Как волны

Руки Перси были такими, что могли напомнить о далёком прошлом, о котором он ничего не знал. Они напоминали о бескрайних полях, где не было тревог, людей и загрязнения. Будто он мог на короткий промежуток времени путешествовать между временами — целыми тысячелетиями, — а потом как ни в чём не бывало возвращаться и показывать всё это Гроуверу. Аккуратно и незаметно, будто никто, кроме сатира, не мог сохранить это в секрете. А потом наваждение спадало, и перед сатиром был полубог, сын Посейдона, Перси Джексон. Гроувер никогда не мог объяснить это и свою любовь к тому, каким Перси был. Было ли что-то особенное в его глазах, словах и движениях? Чуть дёрганных, всегда настороженных, нахальных выражениях и мыслях, которые порой не по его воле становились громче мыслей самого Гроувера. Сатир не возражал. Он был не против думать мыслями Перси, слушать его, когда был так далеко от него. Он был не против даже спустя почти десять лет после их первого эмпатического разговора слышать Перси. На самом деле, он не видел себя без этой связи, он с трудом мог представить себя без полубога. Это было глупым признанием, но от этого оно не становилось менее правдивым. Гроувер знал, что им с Перси не нужно было видеться часто, чтобы знать, что они есть друг у друга. Они были близки. Они были до ужаса далеки. Иногда сатир думал о том, что хочет почувствовать тепло Перси. Иногда ему хотелось услышать голос Перси у себя над ухом, иногда ему хотелось обнять его и уткнуться носом в его шею. Ему хотелось. Иногда он знал, что Перси тоскует по нему и думает о том же.       — Привет, — Гроувер не уверен, что помнит, где и когда заснул. Это всё не имеет смысла, когда Перси сидит подле него, склоняя голову вбок. Его глаза напоминают Гроуверу о чистом море, которое было тысячи лет назад. В этом море были рыбы и акулы, в этом море на глубине было царство Посейдона, в этом море, чуть глубже, были холод и тоска, которые сейчас касались лица Перси. Он казался Гроуверу бесконечно старым и самым молодым человеком из ныне (и поныне) живущих. — Давно у нас не было Снов, — Гроувер говорит последнее слово с определённой, только им понятной интонацией, и Перси кивает. Сейчас в его волосах запутались листья, а зелёные штаны порваны в некоторых местах, когда-то белая футболка облегает его плечи, не способная скрыть его мускулы. И шрамы. На Гроувере голубая майка и синие шорты с рисунком из рыб. Что ж, по крайней мере Перси в достаточно безопасном месте, чтобы спать в своём комплекте для сна. Это хорошо. Гроувер невольно наклоняется ближе, смахивая несколько листьев с непослушных волос Перси. Тот наклоняется ближе, позволяя Гроуверу зарыться пальцами в его волосы.       — Я хотел бы увидеть тебя, — говорит Перси, и его голос кажется Гроуверу далёким и близким, громким и тихим. Перси придвинулся ближе, устраиваясь по левую руку от Гроувера, обнимая его за плечи. Объятия во Сне не похожи на живые. В них лишь половина тепла и точно меньше нежности. Но это объятия. И Гроувер не может жаловаться. Когда они во Сне, они не читают мысли друг друга — они будто становятся одним человеком, странным соединением их лучших и худших качеств, при этом оставаясь двумя разными существами.       — Когда и куда я могу прийти? — проблеял сатир, глядя на горизонт, который наверняка вырисовывало сознание Перси — они научились использовать Сны как возможность путешествовать по местам, где они уже были, и это было… полезно и красиво. Сейчас они сидели на песке, около домика в Монтоке, и смотрели на волны. Нежные и медленные, будто мягкие касания к коже. Их Сны не всегда такие реалистичные, но, наверное, Перси впервые за долгое время был спокоен и погружён в глубокий сон, так что даже тепло его тела было на редкость осязаемым.       — Почему всё так меняется? — Перси прошептал это одними губами, но Гроувер слышал это так же отчётливо, как бьющиеся о песок волны и кричащих чаек над их головой. Он не знал. Наверняка, это был риторический вопрос, на который Перси никогда не хотел получить ответ, но Гроувер задумался.       — Хватит думать, у тебя так напрягается лицо, когда ты о чём-то волнуешься, — хихикнул Перси, поднимаясь на ноги и протягивая Гроуверу руку, — пойдём поплаваем, — ответил он на немой вопрос Гроувера. Сатир нехотя поднялся, чувствуя ладонью ускользающее тепло руки Перси. Вода была холодной, горячей и вместе с этим у неё не было температуры. Так же, как во снах нет вкуса, так же и здесь, вода была даже недостаточно мокрой — что уж тут говорить о её температуре. Но Гроуверу нравилось. Они ныряли, разглядывали ракушки, морских зверей, которых Перси выдумывал на ходу, и просто смеялись. Рассказывали последние новости.       — На самом деле я здесь, — сказал Перси, когда они выбрались на песок, дыша и смеясь от очередной мелочи, которая пришла им в голову. Гроувер недоумённо повернул голову к Перси, и их лица оказались на одном уровне, а дыхание касалось кожи. Когда их Сон снова сможет стать таким же осознанным Когда он снова станет таким же осознанным? Гроувер судорожно вздохнул, чувствуя давящую тоску. Перси был здесь, рядом с ним, его ладони то и дело задевали его кожу, и их пальцы переплетались, словно лианы и водоросли, — и вместе с тем этого не было. Они были разделены тысячами миль. Настолько далеко, что иногда Гроуверу казалось, что между ними не только расстояние, но и время — бесконечные тысячи лет разделяли их. Те тысячи лет, что иногда отражались в глазах Перси, те, что застыли на его ладонях, испещрённых мозолями от оружия. Гроувер поднёс руку Перси к своей щеке и прижался к ней. Он хотел почувствовать это тепло всем телом, обнять Перси, ощутить его запах, коснуться волос. Перси в Монтоке. Почему у них всегда так мало времени друг на друга? Они могли бы увидеться раньше, могли бы сделать хоть что-то, чтобы не быть разлученными так долго, и вместе с тем они понимали, что иначе не могут. Их проблемы, страхи, тревоги, желания, радости — были одновременно их собственными и общими. Они были собой, когда внезапная радость Перси затмевала мысли Гроувера и его самого обжигала языками радости. Они были рядом, когда в особенно плохие ночи Гроувер чувствовал, что Перси разделяет его боль и переживания. Мягко и невесомо. Как волны, рядом, нежно лизавшие их ноги, напоминавшие о том, чего никогда прежде не было. Или было ужасно давно. Но могли ли они быть рядом? Когда Гроувер думал об этом, он не мог понять своих чувств. Будто ответ должен быть очевидным, но вместо этого всё лишь усложнялось. Быть с Перси рядом — значит принимать все их недостатки вживую, это видеть его злым и уставшим, это значит волноваться за него, это значит бояться причинить ему боль или ранить. Это значит любить его по-настоящему, а не на расстоянии. Гроувер боялся, что не способен любить Перси, он боялся, что сомневается в себе, он боялся, ведь Перси был дорог ему, а он сомневался. Как он смел сомневаться? Почему он всегда в себе сомневается? Даже спустя столько лет?       — У тебя появляются морщины на лбу, когда ты думаешь, — полубог игриво уткнулся носом ему в шею, и Гроувер чувствовал его улыбку и дыхание. Почему он мог сомневаться в себе, когда частью его самого был Перси? Гроувер пытался вдохнуть запах этого человека в себя, он хотел, чтобы его кожа пропиталась запахом соли и пота, он хотел будить Перси после очередного кошмара и успокаивать его, он хотел видеть его худшие и лучшие дни, он хотел быть тем, кто будет каждый день говорить Перси, как его жизнь важна. Он хотел быть рядом. Он хотел зарываться в эти волосы с проседью по-настоящему, он хотел слышать этот смех вживую, он хотел плавать в море, которое будет холодным, он хотел сходить куда-нибудь вместе, он хотел показать Перси мир, он хотел, чтобы Перси показал ему свой. — Я постараюсь прийти завтра, Перси, — Гроувер чувствовал этот взгляд. Он знал его так же хорошо, как знал, что больше откладывать нет смысла. Они должны перейти грань между сном и реальностью.       — Если ты шутишь, Гроувер… — Перси усмехнулся, прикусывая язык, но его голос дрогнул. Гроувер знал его так давно, что мог сказать, насколько полубог взволнован. Насколько он боится, что Гроувер лишь выдумывает это, будто это было бы забавно.       — Я серьёзно, — Гроувер наклонил голову вбок, и его отросшие рожки стали особенно выделяться на фоне вьющихся тёмных волос. Перси смотрел ему в лицо пристально и долго. Такой взгляд мог быть у любого — у Бога, живущего здесь и сейчас, и у человека, жившего так давно, что никто не знает даже имени той цивилизации, к которой он принадлежал. Гроувер обнял Перси, желая показать, насколько серьёзен он был. Перси обнял его, боязливо и нежно, подобно волнам, которые касались их лодыжек.       — Обещай, что придёшь, — шептал Перси, когда их сон начал рассеиваться. Их прикосновения становились всё менее ощутимыми, а голоса перекрывались туманом.       — Я обещаю, Перси, — проговорил Гроувер, просыпаясь. Забрезжил рассвет.

***

Ветер нёс его над горами, полями и лесами. Далеко, в то место, которое он помнил одновременно хорошо и плохо. Туда, где Перси ждал его. Его ноги стали сильнее, порой он думал, что способен быть ещё сильнее, и почти сразу же напоминал себе, что должно пройти время, прежде чем он полностью освоится со своими силами. Он взмахнул ладонью, будто отталкиваясь от препятствия, но на деле лишь поднялся выше и устремился дальше. Перси всё ещё спал. Гроувер думал о том, что должен быть быстрее. Просто потому что это было его обещанием, потому что Перси ждал его.

***

Он вошёл в потрёпанный дом Перси без стука. Здесь пахло морской солью и детством, которое Перси хранил в половицах и стенах. Гроувер шёл тихо, быстро пересекая пространство и устремляясь к комнате, в которой спал Перси. Когда он приоткрыл дверь, тёплые руки обхватили его за шею, а губы закрыли поцелуем. Быстрый и незначительный — простое касание губ. И только потом Гроувер увидел Перси, эти несносные волосы и эти глаза — сейчас они казались ласковыми и мягкими. Они стояли вплотную друг к другу и говорили касаниями к волосам, быстрыми поцелуями к ключицам, ощущением тепла друг друга.       — Я больше не хочу уходить, — прохрипел Гроувер, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Перси стирал эти солёные струйки ладонью и всё целовал его щёки, брови, рожки, шею, плечи и сам беззвучно плакал. Было в этом что-то до боли знакомое, будто тысячу раз виденное и тысячу раз забытое. Они стояли посреди комнаты Перси и целовались, восполняли промежутки, изучали новые шрамы, рассказывали целые истории одними прикосновениями.       — Так не уходи, — наконец прошептал Перси, встречаясь с сатиром глазами. Большие и печальные глаза. Во Сне они не такие красивые, в жизни они куда выразительнее. В жизни у Перси видны синяки под глазами, в жизни его губы покусаны, в жизни его тело горячее, а шрамы ощутимее. Гроувер покачнулся на месте.       — Перси, если я останусь, я… я не смогу больше уйти, ты должен понимать… — Гроувер слышал свой тонкий блеющий голос и чувствовал страх. Он почти дрожал, и лишь ладони Перси на его спине позволяли ему держаться.       — Если ты уйдёшь, я буду считать это предательством, — полубог улыбнулся, но в этих криво растянутых губах не было смеха. В них был тот же страх и неуверенность Гроувера. Могли ли они за столь долгий промежуток времени перенимать эмоции друг друга неосознанно? Гроувер не знал, но слова Перси были именно тем, что он хотел услышать — он хотел быть уверен, что это мысли самого полубога, а не его собственные эгоистичные желания. Но ведь то же самое можно было думать и о нём самом, верно?       — Договорились, — Гроувер наконец поцеловал Перси в губы. Это означало конец их разговора и начало чего-то поистине сложного. Их общей жизни, больше не разделённой пространством. Сейчас они были вместе — едины, как мыслями, так и телами. А за окном плескались волны, напоминая о том, что много лет назад что-то подобное случалось и что через ещё много лет, подобное повторится вновь.