Поглощённые лесом

День в школе тянулся, как мокрая, тяжёлая верёвка. Антон пришёл с утра с чётким намерением: поговорить. Не орать. Не выяснять, кто прав, кто виноват. Просто понять, что произошло. Он всю ночь перебирал мысли, слова, варианты разговоров. Он не злился. Он боялся потерять. Но с первой минуты понял — Рома не собирается говорить. Он сидел за своей партой, как будто вокруг вообще никого не существовало. Не повернулся, когда юноша вошёл. Не кивнул. Не бросил обычное «Ну ты где там шлялся?». Только уставился в тетрадь, как будто собирался прожечь в ней дыру. Петров смотрел на его затылок и чувствовал, как внутри холодеет. "Он злится… понятно. Но почему так? Почему молчит?" На первом уроке Пятифанов не повернулся ни разу. Антон видел, как у него напряглись плечи, когда взгляд случайно задержался на нём. Как будто само его присутствие причиняло боль. Это было хуже, чем крик. Хуже, чем если бы хулиган ударил его ещё раз. Потому что молчание — это уже не гнев. Это отталкивание. Когда прозвенел звонок, парень почти сразу подошёл. — Ром… — тихо сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Пятифан встал так резко, будто боялся, что если останется сидеть, сорвётся. И даже не посмотрел. — Мне надо выйти. И ушёл. Просто ушёл. Подросток остался стоять среди шумящих одноклассников и почувствовал себя так, будто под ним внезапно пропала земля. "Я сделал что-то настолько ужасное? Ему противно смотреть на меня? Он ненавидит меня?" На следующей перемене юноша снова попытался. Уже осознаннее. Уже решительнее. Он нашёл Рому у лестницы, осторожно коснулся рукава. — Нам нужно поговорить. Он видел, как напряглось тело одноклассника. Как будто его ударили током. Тот отдёрнул руку, резко, болезненно. — Не надо, — сказал он быстро. — Не сейчас. — Рома, я не понимаю, — Антон проглотил горечь, подступающую к горлу. — Если я что-то сделал— Он хотел сказать: прости. Хотел сказать: я не хотел тебя ранить. Хотел сказать всё сразу. Хотел, чтобы Рома хотя бы посмотрел на него. Но услышал: — Оставь меня. Просто… оставь. И снова — уход. Петров стоял, глядя на пустеющие ступеньки. Казалось, что-то внутри тихо треснуло. Не громко. Не драматично. Просто… трещина пошла по тому, что он считал надёжным. На уроках он уже почти не слушал. Слова учителей проходили мимо. Он смотрел на профиль Ромы, на его напряжённую линию плеч, на то, как тот избегал даже случайного взгляда. И это резало. "Почему ты убегаешь от меня? Почему не дашь объясниться? Почему… больно?" Было ощущение, будто в груди поселилось тяжёлое, холодное что-то. Он не знал, злится ли. Скорее — растерян. Пятифанов всегда был бурей. Резким, громким, вспыльчивым. Но не… вот таким. Сейчас он был как закрытая дверь. Захлопнутая. И ключа от неё у Антона не было. Бяша пару раз пытался с ним заговорить. Шутил, смеялся громче обычного, пытался разрядить обстановку. Но даже он выглядел напряжённым — слишком часто бросал взгляды на друзей. Петров чувствовал себя лишним. Словно его вытолкали «вне круга» и даже не объяснили — за что. А главное — он не мог перестать вспоминать тот вечер. Не драку. Не крик. Даже не поцелуй — от одного воспоминания о нём сердце начинало биться быстрее. Он вспоминал взгляд брюнета после. Растерянный. Больной. Сломанный. И сейчас этот взгляд превратился в стену. Юноша не знал, кем они теперь друг другу. Друзьями? Врагами? Чем-то… другим? Но он точно знал одно: от того, что Рома отталкивает его, становится страшнее, чем от всего, что творится в этом чёртовом посёлке. Страшнее леса. Страшнее пропавших детей. Страшнее ночных кошмаров. Потому что потерять Рому — казалось самым реалистичным и самым болезненным страхом из всех.

***

После последнего звонка класс взорвался шумом, как банка с шершнями. Все наперебой говорили, смеялись, собирались, кто-то толкал плечом, кто-то уже выбегал в коридор. Подросток складывал тетради неторопливо, будто каждая секунда давалась с усилием. Он не хотел признавать, но всё утро прожил только одним ожиданием — вдруг Пятифанов хоть на миг задержится, посмотрит, скажет что-нибудь. Но тот ушёл сразу, и теперь в груди было пусто. — Ну что, вешаешься или ещё потерпишь, а? — попытался пошутить знакомый голос. Антон поднял глаза. Возле парты стоял Будаев. Улыбка — привычная, нагловатая. Взгляд — нет. В нём была тревога. — Терплю, — тихо ответил юноша. — А выглядишь, будто не очень, на, — сказал Бяша, присев на край соседней парты. — Что у вас с Ромкой? Он весь день как обглоданный. Вообще не похож на себя. Антон замялся. Слова застряли где-то в горле. Объяснить? Соврать? Отмахнуться? — Мы… — он сжал ремешок рюкзака. — Немного… поругались. — Немного? — Бяша повёл бровью. — Он весь день на людей огрызаеться. Это у него «немного», да? Юноша невольно улыбнулся. Грустно. — Не хочу пока говорить, — честно сказал он. — Сам сначала понять должен. Будаев кивнул. Не полез дальше. Это было странно, потому что обычно он лез всегда. Но сейчас просто встал рядом, словно решив: ладно, не скажешь — значит, просто буду рядом. — Разберётесь, — сказал он, уверенно, как будто так и будет. — Вы ж не просто так… ну… — он замолчал, понял, что ляпнул лишнее, и сбежал в другую тему: — Короче, если что, я ему по башке дам. Антон усмехнулся слабее, но тепло. — Спасибо. Они вышли в коридор. Школа бурлила, коридоры забивались телами, шум скатывался в гул, как море. Но для Петрова всё это было как будто приглушено. Он ловил себя на том, что ищет взглядом Рому — в толпе, у окон, у раздевалки. Но его нигде не было. — Не переживай, — буркнул Бяша, заметив это. — Он не из стекла. Перекосит, поплюётся — и обратно приползёт. Рома всегда сначала делает, потом думает. Петров кивнул, не отвечая. Они дошли до дверей школы, где ветер уже врывался в холл, пахнущий снегом и сыростью. Толпа высыпала наружу, кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то бежал вперёд. Парни остановились на секунду под дверным проёмом — ещё внутри, но уже на пороге школьного двора, где начинался вечер. У входа было прохладно, из дверей тянуло свежим морозным воздухом. За порогом шумел школьный двор — ребята разбегались по своим дорогам, кто-то кричал через полдвора, кто-то хлопал по плечам друзей. Ребята на секунду задержались — будто стояли на границе между безопасным «внутри» и неизвестным «снаружи». — Ну… — протянул Будаев, оглядывая двор, — пошли вместе, а? Давай хоть до половины дороги провожу, на. А то вид у тебя такой, будто тебе сейчас ветер в голову залезет и останется там жить. Он попытался сказать это шутливо, но в голосе всё равно слышалась тревога. Юноша покачал головой. — Не надо. — Чего не надо? — искренне удивился Бяша. — Ты сам на себя не похож. А если там опять… ну… — он неопределённо махнул рукой в сторону леса. Антон чуть сильнее стиснул лямки рюкзака. — Я правда хочу побыть один, — тихо сказал он. — Немного. Просто… всё в голове перемешалось. Хочу разложить по полкам, пока совсем не поехал. Бяша внимательно посмотрел на него. Долго. Без привычных ухмылок и шуточек. — Ты уверен? — Да. Мальчишка вздохнул. — Ладно. Но смотри… если вдруг станет совсем хреново — звони. Или приходи, на, — он улыбнулся уже по-настоящему, по-своему. Подросток тоже чуть улыбнулся. — Спасибо. Будаев хлопнул его по плечу — не резко, просто крепко и по-доброму. — Ты не думай, что ты один тут всё тянешь, понял? Ты не самый дохлый из нас. Просто сейчас… ну… — он почесал затылок. — Сейчас у всех крышу сносит, не только у тебя. Антон кивнул. — Я справлюсь. — Справишься, — сказал Бяша так уверенно, будто это был не вопрос, а приговор. Они ещё секунду стояли на пороге, среди шума и холодного воздуха. Потом Бяша махнул рукой: — Ладно. Я тогда погнал. Не пропадай, на. — Угу. И Будаев ушёл — растворился в толпе, в смехе, в чьих-то криках и суете. А Петров остался стоять у края школьного двора, один, с тяжестью в груди и мыслью, которая не отпускала: "Мне нужно разобраться. Пока не стало поздно."

***

Юноша двинулся с школьного двора, не торопясь. Снег под ботинками тихо хрустел, воздух щипал кожу, будто хотел привести в чувства — а не получалось. Мир вокруг будто был нормальным: редкие машины, люди с пакетами, кто-то смеётся, кто-то просто идёт по своим делам. И только внутри всё было перекошено. Как всё вообще так закрутилось? Он шёл и мысленно возвращался то к вечеру у дома Полины, то к тому поцелую — к тому моменту, который расколол всё пополам. Не картинка, не факт самого действия — чувство. То, как резко приблизилось лицо Ромы, как грубо пальцы впились в одежду, как дыхание ударило в губы, горячо, резко, почти больно… и как внутри всё перевернулось. Не от отвращения. Не от ужаса. От… чего? Вот в этом он и не мог разобраться. Стыд? Вина? Страх? Или… хуже — то, что нельзя даже честно назвать? Он машинально сунул руки глубже в карманы. Ветер свистел между домами, гнал по земле лёгкую снежную пыль. Парень смотрел вперёд, но видел прошлое. "Пятифанов избегает меня." Эта мысль била больнее всего. Антон привык к Роме резкому, шумному, вспыльчивому. Но не к этому пустому месту, где раньше было его присутствие. Не к тому, что он отводит глаза, будто Петров – это то, на что смотреть нельзя. "Он стыдится меня? Себя? Жалеет, что… сделал это? Или просто боится услышать то, что я скажу?" А что сказал бы он сам? Вот здесь внутри всё скрежетало. "Я не знаю." Антон остановился на секунду, вдохнул холод так глубоко, что заболели лёгкие, и пошёл дальше. Было чувство, будто он идёт не по дороге — а по тонкому льду. Ещё шаг — и треснет. С одной стороны — Рома, их дружба, все пережитое вместе, та странная, но тёплая уверенность, что рядом он не один. С другой — этот новый, пугающий слой, который вдруг накрыл всё, что было до этого. Он не злился на Пятифанова. Даже после удара. Даже после крика. Даже после того грубого «оставь меня». Было… больно, обидно, но не злость. Больше отчаяние. Потому что в глубине он понимал: Роме сейчас, возможно, даже тяжелее, чем ему. И от этого становилось ещё хуже. "Почему мы не можем просто поговорить?.." В голове крутилась другая мысль, не менее тягучая. "Почему мне так важно, что он от меня отстраняется? Почему это важнее всего остального? Даже важнее той чёртовой лесной жути, этих пропаж, Алисы, Бафомета и всего, что давит снаружи?" Ответ опять тонул в тумане. Он шёл, и дорога постепенно пустела, вокруг становилось тише. Мир замедлялся, и вместе с этим замедлялись мысли, но легче не становилось. Парень чувствовал себя чужим. В посёлке. В школе. В собственном теле. Но больше всего — в собственных чувствах. Он впервые за долгое время по-настоящему боялся будущего. Не из-за леса. Не из-за «хозаяина», тварей, детских масок и кошмаров. А из-за того, что, возможно, он потеряет самого важного человека… и даже не поймёт, кем тот для него был на самом деле.

***

Лес встретил его тишиной. Глухой, плотной, как ватой, от которой закладывает уши. Тропа тянулась между елей и сосен, серо-синяя от снега и сумерек. Под ногами хрустел наст, ветви поскрипывали от ветра, где-то далеко ворона каркнула — и снова всё затихло. Юноша шагал быстрее, чем обычно. Не потому что спешил — просто мысли гнали вперёд, и тело послушно тянуло его дальше, будто дорога сама его вела. И вдруг — лёгкое касание. Чужая ладонь. На плечо. Тёплая. Живая. Он резко обернулся — сердце ударило в грудь так, что заломило ребра. Никого. Тропа пустая. Только редкие следы на снегу, да колышущийся от ветра куст. — …кто там? — не слишком уверенно спросил он, пытаясь расслышать хоть шорох. В ответ — только глухой, вязкий лесной воздух. Он сжал зубы, повернулся обратно — — Бууу. Она стояла прямо перед ним. Так близко, что почти касалась носом его лица. Рыжая лисья маска — с узкими прищуренными глазницами и тонкой ухмылкой. Капюшон с мехом, на воротнике снежинки. Под маской — блеск живых глаз. И ощущение, будто она знает больше, чем говорит. Алиса. Антон едва не отпрянул. — Ты… — он выдохнул сквозь зубы, — перестань так появляться из ниоткуда. — А ты перестань ходить по лесу, как добыча, — весело ответила девочка-лиса, склонив голову набок. — Мне даже неловко за тебя. Хищники тут посерьёзнее, чем ты думаешь. — Мне не до игр, — юноша нахмурился и пошёл вперёд, просто обойдя её. Она зашагала рядом, легко, будто ступала не по снегу, а по воздуху. — Оу, какой важный. — Она протянула слово. — Но я всё равно спрошу. А где твои друзья? Те, которые так грозно зубами клацали. Или… — она наклонила маску ближе к его лицу, шепнув почти ласково, — они уже показали тебе свои настоящие лица? Парень остановился. — Не твоё дело. — Всё моё дело, — беззаботно ответила она. — Ты же сам полез туда, куда не надо. Связался не с теми зверями. Я предупреждала. — Они не звери. — Нет? — в голосе Алисы дрогнул смешок. — Один — злой волк. Всегда рычит, всегда кусает, даже если его гладят. Второй — щенок. Громкий, глупый, хвостом машет, пока его не прижмут к дереву. Ты уверен, что хочешь ходить с ними рядом, когда ночь станет по-настоящему тёмной? Петров сжал кулаки. — Ты ничего про них не знаешь. — Я знаю больше, чем ты, — тихо сказала она. Уже без насмешки. — Я знаю, как люди ломаются. Знаю, как они предают. Как выбирают себя — и только себя. Ты правда думаешь, что когда станет страшно… они будут защищать тебя? Антон молчал. В груди стало неприятно холодно. Потому что её слова — как будто в самую боль. — Или уже было что-то? — мягко добавила девушка. — Уже треснуло, да? Уже больно? Она наклонилась ближе, лисья морда почти коснулась его щеки. — Скажи честно, Антон… ты уверен, что знаешь, кем они для тебя являются… и кем являешься ты для них? Он резко отстранился. — Хватит лезть в мою жизнь. — Я не лезу, — тихо ответила она, впервые звуча как-то по-человечески, без издёвки. — Я просто стою рядом… и смотрю, как ты идёшь всё глубже в лес. Она выпрямилась. Лисья маска снова ухмыльнулась. — Так что… где твои друзья, Антон? Почему ты один? Лес зашуршал. Как будто прислушивался к ответу так же внимательно, как Алиса. Юноша молчал. Лес будто ждал его ответа — ветки звенели от холода, снег тихо осыпался с иголок. Девушка стояла напротив него — лёгкая, будто не из плоти, а из тени и инея. И всё так же близко. — Понимаешь, — мягко продолжила она, — тебе друзья не нужны. Они делают больно. Они уходят. Они предают. Они ломают тебя, даже если не хотят. Она покачала головой. — А я — нет. Подросток стиснул зубы. — Ты ошибаешься . — Неужели? — в голосе её снова появилась лукавая улыбка. — Я знаю, что ты устал. Я знаю, что тебе надоело цепляться за людей, которые сами не знают, кто ты для них. И я знаю… чего ты хочешь на самом деле. — Ты ничего не… — начал он, но осёкся. Потому что Алиса подняла руку — и на ладони у неё лежал Walkman. Глянцевый корпус, блеск кнопок, тонкий провод на наушниках. — Вот же он, Антон, — шепнула она тихо. — Музыка. Своя. Всегда с тобой. Ты идёшь — и мир звучит иначе. Ты не здесь. Ты не в этом холодном, сытом страхом посёлке. Ты — где-то там, где лучше. Она моргнула. Плеер исчез. В руках у неё оказались два билета в Диснейленд — слегка пожелтевшие, словно настоящие, с ярким логотипом, который невозможно было не узнать. — Или ты бы хотел вот это, да? — она нагнулась чуть ближе. — Париж. Огромный парк. Сказочные замки. Аттракционы. Ты идёшь, а рядом Оля — смеётся, веселится, визжит, потому что ей не страшно… А тебе не страшно, потому что она счастлива. Петров сглотнул. — Хватит… — прохрипел он. — Нет, — мягко сказала девушка. — Я ещё не закончила. Билеты исчезли. И мир стал тише. Рука Алисы осталась пустой. Но было ощущение, словно она держит в ней нечто куда более тяжёлое. — Или, может… — её голос стал почти тихим, как шёпот снега. — Ты хочешь, чтобы мама снова смеялась так же, как раньше… когда ещё верила, что всё впереди. И чтобы отец смотрел на неё не пустыми глазами… а как раньше. С теплом. С любовью. С тем самым взглядом, который ты помнишь. Которого теперь больше нет. Юноша замер. Внутри всё болезненно сжалось. Он не смог сразу вдохнуть. Девушка улыбнулась мягко, не издеваясь. И впервые её голос был не игривым — а почти ласковым. — Я могу это дать, Антон. Я. Не они. Мне не нужно, чтобы ты был сильным. Мне не нужно, чтобы ты делал вид, что тебе всё равно. Мне нужно только одно — чтобы ты перестал цепляться за ненужных людей… и пошёл со мной. Она шагнула ближе. И из-под шубки мягко выскользнула маска зайца — серая, гладкая, с пустыми глазницами. Она протянула её Петрову. — Стань одним из нас. Стань зверёнком. И тогда тебе больше не придётся бояться. Не придётся страдать. Не придётся думать, любят ли тебя… или бросят. Ветер тихо шуршал. Лес затаился. — У нас исполняются желания, — прошептала она. — Любое твоё. Парень смотрел на маску. Внутри всё будто оборвалось. Когда маска зайца замерла перед его лицом, он понял, насколько сильно дрожит. Но не от холода — от того, что она попала в самое сердце. В каждую боль, о которой он не говорил. В каждое желание, которое боялся признать даже самому себе. Ему на мгновение стало страшно не из за Алисы — страшно из за себя. Потому что часть его… хотела протянуть руку. Хотела схватиться за возможность не чувствовать тяжесть, не разрываться между страхом, виной, надеждой и пустотой. Хотела хотя бы на миг поверить, что мир можно исправить одним шагом вперёд, в сторону предложенной маски. Но другая часть цеплялась из последних сил. За Рому. За Бяшу. За Олю. За маму. За тот тонкий, но живой мир, который ещё оставался настоящим, пусть и болезненным. "Я не хочу быть частью их. Я не хочу превращаться в чью-то игрушку. Я не хочу терять себя." Грудь сдавило, горло пересохло. Сердце билось где-то слишком высоко, почти под горлом. В голове шумело. Он чувствовал, как тяжелеют руки, как подгибаются колени — но он всё равно произнёс: — …нет. И в тот миг Алиса перестала быть игривой. Она замерла. Лисья маска слегка наклонилась, но смеха в голосе больше не было. — Жаль, — сказала она тихо. — Я правда хотела по-хорошему. Юноша не ожидал этого интонационного надлома. Она звучала… искренне расстроенной. Она чуть наклонила голову, и из-под маски на него смотрели глаза — не насмешливые, не злые. Грустные. — Ты мне понравился, Антон, — еле слышно добавила она. — Ты не такой, как остальные. Ты интересный. Ты живой… и ты мог бы стать таким замечательным зверёнком. Лес будто стал плотнее вокруг. Воздух загустел. — Но… — голос стал холоднее. — Раз по-хорошему не хочешь… Петров почувствовал, как по позвоночнику пробежал ледяной холод. — …значит, придётся по-плохому. Он только успел резко вдохнуть. В следующую секунду — удар. Сильный. Тяжёлый. Резкий, как выстрел. Что-то обрушилось ему в спину. Воздух выбило из лёгких. Мир дёрнулся. Красные вспышки мелькнули в глазах. Земля резко поехала навстречу. Звон в ушах. Лёд под щекой. Мир плыл. Он попытался вдохнуть — грудь не слушалась. Попытался повернуть голову — мышцы ватные. В сознании вспыхнула последняя мысль: "Сзади… кто-то… был…" Сумерки сгустились. Лес исчез. И вместе с ним исчез он.

***

Сначала было только ощущение. Тупая, тянущая боль во всём теле — такая, будто его швырнули с большой высоты и он неудачно приземлился сразу всеми костями. Казалось, что каждый вдох раздирает грудь изнутри, а любая попытка пошевелиться отдаётся ломотой в позвоночнике. Потом — липкое, тёплое. Что-то стекало по лбу. Медленно, вязко. Попадало в ресницы, в угол глаза, щипало. Антон машинально попытался вытереть… и только тогда понял, что не может. Руки не слушались. Точнее — их держало что-то жёсткое и неумолимое. Он попытался вздохнуть глубже — в груди закололо. Свет бил в лицо сверху, слишком яркий по сравнению с темнотой вокруг. Юноша зажмурился, моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Мир вернулся рывком. Низкий потолок. Сырая, пятнами потемневшая штукатурка. Одна лампочка под железным абажуром — дрожащий, жёлтый круг света, всё остальное тонет в густых тенях. Воздух тяжёлый, спертый, с отвратительным запахом — смесь железа, сырости и чего-то тухлого. Сначала он не понял, что это. Потом увидел пол. Он был в пятнах. Застывших, тёмных, неровных. Местами толстый, запёкшийся слой, местами размытые разводы, как от чего-то, что пытались смыть, но так и не домыли до конца. Ботинки скользили — он почувствовал это, когда попытался чуть сдвинуть ноги. Его тошнило уже от одного запаха. Голова гудела, мысли были спутанными. Он попробовал пошевелить плечами — и почувствовал тугую, грубую стяжку за спиной. Верёвка или ремень впивались в кожу, не давая развести руки ни на сантиметр. Паника подкралась сначала тихо. "Где я?" Он огляделся — насколько позволяли связаные руки и боль в шее. Стены — голые, серые, местами облупленные. В углу — какие-то ящики, наброшенный брезент. Труба под потолком, из которой сочилась ржавая влага. И — она. Массивная, тяжёлая конструкция в стороне, в полутьме, но достаточно близко, чтобы рассмотреть. На толстых металлических ножках стояла огромная мясорубка. Не кухонная, не та, что бывает у бабушек. Промышленная. Стальная, с широкой воронкой сверху и круглой решёткой спереди. Металл был потемневший, местами матовый… а местами с бурым налётом, который Антон не хотел идентифицировать. У него по спине пробежал холод. Рядом на полу что-то лежало. Сначала мозг упорно отказывался складывать силуэты во что-то осмысленное. Нечёткие формы, куски ткани, обрывки чего-то… мягкого. Потом взгляд зацепился за болезненно знакомое — руку. Или то, что когда-то было рукой. Кусок, обмотанный обрывком рукава. Дальше — что-то, похожее на изуродованный ботинок. Комок мяса и ткани. По полу были разбросаны останки. Слева чья-то кишка и отрезаное ухо. Справа пара пальчиков, явно принадлежавших ребёнку, а не взрослому. И чей-то глаз. Петров дернулся взглядом в сторону, не позволяя себе всматриваться. Желудок болезненно скрутило. Воздух стал ещё тяжелее. "Это… чьё-то…" Мысль оборвалась — он не смог её завершить. Он попробовал привстать — и тут же понял, что сидит на металлическом стуле, спина прижата к холодной спинке. Тело ныло, но это уже казалось мелочью. Настоящая боль поселилась где-то под рёбрами. Там, где страх. Он осторожно повернул голову — мышцы протестовали, в висках стучало. Кровь всё ещё текла с рассечённого лба, скатывалась по коже, заливала ресницы. Он моргнул, стряхивая её, и только теперь до конца осознал: Он не в лесу. Не дома. Не в школе. Он в чужом месте. В месте, которое не просто неприятно — оно создано для одного. Для того, чтобы сюда приносили людей, которые уже никуда не уйдут сами. Горло пересохло. Он попытался глотнуть — ком не прошёл. "Кто меня сюда притащил? Алиса? Те, кто с ней? Хозяин леса? Люди?" Образы вспыхнули один за другим — девочка в лисьей маске, человек с головой козла из его сна, дети в масках, лес, удар в спину… — Спокойно… — мысленно сказал он себе, но голос в голове звучал так же дрожащим, как и тот, который вырвался бы вслух. — Надо думать. Надо понять. Надо выбраться. Каждое «надо» звучало слабее предыдущего. Он чувствовал, как страх расползается по телу, как холодная вода, медленно наполняющая сосуд. Пальцы немели, дыхание становилось поверхностным. Сердце билось слишком быстро. "Я не один из их «зверят». Я не надену маску. Я не хочу исчезать здесь… как мясо для этой штуки." Он снова посмотрел на мясорубку — и вглядываться больше не смог. Глаза сами отводили взгляд. Антон впервые в жизни остро почувствовал себя добычей, уже пойманной, уже загнанной в угол, уже привязанной так, чтобы никуда не дёрнуться. И самое страшное — он не знал, сколько времени у него осталось до того, как кто-то войдёт через невидимую дверь… и решит, что с ним делать дальше. Мысль пришла как слабая догадка. Потом — как ледяная уверенность, от которой внутри всё провалилось. "Чёрный гараж." Он не раз слышал это название. В разговорах. Во сне. В нервном срыве Бяши, когда тот только слышал упоминание. Теперь — это было не легендой. Это было реальностью. И он был в её центре. Парень глубоко вдохнул, но воздух здесь будто стоял — густой, тяжёлый, насыщенный железом и гнилью. Его вывернуло бы, если бы не боль в животе, сдержавшая судорогу. Тело ныло, казалось чужим. Руки за спиной горели от давления верёвки. Он попытался пошевелиться, рванулся — стул только дернулся железными ножками по липкому полу. — Давай... — прошептал он хрипло себе. — Думай. Спокойно. Думай. Это не помогало. Страх был везде. В коже. В каждом ударе сердца. В каждой секунде тишины. Он хотел сейчас… как никогда… Чтобы рядом был кто-нибудь живой. Рома. Даже если бы тот кричал, грубил, ругался, швырялся словами, как всегда — это было бы сила, опора. Его злость всегда означала одно: он будет стоять до конца. Бяша. Тот шумный, нелепый, но такой живой голос. Его «на» в каждой второй фразе. Его смех. Его попытки защитить, даже когда страшно. Даже когда руки дрожат. "Пожалуйста… пусть они придут... пусть хоть кто-то…" Мысль обрывалась, скатывалась в пустоту. Он попытался снова освободить руки — дернул запястьями, кожа болезненно ободралась, верёвка впилась глубже. Он заскрипел зубами, сдерживая стон, но не остановился. Рывок. Ещё. Ещё. Без толку. "Связано крепко. Не случайно." Он им нужен живым. Пока. Холодная дрожь прошла по спине. Петров оглянулся, насколько позволяли стяжки, и взгляд упал на стену. Там, в тени, над запёкшимися буро-чёрными потёками, кривился знак. Рисунок. Символ, выведенный не краской — кровью. Толстыми мазками, как кистью, только кистью была чья-то рука. Круг. Внутри — пересекающиеся линии. Искажённые, неровные, будто нарисованные в спешке, но с какой-то ритуальной уверенностью. Как знак, который рисуют снова и снова, знали наизусть. Антон замер. Где-то он это видел. Мысль зацепилась и стала медленно вытягиваться из памяти, как нитка. Сердце ударило чаще. Он стиснул зубы, заставляя себя вспомнить. Образы вспыхивали: книги в библиотеке. Открытые страницы. Гравюра Бафомета. Кровь. Маски. Секта. И — комната. Солнечный свет из окна. Пахнущий чаем дом. Полина, мягко улыбающаяся. Книжная полка. И та книга. С тёмной обложкой. И на ней — этот же знак. Он увидел его ясно. Тот же круг. Те же линии. Тот же символ. Полина… знала. Или была связана. Или… часть этого. Мир будто чуть пошатнулся. Внутри стало холоднее, чем до этого. Если здесь действительно творилось то, о чём говорила та книга… Если они правда верят… Если они именно те, о ком была легенда… Значит, он не просто пленник. Он — часть жертвы. И теперь вопрос был один: успеет ли кто-то добраться до него… или Чёрный гараж закроет рот миру ещё одной страшной тайной.