунут за шиворот приличных денег.              Он самая нежная и невинная омежка. Не умеющая постоять за себя, поэтому ищущая плечо покрепче.              Вот он весь такой хрупкий, карамельный. С землянично текущей жопой.              Джисон, блять, омежка. Он пудрит своё лицо, наносит румяна. Много. Щипает себя за щёки, нос, чтобы стало естественней. Джисон мучает мочалкой кожу до красноты, еле себя останавливая от продолжения пытки чистотой. Он растирает земляничный гель для душа, в надежде, что его запах станет ещё насыщенней, и он сможет заинтересовать кого-нибудь.              Джисон, сука, эту систему. Этот мир, нахуй, который придумал рожающих мужиков, хочет изничтожить, чтобы избавил его от стереотипов. Джисон, блять, надевает утягивающее белье, чтобы подчеркнуть и так тонкую талию. Тянет на себя чулки, с целью ужать ноги. В тонких брюках они будут казаться меньше, а колени чётче выделяться, когда он глупо согнёт их как чёртова аниме тян.              Омежка. Земляничная и хрупкая.       Джисон сплёвывает в раковину кровь.              Щека ноет. Блять.       Сплёвывает снова. Полощет рот, капает туда хлоргексидином. Мажет какой-то заживляющей мазью. Мерзость.              Нос сморщен. Зеркало отражает его румяную усталость. Его запудренное до неестественной матовости лицо.              Потому что омежки не потеют.       Не срут и не воняют.              Омежки красиво стонут и пищат своё — защити меня, альфа~. И Джисон следует стереотипам, желая себя прокормить. Потому что омежек сладко ебут и абсолютно не сладко отказывают в работе. Принимают за недееспособных. За проституток. За тех, кто может открывать рот только для того, чтобы заглотить член поглубже.              Джисон душит себя галстуком, чтобы дышать было труднее. Чтобы голосу было невыносимо. Чтобы он давил из себя смущение и неловкость.              Давайте же, ведитесь на меня.       Я такой маленький. Меня можно сломать, суки, давайте. Трахайте меня и платите.              Наличкой, переводом, платите, бляди.       Трахайте и кидайте мне свои грязные деньги в лицо, вытирайте об меня ноги. Я же всего лишь слабая омежка. Пахнущая, как земляничная кома.              — Сегодня подцеплю кого побогаче.              Джисон ставит себе цель, финально пшикаясь духами со сливочной ванилью. Они дополняют его запах. Придают бóльшей сладости. Джисон мажет запястья, шею и живот под утягивающей блузой. Жарко.              Он весь пропах.       Он ненавидит.              Жарко.              Бельё, рубашка и пиджак.       Примерная омежка. Послушная.       С прокушенной щекой и ободранными коленями, потому что омежка зарабатывала вчера на обед.              — Здравствуйте, Господин Кан, — Джисон врывается специально запыханно. Его губы полно округляются, а воздух выходит неловкой и извиняющейся отдышкой.              Омежка пришла на работу.       Так глупо опоздала, специально простояв в кофейне дольше обычного, пялясь в одну точку на стене. Такая интересная точка, м, синяя крапинка на плитке. Увлекательно.              Он это всё ебал.       А ебал будет его.              — Прошу прощения за опоздание, мне так жаль. Дома не мог подобрать тени к галстуку, а потом, представляете, какой глупый, забыл на каком этаже офис? — отыгрывать полнейшего идиота выходит отлично. Дышать невпопад, махать руками, распространяя запах, да это всё определенно элементарно. Отработано. Ложь — его спутник.              Джисон наконец концентрирует свои глаза на крупной фигуре своего начальника, который не обратил на него должного внимания, вместо этого похлопывая по плечу какого-то новичка.              Чё за хуйня.              — А, Хан-щи, знакомьтесь, — вместо привычно сального Джисон-и, директор, с какого-то хуя, проявил к нему что-то наподобие, эм, внимания к тому, что он такой же член команды, а не просто задница, прыгающая на его толстом крошечном хую. — Это Ли Минхо-щи, ваш новый товарищ. Будьте к нему максимально любезны.              — Конечно, Господин Кан, вы же знаете, я могу это как никто другой, — считав намёк, ответил Джисон тут же принявшись рассматривать новую жертву.              Новый кошелёк.       Джисон надеется, что он полон до краёв. Он выдоит его досуха.              — Приятно познакомиться, Минхо-щи, — перед ним, нужно быть слепцом, чтобы этого не заметить, альфа. Большой злой альфа с нахмуренными бровями и ублюдским запахом сандала. Отвратительно.              Джисону душно.       Дерево, воск?              Испепеляющий взгляд, будто этот Минхо всех заведомо ненавидит. Застёгнутая на все пуговицы рубашка и идеальные стрелки на брюках. Джисон на таких запрыгивает на третьи сутки, проще простого.              — И мне... — Минхо протягивает руку и пожимает её достаточно долго. И только спустя пару странных секунд Джисон понимает: минимальное движение бровей наверх означает, что ждут, когда он официально представится.              — Хан Джисон, но можете звать меня как угодно, — желательно сразу на хуй, чтобы я купил себе чайник, потому что прошлый благополучно сломался от того, что я слишком часто им пользовался. И купил по дешёвке, но это мелочи.              Ты же отсыпешь мне деньжат, а, Минхо-щи?       Ты же богатый?              Я буду так сладко пахнуть для тебя, что ты захочешь потратить на меня состояние. Захочешь купить целый особняк только за мой отсос. За то, как я буду ползать перед тобой на коленях, как жалкий клянчащий пёс, который хочет большой член альфы.              Я буду для тебя игрушкой, куклой.       Плати мне, Минхо-щи, я рассчитываю на тебя.              — Вы на метро? — Джисон пристроился к этому деревянно пахнущему хмурому альфе вовремя обеда. Причины было две. Первая, он ахуенно пошло ест, пачкаясь и облизывая пальцы. Вторая, нужно начинать втираться в доверие и разрабатывать план действий.              Может, у этого Минхо замашки зажравшегося богача, который хочет быть «поближе к народу»?              Да ну. Да нет.              — На метро, — Минхо лишь сухо подтверждает и продолжает жевать свой пресный рис. Кажется, все необходимые тридцать раз смачивая слюной этот мало похожий на еду комок. Блять, не будь Джисон на мели, он бы накормил этого альфу.              Почему на мели кстати?       Ну копит пару сотен тысяч на комфортный переезд нахуй.       Нет, ладно, если серьёзно, ни на какой хуй он не собирается, по горло уже, понимаете? У него есть желание спокойно свалить из города на месяцок другой, чтобы никто его не знал. Туда, где не так остро стоит на сладких омежек.              Хочется почувствовать свободу.       А его свобода хочет денег.              Странности не закончились.       Неужели Господин-деловитый-хуй-Кан не знал о финансовом состоянии своего сотрудника?       Иначе зачем послал Джисона так активно строить глазки?              Причём сделал такой акцент на Минхо, словно он владел целой страной.       Джисон тогда вышел из воняющего резиной шин и ебучей елочкой освежителем кабинета и был очень загружен своей целью. Запах кстати дерьмо.              Так вот его цель вполне понятна: высасывая благосклонность начальника, насосать себе на чайник. Для начала. Потом можно потихоньку досасывать до ещё плюс пары дней в хорошенькой квартирке.              Чан — его офисный отец, а также ещё одна омега в их команде — прикрывал глаза и медленно качал головой. Он не считал это плохим планом, он говорил только о том, что это его план, и Джисону с ним работать. У них с Чаном разный взгляд на жизнь.              Разная приспосабливаемость.       Разные отыгрываемые стереотипы.              Если Джисон был ярким представителем омеги неразумной, то Чан был кем-то вроде омеги умелой.              Умело подстраивающийся и неотсвечивающий.              — Джисон-а, ты обещал не злиться, — Чан качает головой и говорит дышать вместе с ним. Чан держит его за плечи в коридоре, в котором только что один из важных хуев, блять, смачно прошёлся по действительно хорошей заднице Чана. Однако это не повод касаться, не призыв. Это мерзко.              Джисон раздувает ноздри и мнёт рукава рубашки, так как не мог оставаться спокойным. Таким, как Чан. И нет, Чану не плевать. Он справляется по-другому. Принимая и пропуская через себя. Пропуская — мимо, допуская, что это оставит на нём отпечаток. Рану. Шрам.              — Обещал, — и что. И что, что обещал. Разве можно позволять такое отношение?! Джисон просит Чана сказать Сынмину. Альфе, что близок с ним. Альфе, что помогает Чану.              — Скажу. А ты не злись сейчас, хорошо? Оно всё вернётся к ним, в троекратном размере, — самая добрая улыбка. И вовсе не глупая. В этой улыбке есть понимание того, что не вернётся. Ни в одном из размеров.              Но они ничего не сделают.       Мир. Система.              После такого подкатывать к Минхо не было никакого желания. Он должен быть ещё хуже, чем вся эта падаль, сидящая на высоких должностях. И симпатичная мордашка мало помогала, наоборот, подбрасывала картинок и статистик, сколько же омег он перетрахал.              Пусть Джисона не сбивает утренний диалог. Эти странные поездки на метро. Это так, небольшая погрешность. Маленький искажённый процент.              — Чем заняты, Минхо-щи, — Джисон берёт и делает. Пускает свой запах так ярко, как ебучий земляничный скунс. Он в ударе, — агрессия питает его — и совсем не щадит Минхо. Потому что пробиться сквозь этот хмурый и озлобленный вид, как будто можно только через разгром входных дверей.              Джисон нетерпелив. Пристаёт снова на следующий день. Он не любит выстраивать со своими кошельками тесные связи, и если Минхо из таких, ну, помешанных на эмоциональной близости (глупости говорит, откуда такие среди альф?), то он разворачивается и даже не пытается. Легче уволиться, чем думать, какой душевный диалог их сблизит.              — Покупаю кошачий корм, — на этот раз Минхо кажется спокойней. Без третьей складки между бровей. Телефон в его мозолистых руках мирно лежит, а не выглядит последним оплотом здравомыслия, чтобы не вмазать одной назойливой и сладкой омежке.              Блять, у грубых альф не должно быть котов.              — Ух ты, как здорово. Вы заботливый, да? А как зовут котика, м? — ну посмотри же как я стараюсь. Вон, проявляю искренний интерес. Присел на соседний стул, пододвинул его своими слабыми-слабыми ручками и зачесал назад завитушки волос, потому что захотел увидеть весь твой скупой спектр эмоций.              — Суни, Дуни, Дори, — Минхо быстро листает что-то в телефоне. Складки у бровей разглаживаются, и, возможно, Джисон не утверждает, но к нему двигаются ближе???              О нет, у него реально три кота.       Ты альфа или молодой папаша?       Все твои деньги уходят на них или почему ты ездишь в этом забитом душном метро, а на обед ешь только рис.              У сладкой земляничной омежки сбой.       Сладкая земляничная омежка — в ахуе.              — Смотрите, — Минхо показывает ему котов…              Джисон проявляет всё своё крохотное терпение, прежде чем скрывается в туалете. Холодная вода бодрит его запястья, которые он прислоняет к надушенной шее. Сегодня вечером будет смывать с себя рабочий день тремя скрабами и специальной мочалкой повышенной жесткости.              Как жаль, что землянику ему из себя никак не вывести.              Лицо трогать водой нельзя, макияж попортится, а краситься снова — нет времени. Работы откровенно дохуя. За один отсос его здесь так долго бы не держали. Никто из начальства не скажет вслух, но Джисон ценный сотрудник, чьи опоздания были исключительно в допустимые свободные дни и не более пяти минут.              Джисон выдыхает и облокачивается над раковиной, всматриваясь в отражение. Противно. От накрашенных ресниц, тяжело давящих на его глаза и не позволяющих ни единой слезы. От кожи, не дышащей под слоем пудры и консилера. И Джисон от этого тоже — не дышал.              Румяна для него так же неуместны, как если бы красили мёртвого.              Бельё давит. Потеет.       Земляникой пот, к сожалению или счастью — не пахнет.              Кто-то смыл за собой и вышел, не помыв руки. Отстой. Это так же мерзко, как и его состояние сейчас. Всё время? Когда не может купить себе даже сучий обыкновенный чайник, не ползая перед кем-то на коленях. Из запаса тратить деньги — запретил себе сам. А из остатка хватало только на выживание.              Еда только та, что по акции и необходимая для банального — не умереть от голода. А иногда хотелось. Ха-ха, но это не его стиль, он скорее эпично вспорет вены в своей любимой ванне или, может, умрет от прободения язвы, потому что гастрит замучил. А он его — постоянным употреблением острой пищи и алкоголя, вынужденно вливающегося для составления компании престижным дядям.              Без чайника плохо.       Минхо скоро клюнет? Сколько ещё ждать, что сделать. Неужели всё-таки нужно больше времени, и-              Господи, Минхо не может оказаться простаком без гроша в кармане. Это всё обман и на самом деле он — ёбырь террорист. Не иначе. Валит и трахает. Джисон его дожмёт.              Как же кстати начальство зовёт отпраздновать появление нового коллеги в коллективе. Такого замечательного Ли Минхо. Как же всё это замечательно сложилось. Можно подготовиться по полной, напоить в знак уважения, конечно же, не более. Подмиг-подмиг.              Глаза сохнут и режут до слёз.              — Слышал, да. Хотят с размахом, — они пересеклись с Чаном около кофемашины, списавшись в какао до этого.              — Отлично. Будет много бухла, — Джисон закидывает четыре кубика сахара, надеясь на сладкую кому. Молясь, что жопа слипнется и больше никогда не подпустит к себе никаких членов.              А ещё он любит приторный вкус.       Привык?              — Ты действительно хочешь охмурить его? — аккуратно положив в джисонову кружку ложку, Чан отсюрпывает свою горечь, а не кофе. Не кривится и не ведёт носом, Джисон всегда поражается. Они с Сынмином, конечно, м-да. Кофедрочеры, бубнящие, что так лучше вкус чувствуется.              Да-да.       Зато Джисон счастливый.              (Нет, он признаёт их предпочтения и всё это, естественно, шутки. К сожалению, счастье не зависит от того, какой кофе они пьют, сколько в нём сахара или сливок. Не в этом истина. Почему же всё должно быть сложней).              — Не то чтобы, хочу, — Джисон греет руки о кружку, то и дело отстраняя пальцы, потому что обжигает. Дует на больше молочный, чем кофейный напиток и думает. Как-то оно всё снова глупо выходит, совсем не хочется. Последний раз? Нет, точно нет. — Не то чтобы был выбор, понимаешь?              — Угу, выбор, — горько хмыкнув, Чан треплет его по голове. — Не гонись так. Минхо-щи, он, знаешь, присмотрись к нему. Может, нахуй надо? Говорят, он прям, вау, верхушка.              — Не боись, всё схвачено, — Джисон щёлкает языком и подмигивает, стараясь внушить доверие в очередной свой план. Чану только и остаётся, что принимать их. Обнимать за плечи и ждать результатов. — И мне кажется здесь что-то нечисто. Странно, надо выяснить, угу? Этот Минхо, он, эм, — Джисон жует губу и вспоминает о новом альфе. Всё путается, нет четкого портрета, одни крайности. — В общем, его психологический портрет ещё в процессе.              — Ха, удачи, Шерлок, давай, — по-дружески поддев плечом, Чан улыбается. Тепло. От Чана всегда оно чувствуется, не смотря на всё, что происходит в его жизни. В жизни омег. Словно это было настолько крепкой бронёй, настолько дотошно вылепленной защитой, что ничего не разрушит. Всё внутри.              Вся боль, она так глубоко, что до мира достаёт лишь отголоском жара, сжигающего внутренности.              — Расскажешь потом чё Сынмин думает, лады? — Джисон с ним не в близких отношениях и определенно относится со скепсисом к их взаимодействиям с Чаном. Это взаимно, кстати. Сынмин фыркает на него, закатывает глаза и, увы, это его форма любви.              Чану нравится.       Джисон находит забавным.              — Ты же его никогда не слушаешь, зачем…              — Чтобы показательно сделать кардинально по-другому, — подмигнув и сделав последний глоток, Джисон убегает. Потому что часы показывают, что пора бы доделывать финальные делишки и скорее мчать домой.              Джисон намоется всеми пахучками, которые у него есть. Выбриется так, что не отличить будет от младенца. Джисон наденет розовую шубу и прозрачную чёрную рубашку. Будет самой желанной сладкой омежкой, что только пальчиком поманит, и все альфы её.              Стоит только моргнуть накрашенными ресничками и стрельнуть хитро тёмными-тёмными бусинами глаз и перед ним выстроится очередь из желающих его опрокинуть. Вытрахать до сухого остатка, которым даже не подтереться.              — Ну как я вам, Минхо-щи. Так старался, выбирал. Если честно, хотел вам понравиться… Ой, что же это я такое говорю, давайте выпьем!              Джисон сел с Минхо рядом за этим довольно большим столом из сосны. Джисон невольно (читать как: целенаправленно) представляет, как отсасывает Минхо при всех этих фальшивых и дрянных людях. Как его волосы спутали бы в нетерпении и скорости. Интересно, Минхо из тех альф, что потом дотрахивают в туалете или же он начнёт его игнорировать, словно он мерзкая падаль, недостойная и взгляда?              Занятно.       Джисон делает ставку на второе, потому что больно альфа хмурый.              Отстранённый. Особенно с такой привлекательной омежкой рядом.       Как так. Джисон же такой очаровательный! Наливает ему, трогает недвусмысленно бедро, что с каждым касанием всё напряженнее и твёрже. Активных слов и действий протеста не поступает. Это тоже знак. Причём хороший.              — Могу я звать вас хёном, м? Вы старше меня, опытней, да, хён? — на Джисона всё время бросают ревностные и липкие взгляды дяденьки за столом, словно он принадлежит им. Словно его тело — совсем не его. Джисон привычно плюёт на такое внимание, зная, что кому-то такое показательное безразличие будет лишь слаще. — Можете многому меня научить.              Минхо крутит в руке токкури с тёплым саке. Этим декабрём действительно хочется согреться за алкоголем, приятно растекающимся от горла к желудку.              Две складки бровей. Разглаживаются.       Минхо чуть наклоняет керамическую чашечку, опасно балансируя, то почти выливая жидкость на стол, то возвращая её на место.              — У меня хорошие стейки.              …              Чего хорошие?!              Минхо наконец отвечает ему, даже не взглянув и продолжая туда-сюда наклонять чашку. Неприлично. Джисон невольно сжимает свою руку сильнее. Не ту, что на бедре Минхо, а ту, что прячется в его налаченных волосах. Жёсткие, зато держат форму и солнечные очки, которые на его макушке исключительно для образа бляди в шубе.              В ней кстати отвратительно жарко.              Джисон не позволяет себе взгляда, говорящего типа эй, чё за хуйня, чувак. Я качу к тебе яйца, а ты мне о стейках??? Разве я не аппетитнее?!              Хотя очень хочется.              — О чём я и говорил, — вообще нахуй не о том, — можете научить. Вам нравится такое?              — Что нравится, — Минхо, надо признать, был совершенно прям. Вот как хлопнет своими густыми чёрными ресницами, как скажет, что Джисон хочет лишь покачать головой и прижать к груди, обозвав дураком, но всё равно объяснить. Тщательней, чем самому маленькому ребёнку.              Но Минхо был не ребёнком.       А большим и злым — ой, да ладно, злым??? — альфой.              — Учить, хён. Вам нравится общаться с кем-то менее понятливым, с кем-то глупым и мило хлопающим глазками? — Джисон демонстрирует. Мажет розовым язычком — в другие моменты это вполне себе нехилый инструмент по вылизыванию или остроте слов, что уже этот самый язык не повернётся, чтобы назвать ребячливым яЗыЧоК — по губам, заманивая проследить за этим незамысловатым действием.              Минхо не следит, вместо этого гипнотизируя его переносицу, забавно кося глаза. Те съехали совсем немного, и Джисон подавляет в себе смех. Минхо в данный момент кажется не таким угрюмым и недоступным, особенно с джисоновой рукой на бедре, что норовит зайти дальше.              Надо ли действовать смелее?       Пора.              — Вам нравится, с таким как я?              Ответ не может быть отрицательным.       Иначе никакого чайника, работы и самооценки.              Минхо впервые за этот вечер по-настоящему — останавливается. Токкури в его руке перестаёт крутиться, и сакэ на самом дне принимает вид полного затишья. Лицо не выражает ни единой эмоции, и если честно, Джисон пугается. Кто знает, что от этих больших и грубых альф ожидать?              — Вы не такой.              Чего…              — Хён, не могли бы вы объяснить чуть подробнее, — Джисон пытается, видите? Не убегает и не бьётся головой об стол, в попытках выключиться и больше не участвовать в этом спектакле.              — Вы говорили про глупых, — Минхо наконец-то смотрит ему прямо в глаза. Это так тяжело, иначе почему чашечка опасно сжалась в руке…              — Говорил, — память пока не подводит, поэтому Джисон отлично помнит, что он там наплётывал в надежде поскорее заскочить на этот дорогой альфий хуй.              — Вы не такой.              От того, что Минхо это повторяет, лучше совсем не становится. Если честно, даже хуже. Потому что если Минхо его таким не считает, то как тогда себя вести… Джисон умеет быть глупым и непонятливым. Умеет хлопать милыми оленьими глазками, так умело накрашенных тушью и подчеркнутых накладными ресницами. Умеет падать неловко в руки и на пол, чтобы подчеркнуть фигуру в компрометирующей позе.              Каким тогда ему быть сейчас.       Если он — не умеет.              — Спасибо, да, хён? — Джисон хочет, чтобы всё поскорее закончилось. Нужно переключить тему и себя с этой странной атмосферы, когда Минхо наконец посмотрел в ответ дольше пары секунд. Он словно не мог вернуть взгляд обратно к токкури или столу. Словно Джисон здесь единственное, на что — на кого — можно посмотреть. — Налью вам ещё, вы же не против? Сегодня такой чудесный день!              День дождливый и промозглый. На улицах глубокие лужи, а небо не радует солнцем. Да уж, чудесный…              Голос повышается до восторженного и натренированно счастливого. Всё это — ложь.              Джисон не в восторге. Он не счастлив.              Всё, что сейчас происходит — план.       Необходимость. Система.              — Угу, — снова складки бровей. И к прочему добавляется еле заметная тряска ногой.              Минхо пьёт.       И вместо распущенных рук, которые так ждал, так хотел Джисон, он получает клюпающее носом… Что-то.              — Минхо-хён, как вы? Ну же, что вы, перепили? — альфа не самого высокого роста, чуть выше Джисона, однако весил под три тонны. Интересно, сколько из этого — член?              В общем, они отлучаются в туалет, чтобы Джисон умыл несчастного альфу, совершенно не расположенного к быстрой дрочке или перепёху в одной из кабинок. Минхо если честно всё больше кажется странным. С таким нужен особый подход. И Джисон находит в себе сомнения.              Он не хочет их находить.       Не хочет отходить от рабочей схемы.              Но если с Минхо не выйдет, то как тогда быть с его работой? Уволят? Шутки шутками, но Джисону некуда идти. Ему нужна эта компания. Нужен этот отдел и рабочее место. Потому что это единственный видимый вариант, к другим Джисон либо не готов, либо и не искал.              Минхо не испортит план.       И если нужно протереть его лицо прохладной водой, подержать за талию, лишь бы не свалился на пол, то Джисон сделает всё это.              — Спасибо, — совсем плохо говорит. Тихо. Засыпает на ходу, не дойдут они обратно. Нужно вызывать такси.              И может хоть поцелуй?       Хотя бы что-то, блять, ну Минхо.       Почему ты не хочешь запихнуть в мои трусы денег. ((              — Спасибо, — Минхо повторяется, когда они устраиваются на маленьком пуфике рядом с гардеробом. — Спа… сибо.              — Не за что, Минхо-хён, скажите адрес? Вызову такси, — Джисон, сгорбившись и убрав очками волосы, как ободком, вбивает сжёваные обрывки информации о доме от Минхо.              Как такого целовать?       Джисон должен показать, что заинтересован. Любыми способами и со всеми молитвами в мыслях.              — Ложитесь сразу спать, хён, — такси быстро подъезжает. Это хорошо, потому что альфа совсем расплылся на его мягкой шубе, нехотя вставая и плетясь за собственной курткой.              Классический дутик.       Никакого тебе пафосного пальто с кашемировым шарфом. Что ж, это тоже некий стиль…              — Угу, — клюёт носом.              Джисон провожает до самой машины и решается на поцелуй. В щёку.              Это можно считать маленькой победой. Маленьким кирпичиком плана. Минхо уезжает не сразу, перед этим глупо и долго смотря на него, словно замершая статуя.              Щека у хёна тёплая и мягкая.       А глаза тёмные-тёмные, словно горячий обсидиан.              *              Новый день, новые проблемы, которые Джисон не может встретить с высоко поднятой головой, потому что та согнута к земле, из-за некого совершенно неприятного обстоятельства.              У сладкой земляничной омежки совершенно не сладкая и не земляничная — диарея.              — А-хг, — сука, это хуже, чем два члена в жопе. Это отвратительней секса на сухую. Ужаснее всего того, что с ним делали, потому что жопа — ГОРИТ.              И все возможные мысли, которые могли бы его настигнуть по поводу вчерашнего — не доходят. Не доезжают, не достигают цели. Вся ненависть, которая могла свалиться на Минхо, что отличался от стереотипов; на себя самого, который не смог справиться с изменением курса плана — преобразовалась в муки, предоставляемые организмом.              Что там альфы.       Какие системы.              Джисон срёт чуть ли не кровью, помогите.              Джисон проклинает свою любовь к острой пище. Выжигающей рецепторы и гладкий земляничный путь для говна и членов. И словно, вот есть некое подозрение, что он отравился… Не может быть так хуево просто от лапши. Или похмелье? Что ж ему так плохо-то.              Джисон скрюченный и нещадно потеющий — литра два накапал сто процентов с такими пытками — сидит на унитазе в шесть двадцать утра.              Специи не перевариваются.       Они выходят, как зашли.              Почему за любовь он платит РАСКУРОЧЕННОЙ ЖОПОЙ.              — А-а… А-хггг, — почему же он поддался своей слабости перед рабочим четвергом. Кто вообще пьёт и празднует появление нового коллеги в среду?!? Вот так выглядят садисткие наклонности????              Тогда у Джисона они мазохисткие.       На часах семь, а он успел за это время четырежды обессилить на чистеньком белом унитазе, почти потеряв сознание в последний раз, когда хотелось и задержать в себе, чтобы нихуя не выходило и не чувствовать боль, а с другой стороны, поскорее избавиться от этой остроты.              Какое нахуй краситься, какое, блять, бельё, ему бы до входной двери добраться.              Семь пятнадцать. Джисон выпивает четвёртый стакан воды с разведенным маслом ментола, которого падла оставалось пара капель. Пьёт молоко в прикуску с хлебом, всего было немного, сука. Жует банан. Спасибо хоть их была целая связка. Бежит в туалет, потому что теперь захотелось ссать. Ну и конечно говно из него тоже вышло.              Так. Выпить энтеросгеля.              …       Закончился. За кон чил ся.       А другие лекарства?              Цитрамон ему не поможет. Наклеить пластырь на жопу?? План Б. Так, а может корвалола бахнуть? Ну, флакон, чтоб сердце ёкнуло и вырубило. Или как насчёт бинта? В тот же план Б. Декспантенолом обмазаться? М, неплохо-неплохо, может, будет не так жечь. Салфетками подтереться? (Место не для них, но так уж завелось). Ими только макияж, но Джисон запишет в План В.              Джисон шарится в коробке и прикидывает варианты с умным видом, рассматривая каждый экземпляр, за который зацепилась рука. Вдруг что-то дельное. А нет.              Больше ничего и нет.))              Это не конец света, нет определенно, нет. Это просто полнейший — пиздец. Аптеки закрыты, зайти до работы или во время? Джисон не уверен. Только если после?? Если от него что-то останется, то да, было бы неплохо.              А теперь, собраться на работу???       Сегодня опоздает неспециально.       Так вышло, понимаете, Господин Кан, вчера я так расстроился, что с Минхо ничего не вышло, что пришлось заедать горе вырвиглазной и вырвежопной лапшой.              Джисон правда расстроен.       План катится в какую-то пизду. Все намеченные перспективы на большого альфу вчера в очередной раз пошатнулись. Минхо не подходит под стереотипы, и это плохо. Джисон не умеет работать с неизвестными.              А работать надо.       Холодильник начал сдавать, плохо морозя.              Деньги. Да, Джисону нужно поскорее заработать. Он пашет весь год, и если бы не гордость и абсолютное блядство со стороны начальства, то он бы висел, как лучший сотрудник. Джисон рвёт жопу — да-да — не только, прыгая с члена на член, чтобы его не уволили за просто так, но и не покладая рук выдрачивая отчёты, презентации — себя.              Если Минхо окажется гнилой верёвкой, то Джисону лучше бы перескочить на другую, пока не упал в бездну. Отступить, пока не стало поздно. Потому что Джисон, клянёт себя идиотом, но считает эти чёртовы складочки от хмурых бровей.              На сегодня цель разобраться с диареей. И всё, никаких очаровательно надутых щёчек, косолапых ножек и ахуительно красивых рожек дебила без капли мозгов.              Быть тише воды, ниже травы. Не отсвечивать и прожить этот день, оставшись пылью на листочках искусственных растений. Ненакрашенный, бледный, как смерть, несмотря на бронзу кожи и, возможно, воняющий протухшей земляникой.              — Доброе утро, — Джисон проскакивает на своё место, уперевшись взглядом в монитор, как только находит удобное положение для ноющей задницы.              — Джисон-щи, — стать пылью не вышло. К нему подошёл никто иной, как альфа, которого получилось лишь по-девственнически поцеловать в щёку. Минхо, как слепленная статуя. Идеально сложенная и неподвижная.              Джисон жует свои сухие губы, вспоминая вчерашний вечер и титаническим усилием заставляет себя повернуться на стуле. Больно, положение жопы сдвигается на сантиметр и напоминает о себе пробежавшим током к самому затылку.              — Доброе утро, Минхо-щи, погода сегодня, — Джисон быстро глянул в панорамное окно, криво дёрнул носом, потому что ну и срань же декабрьская. — Супер…              Минхо хмурится. Брови на миллиметр сдвинулись вверх. Его удивило что-то?              — Да, — и стоит дальше над ним, крепко пахнущий деревом.              — Вам было что-то нужно? Сделать? Задание для меня? — за чередой вопросов скрывается нестерпимое желание сбежать в туалет. Срочно. Счёт на секунды. — Если да, я выслушаю вас буквально через пару минут, позволите? Сейчас мне надо, э, отлучиться к принтеру. Он барахлит.              Джисон срывается с места, ни на мгновение не задумавшись, какой бред нёс.              Туалет-туалет-туалет.       Срать-срать-срать.              Джисон врывается в кабинку, не с первого раза закрываясь, потому что руки дрожат и обливаются потом. Соскальзывают с металлической закорючки, а потом и с ремня, не давая быстрее освободиться. Это клетка из одежды раздражает и заставляет скулить побитой псиной.              Наконец-то сел.       Выдохнул.              Блядство.       Джисон чувствует себя хуже той самой пыли, которой так хотел сегодня притвориться. Может, он жалкая букашка? Ущербная, прикованная к унитазу обычной человеческой потребностью, так не во время настигнувшей его. Мог же вчера воздержаться, но был в стрессе и выбор сделался в пользу десятиминутного удовольствия и дневного последствия.              Сложенный пополам и еле сдерживаемый слёзы от боли Джисон накалён до предела. Его естество воет вместе с ним, дрожит.              И слышит каждый шорох.       В туалет зашли.              Сука.       Джисон держит себя и всё, что внутри, пережидая. Невыносимо, тяжело, обжигает. Пот течёт за шиворот по шее.              Джисон хочет дышать тихо, но не выходит. Он пыхтит. Охлаждает себя, как может, вытирает горячими ладонями лицо, которое благо без грамма косметики. Как много у него осталось шансов перед Минхо, когда тот видел его таким? Всё похерил, сто процентов. Однако сейчас капельку не до этого.              Дайте спокойно посрать, пожалуйста.       Выйдите или слушайте нахуй то, зачем люди сюда приходят.              Что естественно, то не Джисон.       Образ сладкой омежки — стальной.              И лучше бы никто не узнал, что земляничные вкусные омежки срут и воняют.              Джисон держался как мог, но потребность сильнее его, поэтому он взорвался. (Нет, не как дешёвая хлопушка, та хотя бы после использования осыпает конфетти и больше не пригодна, а вот Джисон, ох). И хорошо, и плохо, и ужасно, и отвратительно, и спасение, и уничтожение когда-то нежной омежьей ягодной дырочки.              После этого становится абсолютно поебать, как долго он здесь, сколько будет и что сделает начальство, когда не обнаружит его на рабочем месте в течение пятнадцати минут. Джисон просто хочет как-то дожить этот день, снова и снова вытирая своё лицо от пота.              Слёз.       Когда они успели потечь?              Так плохо, да неужели?       Неужели ему так плохо, что он ревёт на грёбанном унитазе, пока организм жалуется на вчерашнюю тройную порцию соуса. Он выбрал, понимаете, он возьмет ответственность за это.              Он не позаботился, вот и всё. Не проверил аптечку, не убедился, что может себе позволить это.              Джисон капает на кафель слезами и растирает замызганным декабарьским недоснегом ботинком. Трёт. Пачкает снова. Трёт. Крючит пальцы на коленях, пытаясь затмить одну боль другой. Вдохнуть бы, но любая попытка заканчивается всхлипом.              Там вроде был человек? Уже ушёл? Джисон упустил этот момент.              Часы настойчиво показывают девять тридцать утра. Надо выходить, надо, блять, встать и пойти хотя бы помелькать перед глазами, чтобы видели, он работает! Всё хорошо! И плевать на его внешний вид, вы все не лучше после вчерашней попойки. Из-за опухших глаз и головной боли, авось и не заметите, что со мной что-то не так.              Так. Бумага.       Туалетная… бумага.              Два квадратика. Пустая втулка. Этого мало.              Почему? Джисон успел согрешить и привлечь внимание Бога, чтобы тот его покарал? Не стоило так часто отсасывать за обед, чтобы желудок не свернулся судорогой от голода? А может тогда Бог подумает над своим поведением и придумает мир, где Джисону бы не пришлось прикладывать разительно больше усилий, чтобы банально — выжить?              Пошёл он нахуй.       И все пошли.       А Джисон туда не пойдет, потому что он приклеен жопой к унитазу и плачет.              В просвете, где дверь не доходит до пола появляется надежда. Всё словно засверкало. Замолкло в один миг, уступая место ангельскому пению, потому что рядом с его кабинкой поставили рулон туалетной бумаги. Не кольчуги из одного серого слоя, а самой лучшей замечательной трёхслойной с запахом блядского яблока.              Вот он, фруктовый микс, который Джисон заслужил.       Пожуханная земляника и обдристанное яблоко.              Кто бы это не был, определенно святой. Ясновидящий. Хотя нет, пускай не он, потому что проследить в своих приступах потустороннего как кто-то дрищет и ревёт в три ручья, такое себе…              Джисон дышит наконец не рывками. Приводит себя в порядок. Стало легче, если честно. Бумагу он, конечно, заберёт с собой. Это не последний его поход в туалет.              Дожить до шести и можно будет выдохнуть. Всё не так плохо! Сейчас целых, а ну-ка? Девять сорок две. Осталось до конца всего-то восемь часов восемнадцать минут! Ура! Ха-ха. Прекрасно. Можно расслабиться, вообще никаких проблем, красота. О, вот ещё три минутки прошло, пока он докывалял до своего кресла, а значит осталось восемь часов пятнадцать минут.              Он в отчаянии.       Блядство.              СУКА.              Может, попросить Сынмина сходить в аптеку?... Унизительно, нет, они не настолько близки. Чан сразу нет, потому что его так же, как и Джисона не отпустят. Остаётся ждать… Восемь часов… И четырнадцать минут…              Джисон сжимает кулаки, чувствуя, как те тонут в поте.              Что ж, протереть их салфеткой и можно приступать к работе.              Джисон плывёт взглядом и кипит головой. Но замечает некоторые изменения на рабочем месте.              У органайзера, сливаясь с общим окружением стоит флакончик алмагеля. Бутылка воды. Никаких записок, словно он сам себе оставил и благополучно забыл.              Только вот Джисон не забывал. Не он позаботился о себе, ещё не зная, что будет так страдать и план по соблазнению альфы провалится с треском. Кто. Точно ему? Ну а кому ещё, блять, если это не случайное корявое перепутывание столов, а вполне целенаправленное и так, чтобы первым заметил именно Джисон.              Стоп. Это от того, кто зашёл в туалет, да…       От того, кто всё слышал?              Ой ну и похуй. Ха-ха.       Главное, что его спасли. Правда?       Правда-правда.              Джисон за неимением ложки отпивает прям с горла необходимую дозировку. Жидкость течёт медленно, но спустя всего пару минут стало спокойнее. Легче. Получается сделать первый цельный вдох. И выдох тоже. Разве не замечательно? Джисону удастся прожить день.              На этом странности не заканчиваются.       Спустя два часа, когда он снова отлучался в туалет для своих дел, понимаете ну, на столе пополнение. В картонной цилиндрической коробке, — Джисон приоткрыл крышку и прислонился носом, почти заплакав от восторга — был куриный бульон. Хороший и обычный бульон.              То, что нужно.       Джисон хочет знать, кто это делает для него. Но он не будет искать, потому что станет стыдно. Если узнает, то будет обязан. Он и так, но словно когда всё анонимно можно списать на безмолвное понимание и благодарность.              Джисон хлюпает носом от того, что горячий пар супа пробивает на сопли. Горячий. Вкусный. Руки греются о специальный картон, когда Джисон замечает пластиковую ложку рядом и маленький клочок бумаги со стрелкой. Вниз? Вбок?              Ящик.       В ящике три рулона, — Джисон узнал, только распаковав их из синего пакета — туалетной бумаги.              Нет, он не хочет знать кто.       Иначе ни в жизни не расплатится, если у спасителя появится имя. Лицо. Джисон никогда не сможет признать в ком-то того, в ком он нуждался.              Обед. Джисон погружается в работу, забыв о вчерашнем, точнее оставив эти воспоминания до лучших времён; забыв о том, что утром к нему подходил Минхо. Альфа совсем перестал появляться в его поле зрения. Ни макушкой, ни запахом, ни именем от коллег. Словно пропал. Джисон невольно, но возвращался на короткий миг к одному единственному — Минхо.              Одно имя всплывало в голове в промежутках между мыслями о том, как его самочувствие и что нужно доделать в программах.              Минхо.              Почему Минхо.       Щека у него тёплая и мягкая.       А глаза-              — Бледный ты хуй, Джисон-щи. И грех твой — игнор.              Не дав мысли закрепиться, Джисона отвлекают, сначала ярким запахом мятных леденцов, а потом интонацией суки. Что поделать, такой Сынмин. Стоит над ним тут, смотрит и не улыбается. Никогда не улыбается. (Только при Чане).              — А чё бы тебя не игнорить, — отъехав на стуле, Джисон почти задевает начищенные туфли. Угрозой служит стаканчик кофе, — горького, он уверен — который поставили ему на голову.              — А не надо рисковать, — Сынмин крутит немного стакан, устраивая его поудобнее. Начинало жечь. Не вскочить с места, не облить ответно, Джисона приковали к месту и явно чего-то требовали. Ждали. — Сообщения мои читай.              — Я занят.              — Для твоего же блага, Джисон-щи, — стаканчик становится всё невыносимей. Радует, что взгляды коллег совершенно безразличны. Только может где-то мелькнул один заинтересованный. Джисон почувствовал его зудом на мочке уха. — Читай.              Только послушаться и оставалось. Иначе кофе выльется ему на рубашку. Нет, Сынмин, конечно, всё шутит. Это общение у него такое. Безобидное, но держащее в напряжении. И как Чан его терпит?              Минхо. Не обижает?              Вот что было написано в сообщении, которое не прощало игнора.              — Почему спросил? — с головы исчез жар. Сынмин отпивает свой кофе и притягивает к себе под попу свободный стул. Сел и отпил снова.              — Ошивается он что-то часто, тут, — пальцем обведя джисонов стол, альфа оглядывается. — Смотрит на тебя, как будто ты достоин самой страшной пытки. Поэтому, вот, уточняю.              Джисон таращит глаза. И почти дёргается найти взглядом Минхо, но держит себя за шею двумя руками.              — Не обижает, — это всё, что он смог выдавить из себя.              — Понял, — Сынмин растягивается на стуле, словно его отпустило.              Джисон думает.              — Ошивается, да? В смысле, ошивается, — закрадывается смутное сомнение. И с каждой секундой оно обрастает всё большими деталями. Этот день — весь с них.              — Ходит туда-сюда, словно не причём. Я даже не придал значения сразу, нахуй мне, правильно? А потом чёт Чан сказанул что-то про подозрительность нового альфы, и всё. Моё внимание только на нём, — Сынмин, не стесняясь, пялится на Минхо, обсуждающего что-то наверняка важное с начальством.              — И ты заметил ошивательство, — если честно, вера крепка на пятьдесят процентов. Потому что это Сынмин, и он никогда не озвучивает информацию, пока не убедится, что прав. А остальные проценты полны ярого отрицания.              — Да, как уже говорил, — в голосе нет раздражения. Оно редко там на самом деле было.              — Хорошо, понял, — такое нужно обмозговать. — Если что, дам знать, спасибо, — Джисон кивает.              Сынмин кивает в ответ и просто уходит.       А теперь нужно разобраться с другим.              С Минхо.       И имя теперь звучит в голове громче.              Если это он поставляет ему весь день помощь, то? То, что? Это акт снисходительности, лицемерия или самоудовлетворения? Блять, какое нахуй самоудовлетворение помощью дристающему омеге. Максимальное извращение, если действительно окажется правдой.              Но почему-то Джисон не верит.       Альфам он не доверяет ни на грамм. И этому, деревянному, тоже не хочется. Чисто физически — отрицает. Джисон морщится и плющит переносицу, совершенно не желая снова бросать взгляд на крохотную коробочку маршмеллоу, которая так же, как и всё остальное, неприкаянно стоит на его столе.              Взгляд никак не отцеплялся, и хуже того, спровоцировал на воровство одной зефиренки. Сладко и мягко.              Ах точно, у Минхо мягкая щека.       И, кажется, Минхо абсолютно отвратительно его сегодня спас.              Джисон снова выходит в туалет, на этот раз, чтобы сполоснуть лицо. Наконец он может это сделать в рабочее время, не боясь смыть омежий грим. И вода не обнародует синие впадины под глазами, растущие кто-куда брови, мелкие шрамы от прыщей и большие поры. Вода освежит ощущением холода и всё. Остальное никак не скрыто.              Джисон не скрывал.       Был не в силах.              Сил не было и на то, чтобы испугаться Минхо, который зашёл в туалет. Брови на миллиметр — в обычной жизни их максимальный диапазон — поднялись вверх. Удивился. Минхо не моргает и стоит замерши, неужели, не знал, что некоторая омежка пришла припудрить носик? И даже если бы знал, почему должно было помешать?              — А, — издав короткий звук, Минхо отмирает и резко разворачивается в сторону выхода. Не дело. Нет, так просто не уйдёт. Если пришёл ссать, так пусть ссыт. Джисон при нём достаточно побыл естественным, пускай хоть немного уравняются.              Обсуждать ситуацию нет желания.              — Минхо-щи, — Джисон зовёт, и альфа застывает. Как-то неловко с зависнутой в воздухе рукой. Дверь так и осталась нетронутой. — Не обращайте на меня внимание.              Ни сейчас, ни вообще.       Мне не нужно. Не заботьтесь.       Если внимание, то только в постели. Когда я буду прыгать на вас, сосать. Когда я превращусь в вашу игрушку, то, вот тогда, — внимайте мне.              Не. Сейчас.       Не. Так.              Минхо считал его просьбу, медленно подойдя к свободной кабинке и заперевшись в ней. Как замечательно, что ничего не сказал. Джисон рад, что может вернуться к охлаждению лица. Попытки привести себя в порядок.              Пряжка ремня звенит второй раз, смыв, и снова — Минхо.              Моет руки в раковине, что через две от Джисона.              — Вам не стоило.              Джисон слишком долго смотрит на то, как Минхо мылит руки. Каждый палец, ладонь. С нажимом, почти до скрипа. Лицо выражает злость? Минхо злится? Или все эмоции диаметрально противоположны тому, что он чувствует, потому что после его слов — Минхо ударяется костяшками о раковину.              Слова Джисона не забываются. Не пропускаются мимо, нет. Их мягко промакивают одноразовым бумажным полотенцем, оставляя на коже. Минхо долго держит их на себе, прежде чем спросить. — Как вы?              — Лучше.              Коротко. Джисон боится отдавать Минхо свои чувства и мысли. Боится делиться не потому что их растопчут, а потому что слишком бережно сохранят. Чувствовать не хочется, понимать. Джисон не мог пошевелиться, осознавая весь пиздец, который скрывается за плечами этого альфы.              Он, к большому сожалению, не ёбырь террорист. Не альфа трахарь. Минхо, кажется, совсем безбожно мил, потому что на ответ Джисона он, наверное, не контролируя себя — улыбается.              Альфы не улыбаются омегам так, узнав, что тем лучше после адовой диареи. Альфы, на самом деле, вот такие богатые и статусные не ездят на метро и не хвастаются тремя котами. Они не упускают возможности побыть с доступной омежкой, которая так и просится на руки после бутылки сакэ.              У альф не тёплые мягкие щёки.       И не горячим обсидианом залиты их глаза.              — Угу, — дурацкий альфа. Неправильный. Совершенно не входящий в план.              Джисон выключает кран с водой и сбегает. Не позорно, нет, это тактическое отступление перед катящимся с огромной скоростью осознанием.              Сердце, до этого знавшее только боль и страдания, просит наконец услышать его.              *              План должен поменяться. В срочном порядке. Нельзя откладывать.              Поэтому как только Джисон закрывает дверь квартиры, разувается и ставит греться кастрюлю, чтобы вскипятить воду для чая, Минхо вычёркивается из головы, в котором синем пламенем горело — соблазнить. Беспощадно, быстро. Ни одна мысль не имеет права возразить, засомневаться и сказать, что Джисон дебил.              Нет. Он прав.       Минхо не его вариант. Не потянет.              Для Минхо нужны терпение, эмоциональная связь и вторая работа, потому что у того, кажется, действительно нет денег. Джисон остановит себя до того, как захочет по-настоящему стать ближе. До того, как купит полноценный обед, лишь бы не видеть, как большой альфа ест пресный рис. До того, как блять запомнит, как какого кота зовут.              Джисон не одинокий, нет. Он не нуждается в любви. Ему всего хватает.              Внимания, ебли и взглядов.       Сколько в этом всём уважения к нему, знания его, как человека, а не дырки со вкусом земляники, — Джисон не высчитывает. Предпочитает закрывать глаза, считать до трёх и выбрасывать лишнее.              Выбрасывать дурацкий внутренний голосок, который не шепчет, кричит ему в ухо — остановись.              А останавливаться не вариант. Деньги нужны так сильно, что только взглянув на несчастную кастрюлю хотелось плакать. На коридор с протёртым полом, который ужасно обогревался и приходилось либо спасаться чаем, — увы, не самый удобный вариант — либо кутаться в один затроганный плед и плюшевую розовую кофту.              В ней всегда тепло.       Джисон земляничная омежка. И его запах на самом деле не такой уж и сладкий. Кисловатый скорее, возможно горчит. Словно не самая спелая ягода. И это приятный запах, не вырвиглазный и не приторный. Джисон любит быть в нём. Ему не стыдно, просто не подходит.              Образ диктует другое.       Образ лепит из него сладкую, сводящую зубы, земляничную омежку.              Омежка живёт в съемной квартире в обычном спальном районе. Кухня еле вмещает в себя троих. Для двоих, если честно, места тоже не особо много. А вот одному, да, одному хорошо. На его кухне низкий кряхтящий холодильник с тремя магнитами, которые подарил ему Чан. Тут раковина с пятью грязными кружками и палочками разных форм. Джисон только пьёт чаи и ест покупную еду за бесценок, не желая знать, почему она так дешева. У него нет возможности быть к рациону внимательней…              Ладно, он сам не хочет этого. Как-то совсем нет сил.              На его кухне две конфорки газовой плиты и правая работает с перебоями. То включится, то нет. Ещё тут есть шатающийся стол и две табуретки. Для спинки используется шкафчик-буфет, старый-старый, на который Джисон любит облокачиваться, завесив тот полотенцами для рук на крючках.              И окно. Конечно окно.       Первого этажа.              Но ничего-ничего. Оно занавешено и не так плохо. И всё равно так намного лучше, чем если бы здесь главенствовали голые стены. Окно это хорошо. За ним как раз видно, как мокрый снег покрывает улицы. Обещали мороз, м, завтра будет гололёд.              Вода закипела.              Джисон успел буквально ничего, потратив несколько минут на пустую борьбу с собой и на пространственное зависание в одну точку. И потратит ещё больше, уверен, потому что Минхо не выходит из головы. Смотрит на него прямо из черепной коробки в отражении горячей воды и ждёт. Покорно и молчаливо, без намёка и давления. Минхо в его голове стоит неподвижно, никак не желая свалить.              Проблема.              Проблема растёт, кипит. Смотрит на него со дна кастрюли и покрывается прозрачными пузырями. Лопается, бурлит и продолжает там быть, поднимаясь выше и выше. Выше и выше. К нему. К щекам и носу. Поднимается с алюминиевого дна к глазам, что выжигались горячим паром. Взглядом того, кто сидит в голове.              Джисон дёргается, вздрагивает, отшатывается от плиты. Его словно ошпарило, перевернуло и задело чем-то таким огромным, что стало так страшно. Так зыбко и больно. Никакого чая ему стало не надо. Никаких денег.              Одного только счастья.       Не мимолетного, вечного.              Одного уважения.       Не натянутого, искреннего.              Джисон крупно дышит и отходит на шаг, чтобы перестать потеть под паром. Он покрыт чем-то настолько липким, чем-то тинистыми, тянущим его в самую пропасть. Три веки, руки, шею — ощущение не уходит. Джисон расчесал. Ногтями, до красных полос.              Ощущение стало кожей.       Спряталось в нём, вжилось в кровоток.              Сесть. Просто сесть на табуретку.       Джисон загнан в угол.              Кружка не радует рисунком зелёного кактуса и вкусом чая с ягодами малины. Искусственный ароматизатор в его искусственно сотканной жизни.              Джисон скидывает с себя костюм, прямо на пол, да, мнёт его ступнями под столом. Ворошит пиджак, рубашку, брюки, оставив их лежать комком и ненужной тушей. Джисон замёрз. В одних трусах да в прозябшей декабрём квартирке, совсем не хочется оставаться так.              Разбитым и голым.       Приходится сходить за розовой кофтой, нацепить треники. А белые носки, кстати, рабочие валяются там же, где всё остальное. В комке и куче. Еле согреваемые полом.              Поэтому влез в домашние. С дыркой на пятке. Но ничего-ничего, не страшно. Никто его не видит. Он тут один.              Как был всегда.       На своей крохотной кухне. В своём крохотном теле омеги.              Ни один зал не сделает его больше. Не внешне, конечно, нет. Джисон не про это. Каким бы качком он не был, каким бы огромным и страшным не стал — всё бесполезно. Ведь стоит учуять его землянику, как всё, он пропал.              Для альф он мишень.       Приятный винтик системы, где они правят.              Джисон трясёт ногой, поглощенный шуршанием и щелчками холодильника. Совсем перестал слушаться, шалит. Просит ремонта или замены. А у Джисона нет денег. Он пьёт пакетированный чай с дешёвым запахом химозной малины. С дырявым носком сидит в холодной квартире.              Какой уж тут ремонт.       Ты, холодильничек, потерпи. Всё будет, обещаю.              Я больше на него не посмотрю.       Мы вернёмся в систему.       Не подумаю о нём и куплю тебе друга — чайник.              Мне только нужно выкинуть из головы, а я и уже.       Нет никакого Минхо, его не существует.              Джисон гниёт. Он — несозревшая земляника, опавшая и разлагающаяся под солнцем. Злость. Да, надо разозлиться. На Минхо. На то, что отличается. За то, что не показывает образа большого и грозного альфы. Это подло.              Так поступать нельзя.       Джисон же верит.              Верит, что все альфы, которых он берёт на роль кошельков — суровы. Холодны. В них нельзя найти хорошее, свет. Только деньги, выгоду. Это честный обмен.              Минхо взял и не обменялся с ним.       Джисон громко отпивает из кружки.              Ещё раз. И ещё.       Глотает и обжигается.              Мир, который он видел перед собой столько лет даёт трещину.              Нечестно. Каков же бляд. Чета там помог ему, посмотрел своими тёмными-тёмными глазами обсидианами и вывалил совершенно не к месту сначала свою улыбку, а потом и это глупое — угу. Непростительно. Альфы себя так не ведут. Минхо нужно пройти пару уроков у начальника, чтобы тот показал, как надо.              Абсолютно противоположно Минхо.              Минхо.              Минхо нужно затолкнуть поглубже следующим глотком, ну же. Джисон, помести его в желудок и перевари соляной кислотой. До бесформенного комка, липкой каши. Не оставь ничего от имени. От чувства горя.              Чай закончился.              Джисон не делает новый. Выдыхает и оставляет все мысли на кухне, чтобы вернуться к ним позже. Когда будут силы. Когда будет новый чай.              *              Гололёд действительно был. Скользкий, неудобный. Конечно не неудобнее узких брюк и утягивающего белья. Диарея, слава богам, закончилась. И к сожалению больше нет причин не соответствовать стереотипам. Джисону необходимо снова войти в образ невинной маленькой омежки, потому что сегодня все будут протрезвевшими. С ясной головой.              И эти ясные головы должны видеть в нём всего лишь винтик системы.       Должны видеть то, что так хотят.              Джисон сладкая-сладкая омежка, воняющая переспевшей земляникой, затушенная ядерной ванилью.       Омежка, — БЛЯТЬ — упала на упругий зад, пока пыталась успеть к отъезжающему автобусу.              — Сука, — Джисон скомкано ругается под нос. Прижимает рукой свой шарф, от чего неловко дёргается в неудачной попытке встать. — Блять, сука. Блять, — безостановочно, пока общая масса людей безразлично пялит в телефоны. Сам встанет, не на проезжую часть же упал.              Гололёд.       Джисона спасают поручни от того, чтобы не грохнуться ещё и на спуске в метро.              День сегодня отвратительный.       Он сегодня отвратительный.              Минхо продолжает жить в его голове. Джисон слабак. Несчастная тупая омежка, не сумевшая выкинуть из головы последние дни и чувства, неожиданно возникшие где-то в глубине. Там, где вода только-только начинает закипать.              Минхо.              Унизительно.       Чужой альфа помог пережить ему диарею.              Чужой альфа позволяет себе быть с ним уважительным. Не бросать в него колкие замечания, сальные взгляды и обращаться без подтекста вежливым — Джисон-щи.              Джисон перебирает в руках связку ключей, натыкаясь то на острые края металла, то на пластик брелок. Успокаивает. Спасает.              Джисон помылся трижды за вчерашний день, а улыбка, посланная альфой, с каждым разом впитывалась глубже. Руки, как бы Джисон их не тёр, не прекращали пульсировать желанием дотронуться и убедиться, что всё не выдумка. Реальность.              А губы.       Про губы Джисон говорить не хочет.              Он искусал их до крови.       Сливочное масло, пантенол на ночь и несколько слоев гигиенички утром, чтобы как-то привести в порядок.              Блядская мягкая щека.       И блядский Джисон, который её зачем-то поцеловал.              — Джисон-щи, — голос подхватил его мысли и вежливо сплёл с ними парочку новых. — Доброе утро.              Минхо.       Минхо.              Его не должно быть здесь.       Неужели мысли материальны?              А нет, это просто метро, в котором они вдвоём ездят. Ветка, где находится их офис. И абсолютно блядское стечение обстоятельств.              — Доброе, Минхо-щи, людей сегодня многовато, да? — ну актёрище, достоин оскара. Улыбка, оголяющая зубы. Непринуждённый тон, словно Джисон ни капельки не удивлён появлению альфы.              Людей и правда много в вагоне утреннего метро. Никакого личного пространства. Но у них с Минхо оно есть — целых пять сантиметров! — только потому что Джисон вжимается животом в себя и спиной приплющен в какого-то незнакомца.              Минхо определённо ничего не понимает.       Стоит себе, шатается туда-сюда в движении поезда. Руки в карманах дутой куртки. Она совершенно ужасно ему подходит.              Минхо.              Ничего не говорит.       Не спрашивает.              Зуд на пальцах расчесывается ключами. Джисон не перестаёт сжимать их всё крепче и крепче. Мозг держится исключительно на боли и отвлечении, потому что-       Перед ним, блять, Минхо.              Джисон беспомощно смотрит в его глаза и не может оторваться. Насколько испуганным он выглядит? Дрожащая омежка. Страх приказывает следить за альфой и искать черты грубости, жёсткости. Искать доказательства. Джисон ненавидит систему.              Минхо в этой системе — король.              — Гололёд, — Минхо устоял на ногах, когда вагон качнуло. И это замечательно. Джисон не выдержит их близости. Он не сможет.              Зуд крадётся к запястьям и начинает пахнуть кислой несозревшей земляникой. Под курткой всё преет и чешется, идеальная броня отшелушивается змеиной кожей. Джисон хочет в душ. На три часа, три жизни. Ему нужно смыть с себя землянику, зуд, Минхо.              Остановка. Заходят люди.       Джисон забывает, что ему что-то сказали.              Три сантиметра.              — М? Минхо-щи, прошу прощения, так душно. Вы что-то сказали? — доспехи из пудры помогают скрыть пот. Румяна перекрывают мертвенную испуганную бледность. Спина течёт его страхом.              Альфа хмурится.              Ну вот оно, наконец. Джисон допустил какую-то ошибку, его ударят, прямо в живот. Никто и не заметит. Он подавится, никто и не услышит.              Минхо хмурится сильней. Три складки у бровей. Ну точно жди удара. Всё-таки Минхо такой же, как замечательно. Джисону сразу стало легче и выдох получился дольше.              Злой и сильный альфа.       Да, ездит в метро, ладно.              Грозный и внушительных размеров альфа…       Дует ему на шею.              Дыхание со вкусом мятной жвачки. Оно мешается с густым деревом и бьёт в нос заботой. Всё вокруг перестаёт существовать. Джисон прикрывает на короткий миг глаза и одним только ощущением следит за тем, куда заходит Минхо.              От ключиц он поднимается к шее. Мягко ведёт теплом под челюстью, к ушам. Джисон не падает только потому, что здесь много людей, и они держат его.              Джисон не верит.       Ни единому факту, который происходит сейчас.       Большой альфа. Дует тёплым воздухом. На открытую шею. На челюсть дует. За уши.              Сантиметр.              — Минхо-щи… Что вы делаете? — Джисон силой волей, титанической, заставляет себя открыть глаза.              — Душно, — оторвавшись от своего занятия, Минхо посмотрел на него. Огромными чёрными глазами. — Вы сказали.              Остановка. Снова зашли люди.              Нет места.       Вплотную.              Джисон дышит мятным воздухом и деревом. Сандалом. И его душит сильнее, чем когда он сидел скрюченный на унитазе. Крепче, чем в похмелье и усталость. Тошнит.              Джисона выворачивает за кишки желание пустить ближе, к себе. Смешать с ягодами древесный воск.              Альфы не ведут себя так.       Они не возвращают украденные пять сантиметров.              *              Выходные прошли мало сказать отвратительно. Если честно, Джисон и не помнит, что там было. Как в тумане.              Пил.       Он был вдребезги.              Джисон распластал себя по квартире мусором фантиков, пустыми бутылками пива и соджу. Размазал за открытыми настежь окнами, чтобы ветер уносил его вонь и мысли, голосящие в безысходности. Ему стучали по полу сверху. Колотили смежные стены.              Громкий.       Боль выворачивала наизнанку.              Джисон пил.       Он был отчаян.              — Ча-ан, при-ди, дава-ай. Пожалу-йста, Ча-ан-а, — к семи быть одному стало невыносимо.              — Уже в куртке. Прибереги для меня хотя бы одну бутылку, балбес.              — Дьявол шепчет тебе обзывательства.              — Дьявол всё слышит на громкой связи, Джисон-щи, — отдалённо доносится голос Сынмина, на что Джисон только неодобрительно фыркает. — Верни мне Чана к завтрашнему утру.              — Ага, да-да, — стол под щекой твёрдый и тёплый.              — Жди, Джисон-а. Бегу.              Джисон дождался. Смог оставить три бутылки, щедро.              Пить с кем-то легче.       Джисону нужно разобраться в себе, потому что то, что творится внутри вызывает в нём рвоту и панику. Настолько хуево ему было, наверное, в первые три месяца работы в компании. Когда его опустили в реальность.              В чёртову, абсолютно несправедливую, систему.       У Джисона не было выбора.              Ни тогда.       Ни, наверное, сейчас.              Он ведь — омежка. Хрупкая, нежная, такая маленькая и несчастная, с красивыми кукольными, блять, глазками. Джисон сладкая омежка, пахнущая земляничным пойлом, от которого задохнуться легче, чем от угарного газа.              Джисон хотел пить.       Из-за себя.       Не воду, а дешёвый алкоголь.              Минхо его ломает. Он не знает этого. И Джисон тоже не знает альфу достаточно, чтобы так страдать. Что с ним. Куда он катится. Почему его реальность стала подводить и рябить перед глазами. То, что он когда-то видел единственным оплотом здравомыслия, зарябило миражом.              — Проходи, — Чан окидывает его внимательным взглядом. Задерживается на съехавшей с голых плеч розовой кофте. На помятых штанах, заляпанных жирными пятнами не пойми чего.              И на лице.       На нём размазана яркая красная помада. Словно её тёрли в сухих попытках растворить с губ, но цвет слишком едкий. Глаза подчёркнуты тушью слишком явно. И она предала, растёкшись по синим-синим мешкам. Брови в беспорядке. Пудры нет, лицо мокрое.              Джисон пытался быть в маске. Он судорожно красил, внушая себе силу, которую имел. Он не безнадёжен. Каким бы разбитым не был, может сделать настолько крепкую броню, что слёзы не разрушат. Побои. Кто-то чужой.              Джисон разрушит сам.              Чан не комментирует, лишнее. Достаточно пройти вперёд и сесть за один стол. Рядом. Не напротив.              Пол скрипит.       Холодильник шумит.       А из окна дует ледяной ветер.              Держать в себе больше нет смысла. Джисон просто начинает говорить.              — Чан-а, я же красивый, да? Во мне нет изъянов, когда я крашусь. Идеален. Да? Чан, у меня идеальный тон лица, щёки розовее куклы, ресницы длинее линии передач. Чан, я же, — Джисон больно режется острой крышкой пива. Прокрутил, вместо откупоривания. — Красивый?              Кровь капает на стол.       Чан знающим движением протягивает назад руку к ящику рядом с плитой. Там аптечка.              — Красивый, — кап-кап перекисью. — Джисон, ты очень стараешься.              Конечно старается. Но не так, как это делает Чан.       Джисон меняет себя так сильно, чтобы его настоящего я не было видно.              Чтобы ломали не его.       Трахали, били, издевались, смеялись — всё это не с ним.              Всё это со слабой раненой земляничной омежкой. Жалкой, глупой. Умеющей только — Джисон хлюпает носом — красить густо реснички, коверкать слова и неуклюже падать.              — Блять, я красивый, — шмыг носа громче. Кровь больше не идёт, но Джисон хочет, чтобы да. Хочет боли физической. Она заглушит то, что внутри. — Неужели, этого недостаточно? Я милый, Чан. Замечательно подставляю зад под толстые члены. Мне прекрасно удаётся быть хрупкой омежкой. Так почему, Чан.              Холодильник шумит.       Кастрюля не греет воду.              Темнота за окном кажется пугающей. Слишком тёмной.              — Почему, что? Джисон-а.              — Я продолжаю хотеть другого. Почему, — Джисон сжимает кулак и рана снова открывается. Чан достаёт бинт и берёт его аккуратно за запястье, поглаживая выпирающую костяшку. — Я умею красить своё слащавое ебало. Как угодно, в любых скоростях, условиях, любыми материалами. Чан, блять, я не зря столько времени убил на курсы. И собственные тренировки. Я нахуй мастер макияжа и грима маленькой омежки. Умею сосать, стонать и говорить тупые фразочки. Умею всё, Чан, чтобы выживать в этом мире.              — И ты спросишь меня снова, почему? — улыбка. Чан завязывает бантик на перебинтовоном пальце и отпивает три глотка соджу, чтобы поддержать кондицию друга.              — Да, спрошу. Почему? Я не понимаю. Не хочу понимать, или, блять, Чан.              — Хей, это не плохо. Ты знаешь?              — Нет, плохо. Если я перестану притворяться, то умру. Меня задавит этот мир, как букашку. Я не выживу, если что-то пойму.              Выживать — единственный смысл, который Джисон держит при себе.       Но этот смысл стал давить. Прессовать его тело, которое кричит, что скоро лопнет.              — Джисон-а. Ты сильный, я восхищаюсь этим, знаешь? — в аптечке лежат влажные салфетки для снятия макияжа. Чан вытаскивает одну и бережно собирает помаду вокруг рта.              Джисон не шевелится. Прикрывает глаза и выдыхает.              — Чё это ты… — возмущение ленивое и обессиленное, однако Джисон искренне поражается глупости слов друга. — На-ка, давай, отдавай бутылочку, не пей больше…              — Балбес, — Чан цокает и отодвигает соджу, которое чуть не стало разлитым, потому что Джисон вслепую пытался забрать напиток.              Джисон хочет открыть глаза, но Чан тихо шикает на него и прикладывает салфетку к ним. Тушь постепенно исчезает.              — Опять эти дьявольские замашки.              — Сынмин такой же дьявол, как ты пловец.              — Я хуевый пловец, Чан.              — А он — никудышный дьявол, который если и творит зло, то только когда просовывает свои ледяные ступни мне в ноги ночью.              — Ты ужасно счастливый, когда говоришь о нём. Ваши взаимовыгодные деловые отношения, построенные на уважении и пользе друг для друга, — Джисон уставше высовывает язык и смахивает со лба невидимый пот, потому что слишком много слов сказал, иронизируя, — больше похожи на супружество.              — Давай оставим эту тему, — закончив с ресницами и чёрными разводами, Чан тактично улыбается, намекая, что совсем не хочет это обсуждать. — Так что там. Где ты перебил. А, да, я говорил, что ты сильный. Ещё упёртый. Баран.              — Я баран?              — Да, ты баран. Вон какие кудряшки, — Чан наматывает на палец маленькую завитушку, свисающую на лоб. К лохматым бровям. — Ещё ты смелый.              — Ха, очень смело плакать в руках больших альф, чтобы потешить их эго.              — Да, я считаю это смелым, — в ход идёт вторая салфетка. Чан очищает остатки теней и помады, забившейся в уголки рта. — Не все выбирают такой яркий спектакль. Джисон, ты правда очень себя вкладываешь.              — Где моя ошибка, раз такой крутой.              — Ты всегда стремишься к ста. Нет промежутка, ну? Всё ты быстро, без терпения. Ты усложняешь, и я понимаю, правда. Это не то чтобы твой выбор. Наш выбор. Но. Джисон-а, не везде нужны эти идеальные сто процентов. И один только правильный путь.              — Плохо?              — Как тебе в этом?              Джисон думает. Не слишком долго, словно первое, что придёт на ум и будет правдой. Он потратил достаточно времени на копания в себе, чтобы сейчас, не сомневаясь сказать, что ему отлич-              Пальцы коротко сжимаются в болезненной пульсации. Порез ноет.       Копаний было недостаточно? Джисон делал что-то не так?              Вокруг него всё сломано. И в отражении окна он видит себя.       Под стать шумному и плохо работающему холодильнику.              Джисон признаёт и озвучивает глухое и простое — плохо.              — Но я не умею по-другому. Чан, я учился быть тем, кого сейчас из себя строю. На этот образ положена моя жизнь, — отказаться от стольких лет притворств ощущается самым глупым поступком. Бесполезным.              — И ты планировал так до старости? Как далеко был продуман план?              — Терпения не хватило дальше тридцати, — смешок выходит выжатым. Никудышным. Как и его будущее, которое он не продумал.              — Отлично. Джисон, что ты сейчас чувствуешь? — Чан сминает вторую салфетку и откладывает в сторону, полностью сконцентрировавшись на чистом и уставшем лице Джисона.              — Хочу блевать, я дохуя выпил.              — А ещё.              — Голова трещит, дохуя думал.              — Ещё.              — Минхо-щи. Заебал смотреть на меня со дна кастрюли.              — Горячка? — Чан привстаёт со своего места и трогает лоб. Пальцами лезет к векам, чтобы раскрыть и проверить зрачок. Зачем его проверять, если он ещё не сдох?              — Я в порядке. Метафора такая. Чувство. Минхо постоянно в моей голове, — Джисон отмахивается и видит, как Чан хоть и успокаивается, но всё ещё смотрит с недоверием.              — И ты этому не рад?              — Нет конечно!              Повисает пауза. И в ней слышны завывания ветра и смех проходящих мимо окон людей.       Джисон трёт пятки друг о друга и засматривается на забинтованный бантик.              — Слушай. Мы тут последили за ним, — начинает Чан, и Джисон неосознанно резко возвращает свой интерес. — Да и Минхо-щи работает в одной команде с Сынмином, так что есть пара данных. Скажем, информации.              — И чё мне с ней делать. Я наоборот хочу как можно меньше знать, — пиздёж. Джисон шипит на внутренний голосок.              — Да ну? Как Минхо смотрит на тебя из кастрюли.              — Ну, просто… — Джисон хочет встать под предлогом сходить поссать, но его пригвождают строгим взглядом. Ладно, не так он и хочет. — Просто смотрит… Чё ты пристал. Забудь вообще об этом. И Сынмину не говори, знаю, будет стебать.              — Не скажу. Но ты точно не хочешь описать взгляд из кастрюли?              — Нормальный он, — бурчит и дует губы, жуёт, а после всё же продолжает. — Ничего не требует. Не облизывает в поисках аппетитного куска мяса на моём теле. Просто смотрит. Прямо.              — С уважением? Видит тебя, а не течную омежку?              — Да…?              — Отлично, это сходится с добытой инфой. Слушай, да. Джисон-а, внимательно, ладно? Ничего не обрабатывай, просто впитывай так, как я тебе говорю. Знаю, сложно. Но как ты любишь, ну. Исключительная сложность принять на веру мои слова про большого и грозного альфу.              — Ой, заебал. Говори уже, тянешь, как Сынмин.              Джисон ёрзает и трёт сильнее пятки о носки.              — Не комплимент, да?              — Не-а. Выкладывай.              Ну же. Ну.       Джисон не понимает, когда так сильно перевесил свой корпус поближе к Чану.              — Минхо-щи нищий, — пауза, секунда, челюсть Джисона падает. — Наживка съедена, а теперь чуть больше подробностей. Зарплата у него приличная, отец важная шишка. Даже не так, важная сосна с горой шишек. Самая верхушка. Элита.              — И Минхо… Нищий?              — Да. Этот альфа отдаёт всё на благотворительность? Приюты что ли. Здесь мутновато. И на троих котов. Видимо так много, что в кошельке ничего не остаётся. Мы с Сынмином сначала не поверили. Это глупо же так, да? Не оставлять ничего для себя. Так и не поняли, кстати. Может, он дурачок-простачок? Совсем не грозный.              — Да он почти сразу про котов своих рассказал и фотки показал… Он аж просветлел тогда. Верю.              Но верить не было желания.       Ведь что же это тогда получается.       Джисон объебался?              — Вот да. И ко мне он был добр. Советовал, какой сорт кофе лучше и где можно достать. Скинул ссылку сразу, прикинь? Мы были знакомы двадцать минут. Сынмину он правда облил рубашку из лейки.              — Чё.              — А ничё, этот придурок решил проверить, насколько у этого альфы всё плохо с агрессией. С ней, как выяснилось, всё отлично. И с чувством юмора тоже. Полил Сынмина со словами, что за росточком нужно хорошо ухаживать, тогда вырастет. Сынмина пришлось держать. А нехуй было начинать знакомство с вопросов, каких омег любит в постели. Проверяльщик хуев.              — Вау.              — А ещё комментарии будут?              — Блять, он нищий, — сказано скорее, как повторение без вложенной туда рефлексии. Джисон боится понимать, но понимание его подпёрло к стенке. — Но не нищий… Вообще не по плану. План хуйня.              — Ну-ну.              Джисон переваривает информацию.       Крутит её туда-сюда, перекидывая, как жонглёр свои разноцветные шарики. Лишь бы они не упали в мысли и не уплыли с потоком в самые дальние уголки сознания. Не нужно распространять заразу, вызывающую в нём страх и тупое любопытство. Которая будит в нём его баранью смелость.              — Чан. Этот Минхо, он, знаешь. Мне тоже показался странным. Не приставал ко мне, когда выпил. Помог с диареей… Улыбался… Странный, очень. Я о нём постоянно думаю, — Джисон решает говорить, чтобы голова пустела и избавлялась от всего, что связывало его с альфой.              — Угу. Как тебе это?              — Пока не знаю. Мне нужно ещё подумать. Это всё слишком нереалистично. Должен быть подвох, Чан. Наш мир — не их. Нельзя мешать. Я пока не готов тонуть в этом и менять, — из окна ужасно дует, но Джисону холод помогает остужать разгоряченную голову и щёки. — Но спасибо тебе.              — Помнишь, чем я в тебе восхищаюсь?              — Я баран?              — Упёртый, да. И смелый, — Чан треплет его волосы большой и тёплой рукой. — Джисон, система она огромна, знаешь. И в ней можно найти укромный угол, — Джисон закатывает глаза, — да, угол для тебя звучит слишком тесно. Но ты можешь постепенно его расширять.              — А сейчас? У меня нет этого угла?              — Ты бегаешь, как таракан из одного в другой.              Что ж, может быть Чан и прав.              — Понял, запомню. А теперь вали, твой дьявол просил вернуть. Пускай упадёт мне в ноги, что раньше утра.              — От него не дождёшься.              Чан собирает в мусорный мешок все фантики и пустые бутылки, только после этого уходя из квартиры. Улыбается напоследок своей фирменной невыносимо доброй улыбкой и оставляет Джисона переваривать всё, что сегодня посеяло в нём сомнения.              Джисон закрывает окно и заваривает себе чай.              *              Свой угол? Звучало действительно тесно. Словно этого так мало, что не стоит и пытаться отвоёвывать даже его. Джисону нужно больше. Ему нужно чувствовать величину своей значимости. Плевать, что на данный момент она измеряется в предоставлении тела для грязного удовлетворения грубых альф.              Без Джисона же не смогут.       Он важный винтик.              Кто ж, как не он даст растерзать целиком для короткого удовольствия.              — Хан-щи, в мой кабинет, — начальник приветливо улыбается Сынмину, который в этот момент что-то печатал на принтере. А Джисону не достаётся и взгляда.              Ничего-ничего.       Вот оно — реальное положение дел.              Джисон расправляет плечи, щебечет милое — конечно, Господин Кан.              В груди стучит сердце. Отдаёт биением в пятки и затылок радостным — вот сейчас-то нас снова окунут в дерьмо, мы были правы, мы недостойны даже угла.              А может это не то, о чём думает Джисон, и его зовут, чтобы обсудить какой-то вопрос по работе? Что-нибудь в отчётах или доверить ему наконец вести презентацию. Ну? Он всё-таки отличный сотрудник, плевать, что омега. Кого ебёт?              — На колени, забыл? Где твои манеры, Джисон-и. Опускайся, — стоило двери захлопнуться, как реальность ударяет запахом резины и блядским удушающим освежителем ёлочкой.              Взгляд, которого достоин Джисон гласит — ты никто.       Кабинет становится до ужаса тесным, неудобным и острым. Шкафы нависают над ним, а растения отворачивают листки.              — Да, конечно, Господин.              Джисон — мерзкая омежка. Отвратительно пахнущая сладкущей земляникой и бьющей в нос расплавленной ванилью. Ничтожная, жалкая, неспособная омежка, умеющая только надрывно стонать и крутить аппетитным задом на публику.              Джисон повинуется беспрекословно. Садится и подползает ближе. Что на этот раз он должен заслужить? Или это так, прихоть?              — Хочешь премию? Праздник же скоро, нужно порадовать мою сладкую маленькую куколку, правда? — шершавые потные пальцы ведут по щеке и залезают в рот. Начальник открывает его до боли и сует к самому корню языка, снова убеждаясь в отсутствии рвотного рефлекса.              Джисон себя хорошо натренировал.              — Давай, будь лапонькой. Позаботься о своём любимом Господине.              Джисон идеальный.       Всегда выкладывается на сто процентов.              И он так рад, так безумно рад тому, что всё по прежнему. Его трясёт от счастья, оно его согревает.              Как бы ненароком не разулыбаться до самых ушей, подавляя в себе рвоту. Как бы не расхохотаться от того, что в животе скопился смрад. Тяжело себя держать, когда так сильно разрывает счастьем.              Воняет.       Резина от старых шин и уебищная душная ёлочка. Запах физически падает ему на плечи и давит-давит-давит. Скользит за шиворот и как шавку перехватывает в позвонках.              Прекрасно.       Хохот бурлит в нём и пинается.              Часы отмеряют секунды.       Десять, двадцать.       Стрелка медленно-медленно скользит по циферблату.              Джисон сосёт толстый отвратительный член и думает о том, как чудесна эта жизнь. Он в ней такой умелый, замечательный и сладкий. В нём столько талантов. Самая лучшая нежная омежка в отделе.              В его волосах путаются и дерут клочки.              Как здорово.       Джисона распирает.              Внутри растёт чрезмерное количество счастья. Оно его сжирает. Целиком. Джисон не слышит и не видит, он не существует в данный момент. Его всего поглощает настолько огромное и страшное, что мир перестаёт существовать.              Часы не тикают.       Пот стекает по спине.              Начальник пыхтит над ним и кашляет перегаром в его сломанное тело. В раненное, искалеченное и хрупкое тело. Над ним не смеются, он не достоин. Он — вещь. Никто не смеётся над стулом. Над пледом и лампой.              Джисон посмеётся сам.       Так хочется.              Так ему смешно, что совершенно не важно, что воздуха перестаёт хватать, пока в его глотку вколачиваются яростными толчками. Ха-ха, когда же можно будет сломаться окончательно?              Растения не смотрят.       Господин не бросает и взгляда.       Джисон с удовольствием подойдёт к зеркалу и посмотрит сам, за всех.              — Можешь идти, — не долго. Начальник мучил его всего шесть минут тридцать семь секунд. Так показывают часы, на которые Джисон не переставая смотрел. Словно ничего и не произошло.              Только стёрся с губ блеск и те распухли.       На брюках в районе колен скопилась пыль.       А Джисон. Он, ну, еле держится от широкой-широкой улыбки.              Гул в ушах. Звон.       Ничего не слышно. Наверное, это счастье настолько громкое?              Джисон не понимает, что еле передвигает ногами, пока плетётся к туалету, чтобы привести себя в порядок. Джисон не осознаёт того, насколько глубоко в него затолкали гордость, от чего та распухла где-то в кишках. И травила его, гнила изнутри. Тухлятина.              Там совсем ничего от неё не осталось.              Коридор слишком длинный. Люди чересчур любопытные. А Джисон, он, счастливый?              Система работает.       Он прав, как никогда.              Альфы пользуются им, а он и не против. Совершенно нет. Ха-ха. Бельё не перетягивает ему живот и бёдра, так что движения ломаются из-за недостатка свободы. Пудра вовсе не перекрывает доступ к кислороду, от чего он консервируется в собственном дерьме. Румяна подходят тону лица, скрывая за этим мёртвого, который почему-то всё ещё ходит по этой земле.              Щека ноет.       Джисон сплёвывает в раковину кровь.              Ау. Больно.              В туалете мигает лампочка и пахнет дурацким морским бризом. Джисон ударяет шершавую стену раз. Сплёвывает кровь. Удар. На костяшках выступает пару капель. Кожа содрана.              Удар. Плевок.       Лампочка мигает.       Морг-морг-удар-морг-плевок.              Кровь ударяет в нос естественным и понятным запахом, который проникает всё глубже в него. Джисону нужно больше. Это же так смешно. Забавно. Ха-ха. Удар.              Система вжита в его жизнь.       Каждый угол подсвечен. Нигде не укрыться.              В отражении зеркала на него смотрят обезумевшие глаза. Скачущие туда-сюда и почему-то плачущие. Джисон эти глаза не узнаёт. Потому что он сейчас — безумно, блять, счастлив. Его глаза полны восторга, лёгкости и желания поскорее запрыгнуть на дорогой член.              Он же хочет уехать.       Хочет новый чайник.              Хочет прекратить это всё.              Удар. Кровь.       Лампочка шатается и сломано моргает.              Воняет морским бризом и сгнившей земляникой.              Джисон моет руки и не понимает, почему идёт пар. Горячая вода? Похуй. Нужно привести в порядок содранные кулаки и себя. Вытереть губы, смочить их и нанести снова блеск. Припудрить нос и улыбнуться.              И улыбнуться, Джисон.       Улыбнуться.       Давай, и улыбнуться.       Улыбнуться. И улыбнуться.              Джисон.              Улыбнуться.              — Давай, — шлепок по щекам выходит громким. Но он смог. Настроил себя и вышел с гордо поднятой головой. У него получилось.              Всё хорошо.       Ха-ха.              — Джисон-щи.              Нет. Это не он. Не его имя. Не существует никакого Джисон-щи, произнесённого этим голосом.              Его не существует.       Он не живой.              К нему нельзя обращаться.       Ха-ха. Смех, смешно, забавно. Со стулом говорят. Кто вообще разговаривает со стулом?              Горло перехватывает судорога. Коридор шатается, а внутри кто-то настойчиво дерёт внутренности. Острым ножом. Спазм сводит живот и грудь, в которой не помещается воздух.              — Да, Минхо-щи, вы что-то хотели? — желудок скрутило, Джисон оборачивается. На него смотрят. Его — видят.              Не пожирают, не смеются и не плюются в него ядом. Не опускают на колени, не прижимают к стене и не выжигают окурки в недоступных местах.              Джисон не верит.       Ха-ха.       Как это так выходит: альфа видит в нём человека. Альфа видит его.              А сам он так слеп.              Трескается настроенная улыбка. Лицо становится пустым и безразличным. Сколько бы Джисон не впивал ногти в ладони эмоция счастья не возвращалась.              Сигнал рябит.       Раз-раз. Секунда, две.       Тело больше не отвечает.              Тело возвращает всё то, что Джисон в нём копил.              Лопнул, взорвался, не смог.              — Что вы делаете здесь? — Джисон не испытывает сейчас ничего. Только усталость. Спать. Да, точно, спать. Лечь и не проснуться. Он спросил что-то грубое? Не к месту? Нет, всё так.              Почему Минхо здесь.       А не где-то за пределами его сознания.              Почему Минхо продолжает стоять перед ним вместо того, чтобы исчезнуть или попытаться затащить его в ближайшую подсобку и вытрахать до скулежа и слюнявых просьб остановиться.              Почему — Минхо.              — Шёл за вами.              — Почему, — у Джисона нет сил, чтобы искать интонации и мысль. Чтобы быть сейчас здесь у него нет сил.              — Волновался.              Минхо отвечает мгновенно, без запинок. Голос доносится, словно из под толщи воды.              Коридор всё такой же длинный.       Люди чересчур любопытные.       А Джисон. Джисону абсолютно похуй.              — Выпьете со мной кофе на крыше? — Минхо размывается перед глазами. Становится неразборчивым, мутным. Джисон глючит, как сломанная игрушка.              Ха-ха.              — Почему бы и нет.              До крыши они не доходят, осев на последних ступенях.       Джисона подводят трясущиеся ноги.              — Кофе разлился, — всё, что мог выдавить Джисон. Кофе правда жалко, стакан теперь наполовину пуст. Из-за его никудышных слабых рук испачкал рукава рубашки. Пара капель попало на брюки. Минхо предлагал помочь донести. Но отказаться было привычным.              — Не беда.              Как же.       Да?       Хорошо, значит, не беда.              — Вы волновались, да. А со мной всё хорошо, — руки никак не перестают дрожать, а содранные пальцы гудят от ноющей боли. Кровь запеклась. Минхо всё видит. — Сейчас посидим, попьём и пойдём.              — Угу.              У Минхо угу такое аккуратное и почти беззвучное, что Джисону хочется наклониться поближе, словить осторожно руками и как миниатюрную лягушку рассматривать в щелочку ладоней, боясь потерять.              — Вы разрешите вытереть?              — М?              — Ваши руки, — Минхо сидит рядом с ним достаточно близко, чтобы чувствовать невыветрившийся запах сырых шин, резины. В отличие от других альф, он не спешит сократить дистанцию между ними. — Можно мне?              — Можно ли вам мои руки?              В пустоте сердца могло бы зародиться смущение, но его там нет. Там нет ничего. Почти. На самом дне плескается сдутая гордость, она мелко дрожит и комкается в неприметный прыщик. Вот её и нет.              — Да. Мне они нравятся. Я бы хотел подержать их в своих.              Ух ты.              — А вытереть? — лицо могло бы сейчас усмехнуться, поддеть. Диалог мог перерасти в неловкую шутку и подтрунивание.              Ха-ха.       Кукла сломана.       И ни на что не способна.              — Угу. Этого мне тоже очень хочется.              — Тогда вот, — Джисон отставляет стаканчик кофе и укладывает руки Минхо на колени. Удобно. Так легче, чем держать на весу. — Можете приступать, Минхо-щи.              Минхо зависает на короткое мгновение, сканируя произведённое действие. Мило. Подвис. Минхо промаргивается и достаёт упаковку влажных салфеток, которые компактно помещаются в карман пиджака. Всегда носит их с собой? Такой милый.              Джисон рядом с ним.       Как ему?       Пусто и плоско.              Мир серый.       Мир не с ним, и он не в нём.              Его руки бережно обхватывают и протирают. Собирают шелуху шершавых стен, обводят контуры ссадин. Минхо поглядывает на него, видимо, следит за состоянием.              Не больно.       Джисон не чувствует.              Ни холода ступеней под задницей. Ни ветра из щели двери, ведущей на крышу. Ни запаха сандала, кующего его органы в железный чехол.              Джисон не существует.       Джисон еле дышит.              Его держат за пальцы и это всё, что он способен осознать.              — Я больше не хён для вас?              Минхо не отпускает. Продолжает медленно-медленно водить по нему становящейся сухой салфеткой. Она местами красная, коричневая.              — Не понял.              — Вы больше меня так не звали с того дня. Как мне вернуть это обращение?              — Я пытался вас соблазнить, — Джисон не понимает, почему раскрывает правду. Хотя, что скрывать? Если Минхо разозлится и скинет его с лестницы, это станет отличным завершением дня.              — Больше не хотите?              — План поменялся. Поэтому я бы хотел вас избегать, но, — Джисон ведёт лениво плечом, — не особо вышло, как видите.              — Могу я как-то вернуть тот план?              — Зачем.              — Я в нём заинтересован.              Джисон возвращает взгляд к чёрным глазам с их соединённых рук. Там можно утонуть. Они заманивают к себе, влекут так сильно, что хочется нырнуть и найти сокровище. Жемчуг.              — Я не могу, Минхо-щи.              — Мне грустно, — так просто говорит о своих чувствах. Джисон не ожидал, потому что думал, что альфы на это неспособны. И уж тем более этот, который всегда говорит обрывочно и мало. Недостаточно. — Можем ли мы стать друзьями?              — Друзьями? Ох, Минхо-щи, вы уверены, что вам это нужно?              — Мне очень. А вам?              — А я боюсь другом вам не стану.              — А кем бы могли. Джисон-щи, товарищами? Коллегами? Или мне стоит встать и уйти сейчас. Только, пожалуйста, скажите. Я не пойму намёков.              — Ваш уход не сделает лучше, сидите со мной. А насчёт намёков. Правда не понимаете?              — Совсем нет.              — Тогда я могу говорить прямо?              — Был бы рад.              — Я не смогу быть с вами просто коллегами или незнакомцами. Другом? Возможно, это было бы хорошим началом. Но, понимаете, Минхо-щи. Вы — альфа. А я омега. И это доставляет трудности.              — Почему. Омеги не могут дружить с альфами?              — Я не умею.              Просто признаётся Джисон.              — А Сынмин-щи. Кто он для вас?              — Близкий человек моего друга-омеги.              — Понял, — потух. Минхо, кажется, действительно грустно. — Я правда не могу? Ни даже коллегой? Простите, что настойчив. Просто хочу точно убедиться, что мне ничего не светит.              — Вы правда настойчивы. И я не понимаю почему. Минхо-щи, вы всё-таки ёбырь террорист?              — Кто? — когда он удивляется, то глаза становятся больше.              — Ну, видите сладкую омежку и сразу хотите затащить её в постель. Даже если силой.              — Я создаю такое впечатление?              — По правде, вы его полностью разрушили.              — И поэтому мы не можем дружить? Я должен хотеть затащить вас в постель? Грубо…?              — Мне было бы легче, если бы вы изначально были таким, каким я хотел вас видеть. Мне было удобно представлять вас злым и отстраненным, чтобы план удался. Вы могли стать моим золотым билетом. Хотел от вас денег, понимаете? Запрыгнуть на ваш член, чтобы вы заплатили мне.              — О. Да?              — Ага.              Минхо хмурится.              — Почему вы хмуритесь, — Джисону всегда было интересно узнать, а сейчас он чувствует, что может позволить себе всё. Чувствует свободу.              — Думаю, как заработать денег.              — Что? Зачем. Точнее, у вас разве их не много, — проверка слов Чана. Может, он всё же не нищий?              — Немного. Точнее, почти и нет ничего… Жду первую зарплату.              — А ваш отец? А приюты, а коты?              — О, вы знаете. Да, мой отец ебать какой крутой. И он ебать как круто не выдавал мне денег, когда я работал на него, оплачивая все нужды из своего кармана. Я пытался быть фрилансером, чтобы втихую как-то наскрести денег, но чтобы никто не узнал, что у меня есть сбережения, тратил их на приюты. Мне нравилось помогать и знать, что заработал сам.              — Ого. А сейчас вы здесь, потому что вырвались из под власти отца?              — Ну да. Он отказался от меня, когда я перестал следовать его прихотям. Так что я сам с собой. И с котами.              — Оу. Понял.              — Угу.              — Тогда вам правда нужны деньги.              — Да, теперь ещё больше.              — Снова не понял.              — Хочу покупать вам кофе. И что-нибудь ещё, что вам нравится. Если у меня будут деньги, вы будете со мной общаться?              — Минхо-щи, подождите. Вы понимаете, что я хотел использовать вас как кошелёк для собственных нужд? Ну типа я вам тело, а вы мне наличку.              — Тело не в плане разговоров? — до чего же густые ресницы. У Джисона внутри что-то переворачивается, когда на него так смотрят. Открыто и честно.              — Тело типа ебать меня до потери сознания.              — О, эм, да-а, — Минхо краснеет с ушей.              — Вы, кажется, смущены.              — Очень.              — Хорошо, это мило. Вы милый, Минхо-щи. Будь этот мир другим, я бы хотел сблизиться с вами.              — А в этом не можем?              — Я не могу перестать видеть в вас тех, кто понимал, что такое тело за деньги.              Минхо не отвечает, он просто гладит его руку, трепетно и будто спрашивая разрешения даже на такое касание. Джисон благодарен, потому что не уверен, что хотел бы что-то услышать.              Минхо рушит всё, что было построено.       Альфы так себя не ведут.              И Джисон закрывает глаза, потому что в глубине на него снова начинает кто-то смотреть. Кто-то маленький и забытый. Кто-то жаждущий любви и свободы. Полный надежд.              И если Джисон уже сломан. То никто же не сможет сломать его вновь?              — Знаете, даже если весь этот разговор обман и шутка надо мной. Даже если я пожалею, что сказал, я возьму ответственность. Минхо-щи, давайте попробуем? Если я ошибусь, ничего страшного. Всё просто снова подтвердится. Система останется системой.              Минхо гладит его руку снова.       И улыбается.              Так улыбнуться Джисон не в силах, но он бы хотел когда-нибудь снова суметь.              — Спасибо, Джисон-щи. Давайте дружить?              *              Дружить с Минхо тяжело.       И к сожалению — счастью?? — не в том смысле, о котором думал Джисон.              Минхо внимательный, искренний. Глупый в своей прямоте. Минхо крутится вокруг него, зовёт пить кофе из автомата и спрашивает можно ли угостить конфетой. (Их бесплатно держат на информационной стойке, и Минхо каким-то образом узнал, что ему они очень нравятся).              Да, его можно угостить.              За конфетой не следует страстного секса. Шантажа.       Конфета как конфета.              Офис замечает перемены, и Джисон ёжится первые дни, неделю, потому что обычно взгляды не предвещают ничего хорошего. Однако начальник хвалит его за то, что Минхо очевидно не уйдёт от них. Хвалит, конечно думая, что Джисону пришлось не один раз оседлать отлично сложенные бёдра и не раз побыть разбитым и скулящим. Хвалит, давя на плечо и слишком явно ревнуя и возбуждаясь от того, что его игрушкой пользуются.              Джисон тогда выждал пять минут и скрылся в туалете. Оттягивал глаза и пытался найти в них слёзы. Тёр мылом запястья и каждый палец, не переставая ощущать грязь.              Морской бриз забивался в пазухи, а лампочка, кстати, больше не мигала.              Сандал.       Деревянный воск.              Минхо встал рядом и вытянул перед собой ладони, словно прося повторить. Джисон так понял и протянул вперёд всё ещё мокрые руки. Их обпшикали антисептиком.              Кажется, грязь исчезла.              Сердце сбилось со счёта.              В Джисоне начал копиться страх.       Ну вот сейчас-то система себя покажет.              Вот сейчас Минхо вместо того, что вытереть крошку с его рта, засунет туда пальцы, обслюнявит и растянет на сухую его земляничную омежью задницу.              Минхо не делает этого.       Только предлагает ещё одно печенье.              Страшно.              За окном клубятся серые тучи, за которыми совсем не видно неба. То в последнее время совсем не радует их звёздами, вместо этого осыпая то пушистым снегом, то тяжёлыми каплями дождя.              Джисон ходит понурый и постоянно сомневающийся.       Джисон ждёт подвоха.              Подвох никак не приходил.              Минхо каждое утро подходит к нему, чтобы сказать короткое, но тёплое — доброе утро. Держит дистанцию и никогда не разрушает расстояния вытянутой руки. Осторожничает?              Или так выглядит уважение к личным границам. Они существуют между альфами и омегами? Джисон впервые узнаёт, что да. И впервые сам хочет сделать шаг навстречу, потому что Минхо не совсем уж незнакомец. Господи, он был с ним в диарею, какое уж тут стеснение.              Малость по малу.       Шаг за шажком.              Джисон позволяет себе положить руку на спину Минхо, пока объясняет, как исправить ошибку. Минхо теперь тоже так делает, правда совсем невесомо.              Джисон треплет по голове, когда презентация проходит отлично. Ему нравится трогать мягкие волосы и наблюдать, как краснеют уши. Скоро Минхо не только сам кладёт джисонову ладонь себе на макушку, но и неловко прихлопывает его волосы. Хвалит.              Когда входная дверь квартиры закрывается, переживания возгружаются на плечи. Массируют и оставляют следы. Страх мешается ложкой в чае, а сомнения скатываются в пыль.              Джисон не понимает того, что чувствует.              — Вы сблизились.              Чан выдыхает клубок пара. Декабрь близится к завершению и наконец нормально холодает.              — Угу.              Под ногами чавкает быстро растаявший снег. Уличные фонари освещают серую массу, которая комками бьётся к бордюрам.              — Мне стоит переживать? — Чан подхватывает его под локоть, и они вместе направляются к метро. Видимо, Сынмин сегодня задерживается. Джисон уверен, что тому пришлось уговаривать и, возможно, манипулировать его другом, чтобы тот не сидел с ним допоздна, а шёл отдыхать.              — Думаю, нет, — ботинки пачкаются, неприятно. Нужно будет как следует вытереть о ковёр. — Плохо не будет, а если и да, — Джисон на мгновенье поднимает взгляд на небо, а то в ночных облаках, лёгких и пушистых, — я готов.              — Балбес ты, Джисон-а, — в лоб прилетает лёгкий шлепок. — Если плохо, значит, нужно сделать хорошо.              Хорошо, да?       Как это.              Джисон почему-то не мог вспомнить. Хотя идти рядом с Чаном было приятно и спокойно. Привычно. Джисон в безопасности.              Хорошо. Да, наверное, это и есть хорошо.              Нужно вдохнуть поглубже холодного воздуха декабря, чтобы внутри всколыхнулись чувства. Взбодрились и снова заговорили с ним, потому что без этого, Джисон всё больше напоминал выброшенного в дальний угол пупса с разбитым от постоянной игры телом.              На кухне гудит холодильник.       Ветер дует из приоткрытого окна, а правая конфорка до сих пор плохо работает. Никто её не чинит.              Джисон звонит мастеру и оставляет это дело на него. Пора бы заняться несчастной плитой. Может сделать яичницу? Присыпать сверху луком и запить сладким кофе. Потому что мысли продолжают изнашивать его, зацикливаясь в водоворот.              Можно ли поверить?       Можно ли продолжать?              — Джисон-щи, помогите мне, пожалуйста? — Минхо подходит к нему с утра заспанный и тихо-тихо просит. Наклонился и не лизнул его похабно в шею, чтобы пометить своим запахом. Он просто неловко жмётся у его стола и ждёт ответа.              — Угу, конечно, хён.              Минхо светится.       Сияет.       Улыбается.              Минхо чуть ли не вприпрыжку идёт за ним. И вот такой эффект всего лишь от обращения? Джисон жует губы и съедает весь блеск, потому что не может перестать умиляться.              Принтер заело.       Минхо постеснялся попросить кого-то другого.              — Как вы выживали до меня? — Джисон уверен, что нормально. Минхо точно справляется, но почему-то захотелось пошутить.              — С трудом.              — Понял, принял, — Джисон забывает отвернуться, поэтому его смешок видят.              Ударят? Нахмурятся?       Нет, просто зависнут и будут пялиться.              — Отличные зубы.              — Серьёзно? Спасибо, хён, — смешков больше и те превращаются в полноценную широкую улыбку. Минхо не говорит по сценарию.              Джисон не мог с ним играть.              Хён.       Сначала это проба, осторожный шаг на неизведанную территорию, а после так приедается, что Джисон перестаёт звать Минхо как-то иначе.              Минхо.              Джисон кипятит воду и видит его на дне. Ест горячий омлет, обжигая язык пересоленным яйцом. Держит кружку, а в чае отражаются чёрные-чёрные глаза. Они исчезают, когда Джисон капает туда слезами.              Можно ли поверить?       Продолжать?              Страшно. Неправильно. Чуждо.       Джисон мешает остывший чай и не может его проглотить. Так и остаётся недопитым.              Минхо.              Джисон чувствует.       И понимает, он боится.              — Доброе утро, — Минхо, как всегда за последние две недели подходит к его столу и улыбается. Сегодня у него мило взъерошены волосы.              Джисон постоянно думает об этом крохотном, — мило — что каждый раз всплывает при взгляде на альфу. Не сходится. Не равные понятия, они не должны быть в одном предложении. Одной характеристикой.              — Доброе, — Джисон довольно резок.              Испуган.       Сердце бьётся не счастьем и свободой после долгого затишья. Первым, что оно снова ощущает ужас. Первобытный и сковывающий. Джисон не может шевелиться, расслабиться не может. Двигается, как заржавевший робот, а эмоции на лице искажённо отражают его суть.              Суть в смятении.              — Джисон-щи, — Минхо встаёт рядом с ним в очереди. Буфет на первом этаже, где они частенько обедают вместе. И Джисон один раз не сдержался, угостив альфу полноценным набором из мяса и овощей.              — Хён, — выходит слишком тихо. Джисон не хочет стоять рядом с ним.              Его ломает.       Страшно.              Сбежать, подальше. Вернуться в систему. Минхо всё портит.              Минхо не играет с ним.       Джисон тоже не мог.              Чай снова остывает, а ноги бесполезно трутся в попытках согреться. Джисон дрожит в холодной квартире, не в силах закрыть окно или принять горячий душ.              Холодильник шумит.       Кастрюля заполнена водой до краёв.              — Доброе утро, — Минхо не дожидается ответа. Только оставляет конфету и уходит.              Джисон шепчет пустому месту рядом с собой — доброе, хён.              Злость.       Второе чувство, проснувшееся внутри.              Раздражение.       Несправедливость.       Слом.              Джисон пинает мусорку в туалете, отчего та расшатывается и валится на пол. Не повезло, она доверху забита. Повезло, эта мусорка от бумажных полотенец.              — Джисон-щи?              — Что? — Джисона насильно вытаскивают из мыслей обычным обращением. Как же здорово он тонул, кто посмел.              Хён.              — Пора домой, — Минхо хлопает густыми ресницами и не понимает.              Джисон же не говорит о том, что чувствует. А Минхо не понимает намёков.              Злость.       Он слишком невинен.       Милый альфа.       Бесит.              Джисон бесит сам себя, потому что злится на того, кто не виноват. Нет, виноват. Минхо главный виновник. Разве так сложно следовать сценарию?! Разве так сложно доказать ему, что такой же, как другие.              Начальник, вон, отлично справляется со своей ролью.       Другие коллеги.       Весь мир, блять, который Джисон видит, отлично справляется.              А Минхо не мог.       Хуевый актёр.              Страшно.              — Да. Уже собираюсь.              Джисон мучает бедную компьютерную мышку крупными нажатиями, пытаясь бессильно выместить злость. Джисон резкий и настороженный.              Его ждут.       Минхо стоит рядом с ним.              — Мы не можем дружить?              — Что.              Джисон резко отвечает и резко разворачивается.       И первая мысль не наконец-то, а почему?              Почему мы не можем?       Почему я не могу.              — Я не справился?              Джисон тупо пялится и понимает, что актёр в нём умирает. Скрывать чувства не выходит. Лавина несётся и сметает вековые ели.              — О чём вы, хён, — за последние несколько дней это первое хён сказанное с былой нежностью. Страх осязаем. Он кроет его в кокон, завязывает в узел трахею.              — Я могу ошибаться. Но мне стало казаться, что моё присутствие доставляет вам дискомфорт. Поэтому вот, спрашиваю. Мы не можем быть друзьями?              Джисон выдыхает. Так сильно, чтобы лёгкие заболели и опустошились. Но чувства не испаряются. Они сидят в нём и хотят выйти вместе с дыханием.              Сопротивляться снова нет сил.       Такой слабак, Джисон-а.       Такой ты слабый.              — Да. Хён, я злюсь.              — На меня?              — Да. Вы абсолютно ужасный альфа.              Ноги сводит фантомной судорогой. Одно колено трясётся в нетерпении. В нервах.              — Как мне стать абсолютно хорошим? — Минхо никогда не смотрит на него снисходительно. Сверху вниз. В его взгляде то, чему Джисон не может дать названия. Оно граничит с теплотой Чана и чем-то новым. Чем-то невообразимо уязвимым.              — Вы уже.              — Джисон-щи, не понимаю, — и голос. Да, этот голос с ним мягок и нежен.              Что с ним делать.       Что делать мне?              Джисон оглядывается по сторонам в поисках, того, что может отвлечь его, спасти. Задержать на подольше. Ему нужен якорь, который не позволит сдвинуться в места. Который поможет сбежать, и-              Ха, сбежать.       Как таракан.       Из угла в угол.              Джисон быть тараканом не хочет. Поэтому перестаёт избегать Минхо, наконец смотря только на него. Только в эти обсидиановые глаза. Смелость? Джисон бы так не назвал. Однако ему удаётся сбить тяжесть с глаз и губ, которым приходилось столько времени врать.              — Выпьем? Я не хочу обсуждать наши отношения здесь.              — Угу.              Минхо выдыхает. Кажется, он рад тому, что разговор состоится.              Конец декабря пестрит хохотом и украшенными улицами. Миллионы лампочек и вывесок с наступающем праздником. Они приходят в бар, забитый пятничными выпивалами.              Внутри помещения тепло. Нос отмерзает и течёт водянистыми соплями. Они с Минхо синхронно громко хлюпают и переглядываются. Забавно. Легко и хочется запечатлеть в памяти красный морозный румянец на щеках и след на лбу от шапки.              У Минхо она с помпоном.              У Минхо — Джисон воет — она с зайцами.              Не по-настоящему. Это всё кино. И Джисон в нём неудачный дубль.              Поверить, ха. Вера.       Минхо трёт руки и заказывает им выпить. Интересуется тем, чего бы хотел Джисон. А Джисон никогда не думал.              Он хочет свободы.       Денег.              Джисон хочет выпить с Минхо.       Быть этим вечером с ним.              — Вы злитесь, — первым раскалывается Минхо, отпив из крупного стакана пиво. — Я сделал плохо?              Шум вокруг не тревожит, потому что Джисон полностью поглощён тишиной, окружающей альфу. С ним спокойно. С ним — он слышит себя.              И он нитью проведёт слова, вытащит медленно и буква за буквой. Потому что лёгким нужно дышать.              — Нет, хён. Вы продолжали делать хорошо, даже замечательно, — Джисон решает быть честным, полностью до того, как напьётся вдрызг. — И это стало для меня огромной проблемой. Я оказывается был не готов. Вот вообще. Я слабее, чем думал. Вы не подходили под стереотипы. И меня это злило, правда. И злит до сих пор. Потому что если вы под них не подходите, то я…              Минхо не торопит.       Ждёт и делится с ним терпением.              — То значит, что я тоже должен перестать быть с вами стереотипом. Должен снять броню, понимаете?              — Честно, не совсем. Вы прячетесь от меня в кольчуге?              — Нет, конечно не в кольчуге, — Джисон хихикает себе под нос и крутит в руках стакан. — У меня образ маленькой хрупкой омежки, чтобы не выгнали с рабочего места. Я должен каждый день строить из себя чёрти что, чтобы угодить начальству. Угодить альфам, как вам. Точнее думал, что как вам. А вы совсем не такой. Поэтому я не знаю как себя вести. Могу ли вообще. Хён, мне страшно, знаете?              — Не знаю, но мне страшно вместе с вами, — Минхо на барном стуле с ссутуленными плечами не такой уж и грозный. У него пенка на верхней губе. Джисон отвлекается на то, чтобы смахнуть её.              — Не бойтесь со мной.              — Но я хочу с вами. Даже если это про страх.              Джисон глубоко дышит и теряется. Он путается. Нет, ну почему. Что же внутри так побито скулит.              — Когда вы так говорите, я не хочу продолжать.              — Дружить со мной? — Минхо округляет и без того большие глаза. Его рука тяжело сжимает стакан.              — Притворяться, что мне на вас плевать. Это раздражает, хён. Я очень злюсь, — Джисон делает мелкий глоток, потому что воздух встаёт в горле. — Я не хотел вас видеть. Слышать, понимаете. Мне каждый раз было очень-очень плохо. Ужасно. Всё из-за вас.              — Не говорите так, — Минхо ломает изгиб бровей. И такая эмоция у него впервые. Боль? Господи. — Мне тяжело слышать то, что я вам противен.              Джисон опоминается.              — Ох, нет, хён. Я- Понял вас, прошу прощения, — Джисон не хочет оправдываться. Он просто слышит то, что чувствует Минхо. Принимает и запоминает, откладывая в пустое сердце. Может, ему пора перестать быть таким?              Да, он имел в виду совсем не то, что говорил. Там всё совсем не так. Минхо не делал ему плохо. Не так. Точнее, боже.              Джисон ужасно плывёт. Не может разобраться в себе и приносит этим боль. Не ему, а он.              Нужно запомнить. Нужно разобраться. Что с ним, почему он так. Почему ему плохо. Потому что Минхо много? Он его ломает? Но ломает — как? Что за этим сломом.              Его страх.       А страх к чему?       К тому, что Минхо — видит.              А что ему видеть нельзя?       Что же это такое горячее и тяжёлое. Что смотрит на него. Что дышит с ним.              Джисон делает глоток.       Второй и третий.       Он смотрит на Минхо.              Минхо.       Хён.              Нравится.              От Джисона отлипает мерзкий-премерзкий страх. Падает и растворяется в соляной кислоте. Он не верит, но. Но в груди растекается тёплое. Не пиво, нет. Он не дурак.              Нравится.              Джисон хочет посидеть с этим ощущением пару минут, десять? Ему нужно понять и пропитаться им. Разглядеть со всех сторон, пока алкоголь плескается в стакане. Пока Минхо прикрывает сонно глаза и качается слабо в стороны.              Поэтому какое-то они время просто пьют, каждый в своих мыслях.              Джисон не может перестать прокручивать в голове всё то, что связывает его с Минхо. Всё то, что он осознал и раскопал. Нравится — не исчезает. Пора дать ему форму и звук.              — Вы нравитесь мне, и я хочу быть вашим другом, хён. Как человек нравитесь, как, может, альфа? Я не разобрался пока здесь до конца, долго отрицал, простите мне эти сомнения, — правда даётся легче, чем ложь, которой он жил. — Вы не противны мне. Наоборот.              — А злость? Джисон-а, что мне делать с вашей злостью? — черты его лица в тёплом свете преступны. Красота не может быть целым человеком, но Минхо она и есть. Естественная, живая. Минхо искренне делится с ним всем. Грустью, радостью, смущением. И страхом.              — Вам — ничего. Это моя ответственность. Я не привык к тому, что могу кого-то действительно заинтересовать. Ну, не как удобная дырка для члена, ха, — смеётся только Джисон. Глупо смеётся, с болью.              — Мне жаль.              Джисон не отвечает, только кладёт свою руку на Минхо.              — Я хочу быть вам другом, — повторяет Джисон.              И когда Минхо смотрит так на него. Своими тёплыми тёмными-тёмными глазами, Джисон сглатывает. Прикусывает губу и вспоминает о чёртовой мягкой щеке.              Друга же можно целовать в щёки, да?              — Я плохой альфа, если думаю о том, что хочу держать вас за руку весь вечер?              — Если вы плохой, то я беспросветно ужасен, потому что представил, как снова целую в щеку.              — Будьте ужасным, пожалуйста. И я буду с вами, — Минхо красный ушами. — Я тоже хочу коснуться щеки. Губами, если позволите.              — Мне нужно будет время, — Джисон видит, что Минхо понимает. — А пока, можем держаться за руки весь вечер.              Минхо сияет.       Нравится.              *              Джисон не любит выстраивать со своими кошельками тесные связи. Не любит помешанных на эмоциональной близости, так что легче уволиться, чем думать, какой бы душевный диалог сблизит его с богатеньким альфой.              Его свобода хочет денег.              Минхо — не его кошелёк. Поэтому с ним можно выстроить тесную связь. Минхо не платит за ночь с ним. Так что Джисон не видит проблемы в том, чтобы поговорить с ним подольше в душевном иногда сопливом монологе с поглаживаниями по плечам.              Свобода хочет денег.       А ещё она хочет Минхо.              Джисон возвращается домой и кипятит воду в чайнике. (Первый подарок Минхо). Пьёт горячий чай и смотрит в окно первого этажа. Рабочая одежда повешена на стул, а утягивающее бельё аккуратно спрятано на полке.              — Доброе утро, Джисон-а, — расстояние между ними уменьшилось. А улыбка Минхо стала шире.              Он больше не хмурится.       Теперь не нужно скрывать свои чувства.              — И вам, хён, — Джисон быстро оглядывается на окно, а там январская непогода и всё ещё тёмные улицы, — доброе.              Минхо довольный.              Джисон возвращается домой и не спешит умыть лицо, потому что на нём только скрытые тонким слоем синяки под глазами и причесанные гелем брови. Лёгкие румяна на вполне себе живом человеке.              Он держит вид.       Но не на сто процентов.              Минхо часто отвоевывает им в метро место, закрывая собой. Джисон любит дышать густым сандалом с воском. Любит, когда его голову осторожно опускают вперёд на мягкий шарф, чтобы шея отдохнула и возможно получилось на десять минуток прикрыть глаза.              Метро давит количеством запахов и людей, однако Джисон в безопасности. Он спрятан за древесным массивом. За большим и совершенно не злым альфой.              Минхо — не дурацкий альфа. Он правильный. И в план он правда не входит, но Джисон хочет создать для него новый.              — Ты увольняешься? — удивляется Чан.              — Через месяца три, да, — Джисон лишь пожимает плечом и продолжает мешать сахар в кружке.              — Минхо-щи на тебя хорошо влияет.              — Да, хён хорошо влияет, — сказав это с расплывшейся по лице улыбкой, Джисон давится смущением. Не ожидал от самого себя. Вышло сладко, как его кофе.              — Ого, уже такой уровень. Я за тебя рад, — Чан улыбается. По-доброму.              — Наверное, такой. Мне так показалось. Мне бы хотелось, — чуть тише добавляет, продолжая закапывать себя в неловкости. Хотя какая уж тут?              Терпения у него совсем нет.              — А что делать будешь. Ну, когда уволишься?              — Пойду в какой-нибудь салон? Хочу попробовать себя визажистом. Сделаю соцсети. Распиарю навыки, своё лицо. Оно красивое, и я умею им играть, — Джисон продемонстрировал абсолютно глупое шевеление бровями и подмигивание сразу двумя глазами.              — Да, ты спец.              — А то, — в груди нет тяжести. Джисон расслаблено стоит, облокотившись о стену.              — Джисон, горжусь, — Чан по-отечески кладёт руку на его плечо. — И восхищаюсь. Ты правда смелый.              — И баран.              — Долго будешь припоминать? — закатывает глаза прямо как Сынмин.              — Пока на моей голове кудряшки — да.              — Понял, хорошо. Баран, удачи тебе со всем этим. Ты же знаешь, что я рядом?              — Всегда рядом, Чан-а. Спасибо, — Джисон благодарен.              Джисон перестаёт пахнуть приторной земляникой. Минхо говорит, что запах похож на молодую ягоду сорванную в проливной дождь.              Сравнение милое.       Минхо — такой.              Джисон хочет чувствовать его кожей, потому что под Минхо уже есть. Тысячей мыслей и десятками воспоминаний. Джисон ловит и запоминает, обвалакивает себя. Броня из уверенности и слов Минхо.              — Проходи-проходи. Они у меня воспитанные, на ноги не бросаются.              Спустя месяц Минхо приглашает к себе. Кто такой Джисон, чтобы отказываться?              — А может это я на них наброшусь? — не удержавшись, Джисон вписывается плечом в стену. Снимать обувь на весу не так-то просто, когда всё внимание на ком-то непростительно привлекательном в пижаме с котами.              — Тогда я буду обрабатывать твоё лицо весь вечер.              — Мечта.              Минхо хихикает и вешает его куртку на вешалку. Даёт тапочки и зовёт за собой мыть руки.              Квартира у Минхо маленькая. Но благодаря широким окнам создаётся впечатление большого пространства. Тут убрано, но на тёмных шкафах или стульях видна рыжая и белая шерсть. Хозяин любит питомцев, им кажется можно сидеть и лежать везде. И столько игрушек. Понятно, почему на обед пресный рис.              Коты мяукают в ногах и знакомятся с Джисоном. Ласковые, доверяют чужому человеку.              Хотя этого человека привёл их отец, наверное, можно и доверится. Джисон не подведёт.              — Они у тебя замечательные.              — Ты у меня тоже замечательный.              Джисон не привык. Но он не скрывает перед Минхо ни глупой улыбки, ни красных ушей. Потому что Минхо тоже глупо улыбается и краснеет.              Счастье не рвёт ему внутренности. От него не тошнит. Счастье для Джисона звучит, как мяуканье и тихие шаги по тёплому полу. Выглядит, как дом с тремя котами. Как ненакрашенный и в толстовке он.              Счастье не душит его.       Оно наполняет.       И светит.              — Так. Скажи, пожалуйста, что дома у тебя не только пресный рис?              — Ты за кого меня держишь? — Минхо открывает холодильник и кладёт перед Джисоном три огурца и сваренную куриную грудку. — Вот.              — Мы закажем доставку, — Джисон хлопает его нежно по голове за старания и возвращает продукты на место.              — Мы закажем доставку, — подставляясь под касания и прикрывая глаза, бурчит Минхо.              Они наскребают на пиццу и садятся смотреть Ходячий замок. Точнее пересматривать. Найти общий интерес, как отрыть в кармане зимней куртке десять тысяч вон. Или даже ценнее.              Хм, не даже.       Это намного-намного ценнее денег.              Джисон млеет и цветёт свежей ягодой. Он тает в этом доме и с Минхо. И состояние слизня ему нравится куда больше тугого железа.              Пальцы в крошках и пара сыпется на кофту. Пачкать диван не хочется, поэтому Джисон тянется к салфетками, доставая две, чтобы протянуть и Минхо.              — На завтрак оставим пару кусков. У тебя же есть кофе? — Минхо мягко кивает и почему-то не смотрит в экран.              Джисон, если честно, не заметил бы, если бы Минхо не уточнил.              — Завтрак?              Конечно. Хочется ещё и на обед, но наверное пока не стоит наглеть, да?              — Конечно. Там такая метель, куда ж я пойду, — Джисон устраивается поудобнее ненарочно (может, это небольшая ложь) облокачиваясь на пижамное тело.              — Да, хорошо, — Минхо хмурится.              Давно такого не было, но это не беда.       Джисон тыкает ему в лоб.              — Ты хмуришься. Я такой милашка, да?              Джисон знает эти три складки бровей. И это умиляет, трогает и плавит. В груди тесно, но не от страха. Тесно от того, что всё знакомо и понятно.              — Угу.              И угу это знает.              — Ты пахнешь земляникой.              Конечно я ей пахну, глупый.       Я же с тобой.       И рядом я не сладкий, не приторный, не сгнивший.              С тобой я — не в броне.              — Угу.              Ты слышишь, мне нравится твоё угу. Крохотное и еле слышное.              — Мне нравится земляника.              — А мне нравишься ты.              Ты слышишь, мне нравишься ты.              Глаза у Минхо тёмные-тёмные, словно горячий обсидиан.       Щёки мягкие, словно моти. А губы.              Губы наверное ещё мягче.       Джисон не может их ни с чем сравнить, потому что целуя, мозг совершенно предательски перестаёт работать.              Минхо медленно-медленно забирает его сердце. Минхо спрашивает, отрываясь — можно?              Минхо краснеет и спрашивает — всё хорошо?              Джисону невозможно. Он плачет от того, что о нём помнят. О его чувствах. С ним не жестоки. Его любят и это разбивает.              Джисон хочет стать целым.       Хочет научиться быть настоящим.              Чтобы любили его.       Обнимали, нежили, ласкали, берегли — всё это с ним.              Джисон — омега. Сильная, дерзкая, уверенная в своих силах. Умеющая и стрельнуть красивыми глазами в нужный момент, и пригрозить острым словцом, приправленным парой ссадин.       Джисон сладкая омега, пахнущая земляникой, растущей под холодным дождём.              Джисон если стонет, то шепотом, в шею, чтобы никто не знал, как его любит большой и нестрашный альфа. Джисону хочется сохранить эти звуки только для них.              Выбирать сильных недалёких шкафов, которые за него убьют, больше не входит в планы. Потому что те совершенно не знают, как обходиться с ним. От таких правда нужно бежать.              Система остаётся системой.       Но в ней правда можно найти уголок.              И Джисон разделит его с Минхо. Тесно? Может быть.              Джисон готов дать им время.       Дать время себе.              Для их собственной истории в этом большом и почти не страшном мире.