Тайна Дельфины

Торги начались с той цифры, от которой у Педри перехватило дыхание, а у Дельфины свело скулы. Ведущий назвал стартовую цену — сумму, на которую можно было купить небольшую яхту или квартиру в центре Мадрида. И это была цена за реального человека. За право владеть этим телом и душой. — Сто пятьдесят тысяч от сеньора Лопеса! — провозгласил ведущий. — Сто пятьдесят тысяч! Кто больше? Первый номер поднял табличку, не раздумывая. — Двести от сеньора Гарсии! Второй перебил его, даже не дав ведущему закончить фразу. — Двести пятьдесят! Третий, сидевший в первом ряду, прибавил сразу десять процентов, будто речь шла не о живом человеке, а о партии редкого виски. — Триста тысяч! — выкрикнул он, и по залу прокатился одобрительный гул. — Триста пятьдесят! — раздалось с другой стороны. — Четыреста! Цены взлетали, как на аукционе Кристис — азартно, стремительно, безжалостно. Мужчины в дорогих костюмах, женщины в бриллиантах — все они забыли о приличиях, забыли о масках светской любезности, забыли о том, что на сцене не картина и не скульптура. На сцене был человек. — Пятьсот тысяч! — крикнул кто-то из глубины зала, и зал загудел. — Пятьсот пятьдесят, — спокойно произнёс седовласый мужчина в первом ряду, даже не глядя на ведущего. — Шестьсот! — не унимался первый. — Семьсот, — отрезал седовласый. — Восемьсот! Седовласый медленно повернул голову в сторону кричавшего, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом и поднял табличку. — Миллион, — сказал он, и в зале воцарилась тишина. Такая густая, что стало слышно, как потрескивают софиты. Но тишина длилась недолго. — Миллион двести! — Миллион пятьсот, — спокойно ответил седовласый. — Два миллиона! Седовласый даже не повернулся. Просто кивнул помощнику, и тот поднял табличку. — Три миллиона, — произнёс ведущий, в его голосе зазвучало неприкрытое восхищение. Первый мужчина замер, открыл рот, попытался что-то сказать, но только беззвучно зашевелил губами. Его жена, сидевшая рядом, дёрнула его за рукав и что-то прошипела на ухо. Он опустил взгляд и больше не поднимал табличку. — Три миллиона — раз! — провозгласил ведущий. — Три миллиона — два! Есть кто-то смелее? В зале молчали. — Три миллиона — три! Продано! Собачка на сцене, которая всё это время стояла на четвереньках, виляла задницей и облизывала губы, наконец подняла голову. Её глаза нашли седовласого в первом ряду. Она улыбнулась жуткой, кокетливой улыбкой, которая была частью её роли, — и медленно, грациозно сползла со сцены. Педри рядом дышал тяжело и часто. Его рука сжимала пальцы Дельфины так сильно, что они онемели. — Это безумие, — прошептал он. — Согласна, — так же тихо ответила она. Собачка на четвереньках пересекла зал. Люди расступались перед ней. Кто-то смотрел с отвращением, кто-то — с любопытством, кто-то — с неприкрытым возбуждением. — Какая прелесть, — услышала Дельфина женский голос слева. — Хочу нам такую же. — Дорого, — ответил её спутник. — Но, говорят, оно того стоит. — А вы посмотрите, как она двигается, — добавил кто-то сзади. — Настоящая английская сука. Породистая. Собачка доползла до кресла седовласого. Уткнулась носом в его туфли — начищенные до зеркального блеска, — лизнула их и замерла в позе полной покорности. Он погладил её по голове, как гладят пса, небрежно, даже не глядя. — Дамы и господа, — голос ведущего вновь разнёсся по залу. — Аукцион продолжается. Следующий лот, уверен, вызовет не меньше интереса. Софиты мигнули, перестраиваясь, и из-за кулис вышла следующая девушка. Она шла — нет, она выплывала на сцену походкой, от которой у любого мужчины перехватило бы дыхание. Высокая, стройная, с длинными ногами, с идеальными пропорциями — настоящая модель. На ней было красное кружевное бельё, высокие каблуки, и держалась она иначе. Её спина была прямой, плечи расправлены, подбородок приподнят — никакой покорности, никакой приниженности. Она улыбалась ослепительно и уверенно, будто знала, что сейчас происходит нечто грандиозное, а она — в центре этого события. Будто это был не аукцион, а её личный триумф. Иногда она останавливалась, поправляла волосы, кокетливо оглядывала зал; каждый её жест был отрепетирован до мелочей. Дельфина смотрела на неё, и внутри всё холодело. — Она выглядит так, будто ей это нравится, — прошептал Педри с недоумением. — Будто она сама этого хочет. — Возможно, так и есть, — так же тихо ответила Дельфина. — Но зачем? — он повернулся к ней. — Зачем кому-то добровольно становиться... этим? Торговать собой, как вещью? Позволять себя продавать на аукционе? Дельфина молчала несколько секунд, глядя на девушку, которая тем временем сделала круг по сцене, демонстрируя себя будущим покупателям. Стриптизёрша? Модель? Актриса? Может быть. А может, просто сломанный человек, который научился улыбаться, чтобы выжить. — Не знаю, — честно ответила она. — Может, она сама пришла. Может, её убедили. Может, пообещали золотые горы. Или угрожали. Или подсадили на наркотики. Или сломали настолько, что она уже не понимает, где реальность, а где игра. — А её не могли просто... похитить? — Могли, — кивнула Дельфина. — Могли украсть, привезти сюда, сломать, промыть мозги. Есть целые сети, которые этим занимаются. Вычисляют красивых девушек, без связей, без влиятельных родственников, — она запнулась, вспомнив Летицию. — Как раз этим и занимались на тех самых вечеринках. — А ты можешь отличить? — тихо спросил Педри. — Добровольную от похищенной? Дельфина посмотрела на девушку. Та улыбалась, кокетничала, играла бёдрами, закидывала ногу на ногу, кусала и облизывала губы, будто показывала товар лицом. — Нет, — призналась она. — Не всегда. Вероятно, если она не будет улыбаться — её накажут. Или убьют. Или продадут туда, где улыбаться придётся уже не за деньги, а за кусок хлеба. Гонсалес сглотнул. — А эта, как думаешь? — спросил он. Дельфина долго смотрела на девушку. Та как раз опустилась на колени, взяла в зубы бокал с шампанским, который протянул ей ведущий, и, запрокинув голову, выпила его залпом, не прикасаясь руками. Зал взорвался аплодисментами. Девушка улыбнулась, облизнула губы и послала кому-то в первом ряду воздушный поцелуй. — Не знаю, — ответила Дельфина. — Может, её украли в шестнадцать, а теперь она думает, что сама выбрала эту жизнь. Может, ей просто нужны были деньги. Может, она мечтала о славе, а оказалась здесь. Может, ей нравится. Мы никогда не узнаем. Цены взлетали снова, и девушка на сцене улыбалась, кланялась, благодарила каждого нового покупателя, будто они аплодировали не её телу, а её таланту. — Двести пятьдесят тысяч от сеньора Рамиреса! — Триста! — Триста двадцать! — Триста пятьдесят! Модель грациозно повернулась, демонстрируя длинные ноги, и послала очередной воздушный поцелуй в зал. Её улыбка была ослепительной. — Четыреста тысяч! Кто больше? — Неужели это правда того стоит? — тихо спросил Педри, наклоняясь к Дельфине. В его голосе звучало искреннее недоумение. — Продавать себя ради денег? Дельфина не отрывала взгляда от сцены, но ответила: — По сути, они те же ночные бабочки или эскортницы. Только антураж подороже. И клиенты побогаче. И цена повыше. — Это не лучше, — покачал он головой. — Вообще не лучше. Обычная проституция хотя бы не выставляется напоказ как цирковое представление. Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Неужели ты никогда не пользовался услугами таких девчонок? Педри поморщился, будто от зубной боли. — Ну... может, разок в лет шестнадцать, — признался он. — И то по глупости. Компания старших ребят, дурацкий мальчишник... Я тогда вообще не понимал, что делаю. А ты считаешь, что это нормально? — Конечно нет, — ответила она. — Но вот мужчины зачастую считают иначе. Это ведь тоже профессия, которая пользуется спросом. И твои друзья, кстати, в том числе. — Спасибо, конечно, за обобщение, — он усмехнулся. — Но я и без этого пользуюсь достаточным вниманием от женщин. Мне не нужно платить за это деньги. Она вздёрнула бровями, кивнула и отвернулась к сцене, давая понять, что разговор окончен. — Пока только ты меня отшиваешь, — добавил он. — Смотри, не заплачь, — бросила Дельфина через плечо. Парень усмехнулся, а тем временем торги продолжались: — Пятьсот тысяч! — провозгласил ведущий. — Пятьсот тысяч от сеньора Мендосы! — Шестьсот! — выкрикнул кто-то с правой стороны. — Шестьсот пятьдесят! — Семьсот! Модель на сцене опустилась на колени, провела руками по своим бёдрам, затем по груди. Зал загудел. Ставки посыпались с новой силой. — Восемьсот тысяч! — Девятьсот! — Миллион! — выкрикнул мужчина в первом ряду, и в зале воцарилась тишина. Модель замерла, глядя на него. Улыбка не сходила с её лица, но в глазах мелькнуло что-то — удовлетворение? Облегчение? Или, может быть, страх того, что ждёт впереди? — Миллион — раз! — ведущий поднял молоток. — Миллион — два! Миллион — три! Продано! Девушка поднялась с колен, поклонилась, как на настоящем концерте, и направилась к своему новому владельцу. Её походка была лёгкой, танцующей, будто она только что выиграла конкурс красоты, а не была продана с молотка. — Сколько их ещё будет? — спросил Педри. — Надеюсь, немного, — ответила Дельфина. Ведущий тем временем выдержал паузу, обводя зал торжествующим взглядом. Свет софитов снова изменился, став более мягким. Он поднёс микрофон к губам и произнёс: — А теперь, дамы и господа, мы представляем вам последний лот сегодняшнего вечера. Тот, ради которого многие из вас, я уверен, отложили свои самые щедрые предложения. Дельфина посмотрела на Педри. — Вот и ответ на твой вопрос. Занавес раздвинулся, и на сцену вывели девочку. Она была маленькой. Хрупкой. Лет тринадцати, может, чуть старше — Дельфина не могла сказать точно, потому что возраст в таких местах определялся не годами, а тем, сколько ужаса помещалось в глазах. А в её глазах ужаса было столько, что хватило бы на десятерых взрослых. На ней было белое платьице — нежное, воздушное, с кружевными рукавчиками и пышной юбкой. Такое надевают на первое причастие, на выпускной в начальной школе, на день рождения, когда ты ещё веришь в чудеса. Оно было совсем новым, без единой складки и смотрелось на ней чуждо, будто костюм, который надели для спектакля. Спектакля, из которого она никогда не вернётся домой. В руках она сжимала плюшевого мишку — старого, потрёпанного, с вылезшей местами шерстью. Одной лапкой мишка был пришит кривыми стежками, видно, второпях, детской рукой. Девочка прижимала его к груди, будто он был единственным, что могло её защитить. Игрушечный солдат в армии монстров. Она не улыбалась. Не кокетничала. Не играла. Она стояла, вжав голову в плечи, и её трясло — мелкой, неконтролируемой дрожью, которую невозможно было скрыть. Белые носочки на её ногах были идеально чистыми, а туфельки — начищены до блеска. Кто-то готовил её к этому дню. Кто-то выбирал платье, гладил кружева, завязывал бантики. Знал ли этот кто-то, для чего всё это? Или тоже был частью спектакля? У Дельфины внутри всё оборвалось. Воздух стал вязким, тяжёлым, будто она пыталась дышать сквозь воду. Она почувствовала, как ногти впиваются в ладони, как сердце бешено колотится, как перед глазами начинает темнеть от злости, которую невозможно было выпустить. Эта девочка могла быть ею. В другом времени, в другой жизни, если бы родители не отдали её в Академию, а продали бы сюда. Если бы её украли, сломали, превратили в вещь. — Стартовая цена — десять миллионов евро! — объявил ведущий. Дельфина зажмурилась на секунду, прогоняя пелену, и снова открыла глаза. — Десять миллионов двести тысяч! — раздалось слева. — Десять миллионов пятьсот! — Десять миллионов семьсот! Девочка на сцене вздрогнула при каждом новом выкрике. Её губы дрожали, по щекам текли слёзы, которые она не смела вытирать. Мишка в её руках трясся вместе с ней. Она прижимала его всё сильнее, будто пыталась слиться с ним, стать маленькой, незаметной, не существующей. — Одиннадцать миллионов! — выкрикнул мужчина в третьем ряду. — Одиннадцать миллионов двести! — Одиннадцать миллионов пятьсот! — Одиннадцать миллионов восемьсот! Дельфина повернулась к Педри. Её лицо было бледным, глаза — мокрыми, хотя она не плакала. Ещё нет. — Давай ты её купишь,— сказала она. Он уставился на неё, не веря своим ушам. — Что? — Блять, я не могу на это смотреть, — прошипела она. — Пожалуйста. Купи её. Тем временем торги продолжались. Цена перевалила за двенадцать миллионов, и зал гудел, как растревоженный улей. — Двенадцать миллионов двести! — крикнул кто-то сзади. — Двенадцать миллионов пятьсот! — ответили из первого ряда. Девочка на сцене закрыла глаза. Мишка выпал из её рук и упал на пол с глухим стуком. Она не наклонилась его поднять. Просто стояла, дрожа, и ждала, когда всё закончится. Дельфина вцепилась в руку Педри, не замечая, что делает больно. — Дельфина, — сказал он тихо. — У меня с собой нет столько денег. У меня вообще нет сейчас таких денег. Это... это безумные суммы. Я не могу просто взять и... — Тринадцать миллионов! — перебил ведущий с восторгом. Девочка на сцене всхлипнула. Дельфина отпустила его руку и отвернулась. Её плечи дрожали — так же, как у той девочки на сцене. — Тринадцать миллионов — раз! — провозгласил ведущий, и молоток в его руке дрогнул. — Тринадцать миллионов — два! Дельфина вцепилась в подлокотник кресла, чувствуя, как ногти ломаются о дерево. В глазах стояла пелена. — Пожалуйста, — прошептала она, не глядя на Педри. — Пожалуйста, сделай хоть что-нибудь. — Дельфина, я не могу, — его голос был хриплым. — У меня нет таких денег. — Тринадцать миллионов — три! — молоток опустился, звук удара прокатился по залу. — Продано! Девочка на сцене не пошевелилась. Она стояла, опустив голову, с пустыми руками — мишка так и остался лежать на полу. К ней уже направлялся мужчина в строгом костюме, чтобы увести, как уводили предыдущих. Дельфина подскочила. Кресло отъехало назад с противным скрипом, и несколько человек обернулись на звук. Она не извинилась. Не посмотрела на них. Просто развернулась и пошла к выходу быстрым шагом, расталкивая локтями гостей, которые всё ещё обсуждали торги, цены, победителей. — Дельфина! — Педри догнал её уже в коридоре, схватил за локоть, заставляя остановиться. — Дельфина, подожди! Она резко развернулась, и он увидел её лицо. Бледное, с красными глазами, с дрожащими губами. Она не плакала — она была в ярости. — Ты видел? — выдохнула блондинка. — Ты видел её? Она держала мишку, Педри. Игрушку. Она ребёнок. Настоящий ребёнок. А они... они продавали её. Торговались за неё, как за кусок мяса. — Я видел, — тихо сказал он, всё ещё сжимая её локоть. — Я всё видел. Но я не мог... — Ты не мог? — перебила она, в её голосе зазвенели истерические нотки. — Или не захотел? Ты — звезда «Барселоны». У тебя контракты, реклама, огромные доходы. Ты мог бы что-то сделать. Мог бы... — Что? — он повысил голос. — Что я мог бы сделать, Дельфина? Перебить цену? Купить её? А потом что? Ты сама это знаешь. Ты лучше меня знаешь, как это работает. Она замерла, глядя на него. Губы её дрожали, но она не могла возразить. Потому что он был прав. — Я ненавижу это, — сказала Дельфина наконец. — Ненавижу, что мы ничего не можем сделать. Ненавижу, что сидим и смотрим. Ненавижу, что я не могу... что я просто не могу... Она отвернулась, прижалась лбом к холодной стене и закрыла глаза. Педри стоял рядом, не касаясь и не мешая. Он знал, что сейчас любые слова будут лишними. Что она должна пережить это сама. Или не пережить. — Это не твоя вина, — сказал Педри тихо. — И не моя. Мы не всесильны. — Но должны быть, — прошептала она в стену. — Кто-то должен быть. Гонсалес не знал, что делать, когда из-за угла, будто из ниоткуда, появился Сальседо. Рядом с ним, чуть позади, семенил ведущий — суховатый мужчина в смокинге, который ещё минуту назад был королём этого аукциона, а теперь съёжился. — Ооо, мои дорогие друзья! — Сальседо распахнул руки в приветственном жесте, и его улыбка была такой широкой и радушной, будто они встретились на светском приёме, а не в коридоре после торговли живыми людьми. — Рад вас видеть! Как вам вечер? Насладились? Дельфина замерла на секунду, чувствуя, как лицо горит, а глаза всё ещё влажные. Она быстро моргнула, провела ладонью по щеке, стирая невидимые следы слёз, и натянула маску. Улыбка. Спокойствие. Никаких эмоций. — Сеньор Сальседо, — кивнула она. — Вечер... добрый. Мужчины обменялись рукопожатиями. — А что с вашей дамой? — спросил Бруно, переводя взгляд на неё. Педри не растерялся. Он шагнул ближе, обнял Дельфину за талию, прижимая к себе. — Расстроилась, — сказал он, пожимая плечами. — Я не купил ей какую-то из побрякушек. Женщины, — брюнет закатил глаза. — Ну что ж, Алисия, — усмехнулся Сальседо. — Я думаю, если вы славно поработаете, то в следующий раз Педри вам обязательно купит что-нибудь. Что-нибудь... особенное. Он явно намекал на интим. На то, что её «работа» — это не переговоры и не контракты. На то, что для него она — такая же вещь, как те девушки на сцене. Гонсалес рассмеялся в ответ. Дельфина заставила себя улыбнуться, но внутри всё кипело. Забавно, что Сальседо не считал даже с теми женщинами, что имели влияние, что были богаты, что могли позволить себе сидеть в первом ряду. Что тогда происходило с обычными смертными? С теми, у кого не было ни денег, ни связей, ни защиты? В диалог вмешался ведущий. Он сделал шаг вперёд, поправил галстук и произнёс: — Ну, я всё же не советовал бы вам тратить деньги на всякий ненужный хлам. Большинство того, что продавалось сегодня — подделка. Картины, монеты, даже шкатулка Изабеллы — всё это красивые копии. Люди приходят сюда не за этим. Они приходят ради другого товара. — Вы про девушек? — спросила Дельфина, это был не вопрос. — Да, про девушек, — подтвердил ведущий. — Это единственное, что здесь настоящее. Всё остальное — антураж. Кстати, не ожидал вас здесь встретить, Педри. Очень приятно познакомиться. Он протянул руку, и футболист, после секундного колебания, пожал её. Ладонь ведущего была холодной и влажной — Дельфина заметила, как тот едва заметно поморщился, но рукопожатие было крепким. — Взаимно. Сальседо, наблюдавший за этой сценой с лёгкой усмешкой, вдруг произнёс, растягивая слова: — Знаете, Педри, я всегда говорил: в тихом омуте черти водятся. Вы такой... правильный на публике. Скромный, воспитанный. Никаких скандалов, никаких грязных историй. А оказывается, вы тоже любите... острые ощущения. Парень усмехнулся. Он поправил манжет черной рубашки и посмотрел на Сальседо с лёгкой, едва заметной насмешкой. — А вы думали, я святой? — сказал он. — Футбол, деньги, слава... это не располагает к монастырской жизни. Я просто умею держать лицо. В отличие от некоторых, кто свои грязные тайны выставляет на всеобщее обозрение. Сальседо рассмеялся. — Вот это ответ! — воскликнул он. — Мне нравится. Вы мне всё больше симпатичны, Педри. Не каждый может так легко признать, что он не ангел. — А зачем притворяться? — пожал плечами Гонсалес. — Мы все здесь грешники. Вопрос только в том, кто как умеет это скрывать. Я, например, не вижу ничего постыдного в том, чтобы прийти с девушкой на закрытый аукцион. Это развлечение. Не более того. Дельфина почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Она смотрела на Педри и не узнавала его. Расслабленная поза, ленивая усмешка, циничный взгляд — он играл роль, она понимала это. Но игра была настолько убедительной, что даже у неё закралось сомнение: а где заканчивается игра и начинается настоящий Педри? — И сколько стоят эти девушки? — спросила Дельфина, стараясь перевести тему. — Те, которые сегодня продавались? Миллион за жизнь? Два? Десять? — О, милая, — произнёс ведущий. — Вы неправильно мыслите. Это не цена за жизнь. Это цена за впечатление, за возможность прикоснуться к чему-то... редкому. А жизнь... жизнь стоит гораздо дешевле. Поверьте моему опыту. — Но первые две... — вмешался Педри с недоумением. — Они продались по гораздо более низкой цене. Почему? Они чем-то хуже? Ведущий и Сальседо переглянулись. — Первые две сами этого хотели. Пришли добровольно. Подписали контракты. Получили аванс. Они знали, на что идут. Поэтому и цена ниже — товар не такой... эксклюзивный. Добровольный товар всегда дешевле. В нём нет риска и нет остроты. — Добровольный? — переспросила Дельфина. — Они понимали, куда идут? — Понимали? — ведущий пожал плечами. — Вряд ли. Они думали, что будут просто развлекать богатых дядек. Что это будет весело, легко, и заплатят им за это кучу денег. Дуры, что сказать. — А последняя? — спросил Педри. — Она тоже... подписала контракт? Сальседо усмехнулся. — О, нет, — сказал он. — Та — особенный товар. Их находят специально. У нас есть люди, которые занимаются поиском. — А потом? — Дельфина смотрела на него в упор. — А потом они здесь, — развёл руками Бруно. — И у них нет выбора. Им объясняют правила. Быстро, доходчиво. И они соглашаются. Потому что другого варианта у них просто нет. — И как вы их находите? — спросила Дельфина. — Как выбираете? — О, это уже секрет фирмы, — Сальседо поднёс палец к губам, изображая таинственность. — Но если коротко... у нас есть люди везде. В модельных агентствах, в школах, в приютах. Везде, где есть красивые девчонки без защиты. — Не повезло им, конечно. Сальседо посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. — Да, — подтвердил он. — Но вы, Алисия, не волнуйтесь. Вас это не касается. У вас есть покровитель. Вы в безопасности. Если, конечно, будете хорошо себя вести. Он перевёл взгляд на Педри и снова улыбнулся — широко, радушно, будто они только что обсуждали погоду. — Надеюсь, увидимся на следующем аукционе, — сказал он. — Приходите. Я уверен, у нас будет для вас кое-что интересное. Он кивнул и, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл прочь по коридору. Ведущий засеменил за ним. Дельфина смотрела им вслед, чувствуя, как дрожат руки.

***

Они доехали в полной тишине. Ни радио, ни разговоров — только шум двигателя и редкие звуки ночного города за окном. Дельфина смотрела в боковое стекло, наблюдая, как проплывают огни, но не видела их. Перед глазами всё ещё стояла та девочка в белом платьице. Мишка, упавший на пол. Её трясущиеся плечи. Машина остановилась у её подъезда. Дельфина выдохнула — глубоко, шумно, будто всё это время задерживала дыхание. — Приехали, — сказал Педри. Она кивнула, открыла дверцу и вышла в прохладную ночь. Воздух после душного салона казался каким-то сладким. Она вдохнула полной грудью, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Брюнет вышел следом. Остановился рядом, засунув руки в карманы брюк, и посмотрел на неё. — Спасибо, — сказала она тихо. — За сегодня. За то, что был рядом. Он молчал. Дельфина сделала шаг к нему, приподнялась на носки и аккуратно, невесомо поцеловала его в щёку. Губы мимолётно коснулись его теплой и колючей кожи. — Спокойной ночи, Педри, — сказала она, отступая. — Спокойной ночи. Девушка развернулась и пошла к подъезду. Каждый шаг давался тяжело — ноги были ватными, спина ныла от напряжения, в груди саднило. Она уже взялась за ручку двери, когда услышала: — Дельфина. Она замерла. Обернулась. Он стоял на том же месте, но его поза изменилась — он больше не был расслабленным. Плечи напряжены, руки сжаты в кулаки, взгляд — тёмный, отчаянный. — Что? Он не ответил. Просто быстро подошёл, не оставляя ей времени на сомнения. Взял её лицо в ладони, приподнял подбородок и поцеловал. Требовательно, но не грубо. Глубоко, но не навязчиво. Он целовал её так, будто хотел выдохнуть в неё всю свою боль, всю свою усталость, всю свою надежду. Его пальцы скользнули в её волосы, притягивая ближе, а её руки сами взметнулись к его плечам, вцепились в ткань, чтобы не упасть. Мир перестал существовать. Не было ни аукциона, ни девочек, ни Сальседо, ни боли. Был только он. Его губы, его дыхание, его сердце, которое билось так же сильно, как её собственное. Она отвечала с той же жадностью, с какой он целовал её. Потому что это было правильно. Потому что это было единственное, что имело значение в этом безумном, жестоком мире. Потому что он был здесь. С ней. Несмотря ни на что. Когда они наконец отстранились, оба тяжело дышали. Он прислонился лбом к её лбу, и они стояли так, глядя друг другу в глаза с расстояния в несколько сантиметров. Его дыхание смешивалось с её. — Иди, — прошептал он. — Пожалуйста. Иди, пока я не передумал. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Сделала шаг назад, потом ещё один. Его руки нехотя отпустили её. — Спокойной ночи, — сказал он ещё раз. Какое уж тут спокойствие? — Спокойной ночи, — ответила блондинка, развернулась и толкнула дверь подъезда. Дельфина поднималась по лестнице медленно, чувствуя, как с каждой ступенькой тяжелеют ноги. Голова гудела от мыслей — их было так много, что они не помещались, давили изнутри, требовали выхода. Сколько всего ей нужно было сделать. Разобрать показания, сопоставить факты, найти связи между Сальседо, аукционом и теми, кто поставлял девушек. А она до сих пор понятия не имела, кто такой мистер Х и что с ним делать. Тень за тенью, имя без лица, человек, который, возможно, дергал за ниточки, оставаясь в безопасности. Но хотя бы они действительно двигались вперёд. Не быстро, не так, как хотелось бы, но двигались. Аукцион, лица, цены, имена — всё это ляжет в дело. Рано или поздно. Кайо. Мысль о нём ударила под дых, заставив замедлить шаг. Что с ним? Где он? Жив ли? Она не знала, и это незнание разъедало изнутри хуже любой боли. Он был её напарником, её другом, единственным человеком в этой системе, которому она доверяла. А теперь его палец лежал в коробке, и она не могла ничего сделать. Не могла найти, не могла спасти, не могла даже оплакать по-человечески. И хуже всего было то, что она не знала, кем он был на самом деле. Предателем, который сдал её и обменял на свою жизнь или на деньги? Или жертвой, которую сломали, пытали и заставили говорить? Она прокручивала в голове его последние слова. Предупреждение? Раскаяние? Или часть сложной игры, в которой она была лишь пешкой? Она не знала. И это незнание было страшнее любой правды. Потому что если он был предателем, значит, она никогда не умела выбирать людей. Если жертвой — значит, она не смогла его защитить. Оба варианта вели в никуда. Оба оставляли её одну. С вопросами, на которые не было ответов. Но все эти вопросы, все эти тревоги, вся эта тяжесть — они затуманивались одним. Им. Педри. Его губы на её губах. Его голос, когда он шептал её имя. Его плечи, такие широкие и надёжные. Его бёдра, которые она чувствовала сквозь ткань джинсов, когда сидела у него на коленях. Ей было стыдно. До жжения в щеках, до противного комка в горле. Стыдно за то, что в момент, когда где-то страдают люди, когда её друг, возможно, умирает, она думает о том, как он целовал её. Как его пальцы скользили по её спине. Как он смотрел — так будто она была единственной женщиной в мире. Но одновременно с этим стыдом приходило что-то ещё. Что-то тёплое, сладкое, запретное. То, что она не могла объяснить, но не хотела отпускать. Потому что это было единственное, что удерживало её на плаву. Единственное, что напоминало — она всё ещё человек. Живой, чувствующий, способный любить. Даже если эта любовь была самой большой глупостью в её жизни. Она подошла к двери и замерла. В щели между дверью и косяком торчала рекламная брошюра — яркая, глянцевая, с изображением ангела на обложке. «Спасите свою душу», — прочитала она название и поморщилась. Какая религиозная ерунда. Обычно такие вещи летели в мусорку, не дочитываясь даже до середины. Но сегодня она почему-то взяла её. Может, от усталости. Может, от того, что руки просили хоть какого-то дела. Она открыла дверь, вошла в квартиру и, не снимая обуви, прошла на кухню, всё ещё вертя в руках брошюру. Мельком пролистала страницы — какие-то проповеди, цитаты из псалмов, призывы покаяться. Обычный мусор. Она хотела уже бросить её в мусорное ведро, но что-то заставило её замереть. Брошюра была слишком плотной. Внутри, между страницами, чувствовалось что-то ещё. Она открыла её, и оттуда вылетел конверт. Тревога подкатила к горлу холодной, липкой волной. Она не прикасалась к конверту несколько секунд — просто смотрела на него. Белый, плотный, без обратного адреса. Имя получателя, написанное от руки аккуратным, каллиграфическим почерком: «Дельфине Мелтрозо». Никто не знал её настоящего имени. Никто из тех, кто должен был прислать ей письмо. Она медленно наклонилась, подняла конверт, чувствуя, как дрожат пальцы. Вскрыла его — не ножницами, а просто разорвала край, потому что ждать не было сил. Внутри лежал листок бумаги. Белый, плотный, без единого изгиба. И на нём — надпись. От руки. Те же аккуратные, каллиграфические буквы.

«Together forever.

(Вместе навсегда)

T.B. <3»