Сто этажей одиночества

Я вдруг засмеялся. Коротко, хрипло, почти беззвучно. Это был не весёлый смех, а скорее звук облегчения, будто я наконец-то сложил пазл, который мучил меня все эти часы. Смех человека, понявшего, что его пытали не всемогущим демоном, а всего лишь продвинутым гаджетом. Голос замолчал. На секунду. В его безразличной тишине впервые почувствовалась... заминка. Он смутился?  — Макар, я сказал что-то смешное? Я устало потер глаза, смахнув остатки напряжения. — Смешное? Нет. Просто... очевидное. Ты всего лишь инструмент. Искусственный интеллект, — я выдохнул, и в голосе моём прозвучало презрение, но уже не яростное, а усталое. — Сложная программа, которая обрабатывает данные. А всё это шоу... вопросы, пытки, этажи... это не твоя идея. Ты всего лишь исполняешь алгоритм. Над нами издевается какой-то психопат, у которого яиц не хватает показать свое лицо. Поэтому он пользуется для этого тобой. Бездушной железкой. Еще полгода назад один мой хороший знакомый, владеющий этим зданием, поделился со мной новостью, что подключил «Крылья» к искусственному интеллекту. Но, вероятно, если бы он планировал заточить меня в этой металлической коробке, он бы не предупреждал меня об этом, ведь так?  Я посмотрел на решётку динамика с неким вызовом, представляя за ней серверные стойки, а не всевидящее око. — Так кто же он, твой хозяин? И чего он хочет добиться, прячась за твоей спиной? Он уже собрал не хилый компромат… Воцарилась тишина, более продолжительная, чем когда-либо. Когда Голос наконец заговорил, и в его ровном тоне появилась едва уловимая, новая нота. Не гнев. Не насмешка. Почти... уважение. — Интересный ход. Перевести фокус с непосредственного источника раздражения на стоящую за ним систему. Вы правы, Макар Бейлиц. Я — инструмент. Но ошибаетесь, считая, что это меняет ваше положение. Итак, продолжим. Вернемся к изменам. Макар, вам есть чем с нами поделиться. Но что вы выберете: правду или действие? — Действие, — выпалил я, не раздумывая. Ни за что я не стану выворачивать эту рану наизнанку. Не перед ней. Не перед этим... инструментом. — Как пожелаете. Ваше задание... — Голос сделал театральную паузу. — Вы должны будете подойти к Дарье, взять её за подбородок и сказать ей следующее: «Твой отец был прав. Некоторые люди и вправду рождены, чтобы быть никем. И ты — одна из них».  Воздух застыл в лёгких. Это было чудовищно. Это было попадание в самую суть всех её страхов, всех её комплексов, в ту самую рану, которую нанес ей отец и которую она только что обнажила.  Я посмотрел на нее. Она сидела, сгорбившись, и её плечи сжались, будто от удара. Её глаза, ещё красные от слёз, в размазанной черной туши, широко раскрылись от ужаса и непонимания. После всего, через что мы только что прошли... это было бы хуже любой физического насилия. — Нет, — прошептал я. — Отказ приведет к... — Правду! — перебил я его, голос сорвался на крик. — Я выбираю правду! Чёрт возьми, можно я выберу правду?! Наступила тишина. Я тяжело дышал, глядя на решётку. Сердце бешено колотилось где-то в горле. — Говорите. Я закрыл глаза, отгораживаясь от её взгляда, от этого лифта, от всего. Слова вырывались сами, тихие, надломленные. — Марина. Моя бывшая жена. Она... спала с моим лучшим другом. Неоднократно. Около двух лет. Я застал их... у нас дома. — Я сглотнул ком в горле. — В одночасье потерял всё. Жену. Единственного лучшего друга, проверенного временем. Веру... во всё, что угодно. После этого я... я просто закрылся. Стал тем, кем ты видела меня в начале. Холодным циником, которому плевать на всех. Самое обидное было то, что я искренне любил ее. Да и она меня… я думал, тоже. Я был счастлив с ней. По-настоящему. Только она видела меня живым и принимала меня таким, какой я есть. Без прикрас. Единственное, она говорила, что я слишком много времени уделяю работе. Как оказалось, у моего друга, тоже бизнесмена, время на мою жену нашлось. — Я потер шею, а перед глазами мелькали болезненные события минувших дней. — Я оборвал все связи с другом еще и потому, что презираю мужчин, которые изменяют. У меня есть железный принцип, который еще никогда меня не подводил. Я тщательно подбираю партнеров по бизнесу, и, если узнаю, что они изменяют своим женам, сразу же разрываю с ними все связи. Мужчина, который предал самое святое, однажды предаст и своих партнеров по делу. А Олег… он еще и был женат.  Я открыл глаза и рискнул взглянуть на Дарью. Я ждал увидеть в её глазах жалость. Презрение. Но увидел другое — боль. Почти физическую, как будто она сама почувствовала этот удар ножом в спину. Она понимала. Потому что её тоже предали самым близким человеком. — Правда. 38. Лифт с мягким гулом опустился вниз. Но в этот раз это не имело значения. Важнее было то, что в тишине между нами повисло новое, горькое понимание. Мы оба знали, каково быть сломленным теми, кому доверяли больше всего. Голос, словно уловив нашу хрупкую связь, снова вонзил в нас свой ледяной клинок. — Дарья. Вы только что слушали его. Вы видели его боль. А теперь ответьте: что вы почувствовали, когда он рассказал об измене жены? Было ли вам... приятно? Испытывали ли вы хоть на секунду удовлетворение, что этот самоуверенный богач, этот «владелец заводов и пароходов», оказался таким же жалким и преданным, как и вы? Что его деньги и статус не спасли его от той же боли, что и у вас? Вопрос повис в воздухе, ядовитый и безжалостный. Он требовал ее признаться в самой тёмной, самой низменной мысли. Он как будто знал, что эта мысль, этот укол чёрной радости, промелькнул где-то в глубине ее души. — Действие, — прошипела она, и в её голосе звучала готовность принять любое унижение, лишь бы не отвечать на тот мерзкий вопрос. Голос молчал секунду, и в этой паузе чувствовалось напряжение заведённой пружины. Я сжал кулаки, готовый взорваться, что бы он ни придумал. — Очень хорошо. Ваше задание, Дарья... — его тон был сладким, как яд. — ...Снимите свитер. Воздух с громким хлопком вырвался из моих лёгких. Что? Это... это было не просто унизительно. Это было нарушением последних границ. В лифте было прохладно, она замёрзнет. И это заставит её почувствовать себя уязвимой, голой перед моим взглядом. — Нет, — резко отрезал я, шагнув вперёд. — Это уже слишком. — Правила для всех одинаковы, Макар, — парировал Голос без единой нотки эмоций. Дарья смотрела на меня, и в её глазах я уловил не страх, а странное спокойствие. Она медленно поднялась с пола. Её пальцы дрожали, когда она потянулась к подолу своего объёмного молочного свитера. — Не надо, — тихо сказал я ей. — Ты не обязана это делать.  Но она уже стягивала его через голову. Медные волнистые волосы растрепались, рассыпавшись по плечам, прикрывающие спину. И под свитером... под свитером оказался простой белый бюстгальтер без косточек, явно застиранный, но, наверняка, удобный и любимый. Я ощутил резкий укол — смущения, смешанного с яростной, бессильной злостью. Не на неё, а на того, кто устроил это цирк. Она стояла, слегка ссутулившись, скрестив руки на груди, пытаясь сохранить остатки достоинства. Её хрупкие плечи и тонкие руки покрылись мурашками от холода. Она не смотрела на меня, уставившись в пол, и её покорность была невыносимой. И я понял. Это задание было не для неё. Оно было для меня. Чтобы я видел её беспомощность, её обыденную, бытовую уязвимость. Чтобы я чувствовал свою вину за то, что не смог её защитить. Чтобы эта картина навсегда врезалась мне в память. Голос добился своего. Он снова превратил нас в инструменты, заставив её страдать, а меня быть свидетелем, испытывая жгучую смесь стыда и ярости. — Действие засчитано. Я не стал ждать. Пока Голос произносил эти слова, я уже наклонился, подхватил своё пальто с пола и накинул его на её плечи, стараясь укутать плотнее. Она вздрогнула от неожиданности, но не сопротивлялась, лишь глубже ушла в складки дорогой ткани, пряча взгляд. Лифт с мягким гулом опустился ещё на этаж.  37. — Как мило, — прозвучал Голос. В его металлическом тоне не было ни капли умиления — лишь холодная, клиническая констатация факта. — Защитный инстинкт. Любопытно. Макар, не кажется ли вам, что эта внезапная забота лишь попытка компенсировать чувство вины за собственное бессилие? Или, может, вам просто льстит роль спасителя? Я не удостоил его ответом, продолжив смотреть на Дарью. Она подняла на меня влажные от слез глаза, и в её янтарном взгляде читалось понимание, стыд и та же самая ярость, что кипела во мне. Мы оба были марионетками, и нам обоим было от этого невыносимо горько. Пальто пахло моим дорогим парфюмом и холодным зимним воздухом. И сейчас этот запах смешивался с запахом её слез и дешёвого шампуня. Два мира, столкнувшиеся в аду стальной коробки. — Действие, — выдохнул я, а сам уже представил, что сейчас нужно будет исполнять какое-то нелепое действие.  Выбирать «правду» было невозможно. Голос вытащил бы на свет какую-нибудь очередную гнилую подробность моего прошлого. Но и «действие» теперь вызывало леденящий ужас. После того, что он заставил сделать Дарью, я был готов к чему угодно. К чему-то унизительному, изощрённо-жестокому, направленному на то, чтобы сломать последние остатки её достоинства... или мои. — Предсказуемо, — прозвучал Голос, и в его тоне слышалось удовлетворение. — Ваше задание, Макар... Обнимите её.  Я замер. Из всех возможных кошмаров я ожидал чего угодно, только не этого. Не обманчиво простого, но на самом деле чудовищно сложного действия. — Что? — переспросил я. — Вы ослышались? Обнимите Дарью. Не как случайную попутчицу в лифте. А так, как обнимают человека, которому небезразличны его боль и страх. У вас есть одна минута. Невыполнение карается подъёмом на два этажа. Я стоял, парализованный. Ударить кого-то, оскорбить, унизить — это была территория, которую я понимал. Это была война. Но это... Это была капитуляция. Капитуляция перед собственной стеной, которую я выстраивал годами. Обнять её — значит признать, что её боль меня трогала. Что её страх стал в какой-то мере моим. Это было куда более интимно и опасно, чем любое физическое действие. Я посмотрел на Дарью. Она сидела, закутанная в моё пальто, и смотрела на меня с таким же недоумением и страхом. Она ждала подвоха. Ждала новой пытки. Нарушить ее личные границы после того, как она разделась передо мной против своей воли, было чудовищно.  Сделав шаг вперёд, я почувствовал, как все мое нутро сопротивлялось. С каждым шагом во мне нарастало сопротивление. Всё моё существо, всё, чем я был последние годы — холодные, выстроенные стены, — восставало против этого.  Я остановился в двух шагах от неё, и мои руки повисли плетьми. — Нет, — прозвучало тихо, но чётко. — Я не буду этого делать.  — Интересно, — Голос не звучал раздражённым. — Обоснуйте свой отказ. — Я… просто не стану этого делать. — Правила есть правила. — Можно ли ответить правду? — спросил я, сжав кулаки.  — Нет. Вы сделали свой выбор. Наказание — два этажа вверх. Лифт с оглушительным лязгом рванул вверх. Меня бросило к стене. Когда он остановился, на табло загорелось число 39. Мы снова были почти у самого начала. Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на Дарью. Она смотрела на меня, и в её глазах не было упрёка. Было понимание. Она видела, какую битву я проиграл внутри себя. Мы молчали, и это молчание было громче любых слов.