Пособие по содержанию нежных созданий

Ты думал, что сможешь её спасти. Думал, что любовь победит всё. Что ты такой герой, приедешь на белом коне и заберёшь принцессу у дракона.

Только ты забыл одну мелочь...

Дракон не спит с принцессой.

Дракон её сожрал. И ей это понравилось.

***

Томас пришёл, как всегда, под вечер. Дарлин слышала его шаги ещё на лестнице — торопливые, лёгкие, такие знакомые. Раньше от одного этого звука у неё теплело внутри. Раньше она сама бежала открывать дверь, бросалась ему на шею, вдыхала запах красок и свежего хлеба, который он часто приносил с собой. Раньше. Сейчас она сидела за столом, уставившись в одну точку на стене. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем, который она так и не отпила, ни глотка. Пальцы машинально теребили край рукава, натягивая его до самых костяшек. В дверь постучали. — Дарлин? Это я. Можно войти? Она хотела ответить «да», но голос не слушался. Просто кивнула, хотя он не мог этого видеть, и через секунду дверь приоткрылась. Томас вошёл с улыбкой. С цветами. С той самой дурацкой надеждой в глазах, от которой у неё разрывалось сердце. — Привет, — сказал он мягко, закрывая за собой дверь. — Я тут подумал... может, сходим прогуляться? Погода после вчерашнего дождя хорошая, воздух свежий. Тебе полезно... Он не договорил. Потому что увидел её лицо. Не то, которое она показывала ему последние недели — с натянутой улыбкой и пустыми глазами. А настоящее. С мокрыми дорожками от слёз, которые она даже не заметила, когда потекли. Цветы выпали из его рук. — Дарлин... что случилось? Что опять? Она мотнула головой. Не могла сказать. Не могла признаться, что Он приходил. Что сидел на этом стуле. Касался её лица... Что она сама протянула ему руку. — Ничего, — прошептала она. — Всё... всё хорошо. Томас шагнул к ней, и в этот момент раздался второй стук. Не такой, как у Томаса. Лёгкий. Уверенный. Тот самый, от которого каждый раз внутри всё обрывалось. Дарлин вскочила так резко, что стул опрокинулся. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. — Не открывай, — выдохнула она, но Томас уже повернулся к двери, нахмурившись. — Почему? Кто это? — Не надо! Пожалуйста, не надо! Стук повторился. Настойчивее. А потом дверь открылась сама. Потому что Чайлд не был из тех, кто ждёт приглашения. Он вошёл, как входит хозяин в собственные владения. Оглядел комнату, скользнул взглядом по Томасу — и остановился на Дарлин. Та стояла, вжавшись спиной в стену, сжимая край халата побелевшими пальцами. — Привет, — сказал Чайлд просто. — А я мимо проходил. Дай, думаю, зайду, проверю, как ты. — Он перевёл взгляд на Томаса и улыбнулся той самой открытой улыбкой — О, у тебя гости. Не помешаю? Томас инстинктивно сделал шаг вперёд, заслоняя её собой. Чайлд смерил его насмешливым взглядом. Уголок его губ пополз вверх. Надо же... какой джентльмен. Так трогательно... Так по-мужски... И так... бесполезно. Где ты был, герой недоделанный, когда её слёзы заливали каменный пол? Когда она царапала его в попытке выползти из-под меня? Ах да, ты собирал цветочки и помогал папаше готовить пирожки. — Ты кто? — спросил Томас. Голос звучал твёрдо, но Дарлин слышала в нём напряжённые нотки. — Я-то? — мужчина неторопливо обвел взглядом фигуру Томаса, с ног до головы, и растянул губы в хищной, ленивой усмешке. — Я друг. Близкий. Можно даже сказать...ближе некуда. Я брал то, на что ты только смотрел и облизывался, щенок. И она это запомнит. Навсегда. – зло подумал Чайлд. Томас сощурил глаза. — Что-то не припомню я таких друзей у своей невесты. — А много ли ты вообще знаешь? О своей... — он сделал паузу, с трудом выдавив из себя последнее слово, словно то было ядом, — ...невесте? Томас напрягся. — Что ты имеешь в виду? — Ты правда не знаешь? — спросил он почти участливо. — Совсем-совсем? — Чайлд, — выдохнула Дарлин. Голос сорвался, прозвучал по-детски жалобно и тонко. — Не надо. Пожалуйста. Уходи. Он обернулся к ней и мгновенно преобразился. Хищная усмешка исчезла, быстро сменившись выражением какой-то болезненной нежности. Он сделал шаг к ней — и Томас снова заслонил проход. — Не подходи к ней. Чайлд даже не взглянул на него. Смотрел только на Дарлин, поверх плеча её благоверного. — Я не сделаю тебе больно, — сказал он тихо. — Обещаю. Я просто хочу убедиться, что ты в порядке. Что ты ешь. Что спишь. — он перевёл взгляд на её руки, вцепившиеся в халат. — Ты опять не ешь. Я же вижу. Вижу каждый твой вздох, каждый твой голодный обморок, каждую секунду, когда ты думаешь, что никто не смотрит. А я смотрю. Всегда... – Откуда ты... Чайлд улыбнулся. Ласково. Почти грустно. Томас развернулся к девушке. — Ты его знаешь? — спросил он. В голосе звучало недоумение, смешанное с зарождающейся ревностью. — Откуда ты его знаешь? Что он тебе сделал, что ты так дрожишь? Дарлин открыла рот — и не смогла произнести ни слова. — Она не хочет говорить, — мягко вставил Чайлд. — Не заставляй её. — Заткнись! — рявкнул Томас. — Я не у тебя спрашиваю! О, какие мы грозные. Прямо лев. Прямо отважный рыцарь... Жаль только, что бумажный. Промокнет под первым же дождём — и раскиснет. Чайлд поднял руки в примирительном жесте. — Конечно-конечно. Я всё понимаю. Ты защищаешь свою женщину. Это правильно. Это... похвально. — он замолчал, бросив мимолетный взгляд на Дарлин, и тихо, так, чтобы слышал только Томас, добавил: — Только защищать надо было раньше. До того, как её отымел кто-то другой. Томас побелел. — Что ты сказал? А вот теперь — поехали. Сцена готова, актёры на местах. Главное — не спугнуть зрителя. — Я сказал, — Чайлд заговорил теперь громко, обращаясь к ним обоим, — что мне, видимо, пора. Не хочу создавать неловкость. — он снова посмотрел на Дарлин поверх плеча Томаса. — Я зайду завтра. Принесу еды. Ты должна есть, слышишь? Он развернулся к двери, но на пороге остановился. — Ах, чуть не забыл, — бросил он через плечо. — Томас, да? Приятно было познакомиться. Надеюсь, мы ещё увидимся. Дверь закрылась и в комнате повисла тяжёлая тишина. Томас стоял, не оборачиваясь. Смотрел на дверь, за которой только что скрылся этот рыжий дьявол... Сказанное им на ухо эхом пульсировало в голове, не давая покоя. — Дарлин, — выдохнул он наконец, повернувшись к ней. — Кто это? Она молчала. Стояла у стены, вжавшись в неё всем телом, и молчала. Слёзы текли по щекам, но она даже не пыталась их вытирать. — Дарлин! — шагнул к ней Томас. — Ответь мне! Кто этот человек? Что он тебе сделал? Что он имел в виду, когда сказал... — Не подходи! — выкрикнула она, выставив руки вперёд. Голос сорвался на истеричный визг. — Не трогай меня! Пожалуйста, не трогай! Томас замер. Смотрел на неё, на её трясущиеся руки, на побелевшее лицо, на дикий ужас в глазах — и медленно, очень медленно до него начало доходить. Чайлд остался за дверью. Всё это время он стоял там, прислушиваясь. Уходить было рано — пьеса ещё не сыграна до конца, а финальный акт только-только начинался. — Это он, — прошептал Томас. — Тот, кто... тот, из-за кого ты... — он не мог выговорить это вслух. — Это он сделал это с тобой? Этот... Дарлин закрыла лицо руками и зарыдала в голос. Тело сползло по стене, и она оказалась на полу в той же позе, в какой Чайлд застал её вчера; сжалась в комок, обхватила колени руками и завыла — глухо, страшно, нечеловечески. Томас рухнул на колени рядом с ней. — Прости, — забормотал он, пытаясь дотянуться до неё, но боясь коснуться. — Прости, я не знал. Я не знал! Если бы я знал, я бы... я бы... Я... Дверь распахнулась. Чайлд снова стоял на пороге, но теперь с выражением глубокой, почти театральной скорби на лице. — Я услышал крики, — сказал он просто. — Решил вернуться, проверить, всё ли в порядке. — Пошёл вон! — заорал Томас, вскакивая. Чайлд даже не взглянул на него. Смотрел на Дарлин, скрючившуюся на полу, на её рыдания, на то, как она раскачивается взад-вперёд, зажимая уши ладонями. — Дарлин... — начал он тихо, делая шаг в комнату. — Я сказал — ПРОВАЛИВАЙ!! — Тихо, — Чайлд поднял руку, и в этом жесте было столько спокойной властности, что Томас на секунду запнулся. — Ты пугаешь её ещё больше. Посмотри. Томас обернулся. Дарлин зажала уши ладонями, раскачиваясь взад-вперёд, и её всхлипы стали громче, истеричнее. Она что-то бормотала — бессвязное, бессмысленное, похожее на молитву или на попытку уговорить саму себя не проваливаться в панику. — Дарлин! — Томас рванул к ней, упал на колени, протянул руки. — Дарлин, посмотри на меня! Это я! Это же я... Твой Томас! Я не сделаю тебе плохо! Пожалуйста... Она дёрнулась от его рук, как от огня. Вжалась в угол, поджав ноги, закрываясь от него, от мира, от всего. Томас замер. Руки так и повисли в воздухе. Чайлд наблюдал эту сцену с невозмутимостью скульптора, изучающего не слишком удачную работу коллеги. Тюфяк беспомощный... Она шарахается от тебя так же, как от меня в первый день. Интересно, понимаешь ли ты, что это значит? Для неё теперь все мужчины — враги. Время спрессовалось в одно мгновение. Томас рванул к Чайлду и, схватив его за грудки, с силой впечатал в стену. Он позволил ему это сделать с почти скучающим видом. Не сопротивляясь, не пытаясь вырваться. Просто смотрел на Томаса и улыбался — той самой леденящей душу улыбкой, от которой у того застыла кровь в жилах. — Ты!.. Ты не подойдёшь к ней больше никогда! Ты меня понял?! Чайлд, не меняя позы, лишь чуть склонил голову на бок. В его взгляде сквозило холодное любопытство — так обычно рассматривают редкое, но не слишком умное насекомое. — Неужели? В голосе Предвестника не было страха. Только насмешливая издёвка. Ну? Чего ждёшь? Бей. Давай, не разочаровывай меня, примитив. Томас зарычал. Замахнулся. Внутри Чайлда всё ликовало. Сценарий разыгрывался по плану. Этот придурок Томас... Он даже не понимал, что на самом деле своими действиями ещё больше помогал ему. Сдавленный крик Дарлин: «Томас, прошу нет!» — долетел до них словно сквозь вакуум. Вот только её женишок уже не слышал – слепая ярость застилала ему глаза. Да, детка, кричи. Смотри на своего "спасителя" и запоминай его именно таким. Разъярённым, бешеным, не умеющим держать себя в руках. Посмотри, как он бьёт меня, хотя я даже не сопротивляюсь. И кто из нас двоих сейчас большее чудовище? Кулак сам собой полетел в ненавистное лицо. Удар хрустом прошёлся по лицу Чайлда, разбивая губу. Тот даже не покачнулся. В ответ — смех и только. Хриплый, жутковатый. Молодец, мальчик. А теперь повтори ещё разок, — мысленно скомандовал себе Чайлд, чувствуя солоноватый привкус, растекающийся по нёбу. Сплюнув сгусток крови на пол, он не стал утираться. Наоборот, плотоядно, смакуя, облизнул разбитую губу, позволив алым дорожкам еще больше залить подбородок, чтобы Дарлин видела: он истекает кровью, но не сопротивляется. Смотри, любимая. Смотри, моя ранимая, эмпатичная девочка. Видишь, какой он зверь? И какой я – белый и пушистый... Несчастный. Чайлд поднял на Томаса глаза, в которых плескалось ничем не прикрытое торжество. Он позволил оттащить себя к двери. Даже помогал переставлять ноги, изображая покорность. Томас чувствовал спиной взгляд Дарлин, слышал её всхлипы, но остановиться уже не мог. Ему нужно было вышвырнуть эту мразь из дому, вытрясти из него всю душу, но не глазах у девушки. Когда они вышли на улицу, Томас снова схватил Чайлда за ворот, припечатывая к стене. Сильнее, чем в первый раз. С такой злобой, что, кажется, готов был проломить ему голову голыми руками. – Я убью тебя!!! Холодный вечерний воздух ударил в лицо, но не остудил ярости Томаса. Он снова развернул Чайлда к себе, намереваясь продолжить избиение, но замер. Тот больше не улыбался прежней слащавой, покровительственной улыбкой. Он улыбался по-другому. Широко, открыто, с искренним и жутким весельем во взгляде. Чайлд выпрямился. Ещё мгновение назад он был сгорбленной жертвой, а сейчас стоял в полный рост, расслабленно и властно. Проведя по губе пальцем, он посмотрел на алую полоску на подушечке, а затем, не сводя глаз с Томаса, неторопливо слизнул её. — Ну, наконец-то, — выдохнул Чайлд с неприкрытым облегчением. — Я уж думал, этот цирк никогда не кончится. Спасибо, что вытащил меня оттуда. Там, знаешь, так… приторно пахнет вашим совместным будущим. Просто тоска зелёная. Томас непонимающе моргнул. Кулаки его были сжаты, но он медлил. Что-то неуловимо изменилось в воздухе. В позе Чайлда, в его голосе, в самой его ауре... Там появилась опасная, хищная грация. — Что ты несёшь? Чайлд лениво оторвался от стены. В темноте его глаза блестели особенно ярко, а разбитая губа и кровь на подбородке придавали ему вид хищника, только что дорвавшегося до добычи. — Я говорю... Спасибо, дружище. Ты только что сделал за меня всю работу, — Чайлд развел руками, словно приглашая Томаса оценить проделанное. — Эта сцена на кухне? А эта экспрессия? С дракой, криками, беспомощной жертвой? Это же чистый спектакль! И ты, Томас, сыграл в нём главную роль. И сыграл так убедительно, так натурально, что я даже... — он театрально прижал руку к груди, — был почти тронут. Правда. Это было потрясающе! Так что если с карьерой повара не сложится, знай: ты всегда сможешь стать актером. Хорошим актером. Томас дышал тяжело, сжимая и разжимая кулаки. Он всё ещё стоял слишком близко — в опасной близости от человека, который мог бы размазать его по стенке одной левой. Мысли спутались окончательно, а чувства... Чувства превратились в вихрь, готовый вот-вот вырваться наружу. — Ну давай, — подначил его Чайлд, и голос его прозвучал тихо, почти ласково. — Ты же вроде хотел меня убить? Так чего ты ждешь, герой? Или всё, что было до, — не более чем пустые угрозы? Томас замер. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение. — Конечно. Пустые. Ты не сможешь, — продолжил Чайлд всё так же ровно. — Ты даже муху не обидишь, не то что человека. — Заткнись. — И что она в тебе нашла? Ты же никчёмный. Знаешь, мне даже иногда кажется, что она с тобой просто из жалости. Интересно, догадывалось ли это милое создание, когда только начинало с тобой отношения, что ты, тот, кто должен будет защищать её, на деле окажешься тряпкой, которая только и может, что цветочки носить да тортики стряпать? Томас дёрнулся, будто от пощёчины. — Ты... – прошипел он сквозь зубы, сжимая кулаки – Ты ничего не знаешь!! Томас замахнулся, чтобы ударить Чайлда вновь, но тот вдруг с неожиданной ловкостью перехватил его руки. На лице мужчины тот час отразилось недоумение, смешанное с чем-то вроде испуга. — Ошибаешься, мальчик. Я знаю достаточно. Знаю, как она пахнет, когда боится. Знаю, каковы её слёзы на вкус. Как её тело выгибается, когда ей больно... — Заткнись! — Томас замахнулся вновь, но Чайлд перехватил и эту руку. Легко. Играючи. — А ты? – Чайлд склонил голову к плечу, разглядывая его. – Ты знаешь, какая она, когда не притворяется? Когда не надевает эту маску «всё хорошо» специально для тебя? Когда по-настоящему разбитая, сломанная? Ты видел её хоть раз такой? Томас молчал. Только дышал тяжело, сжимая челюсть до хруста. Молчишь... Конечно, молчишь. Ты даже не представляешь, что она носит в себе. Ты видел только красивую картинку — художница, милая девочка. А я видел её настоящую. В луже собственной крови. С криком, срывающимся на хрип. С ненавистью в глазах, которая потом сменилась пустотой. Я сделал её такой. И только я смогу её собрать заново. — Настоящий мужчина, — продолжил Чайлд, и его голос стал тише, но от этого только страшнее, — не допустил бы, чтобы его женщину трогал кто-то другой. Настоящий мужчина был бы с ней. Защищал бы. Носил бы на руках, если надо. Деньги бы зарабатывал, чтобы она не шастала по развалинам в поисках жалких грошей. Чайлд скользнул по нему презрительным взглядом. — Ты не мужчина, Томас. Ты даже не знал, что её уже трахает кто-то другой. Не почувствовал. Синяков не увидел. Слёз не считал. — он сделал паузу, давая словам впитаться. — Где ты был, Томас, когда я входил в неё в первый раз? Букетики собирал? — Мразь... Я убью тебя! — Томас рванулся, но Чайлд держал крепко. — Слышишь?! Я убью тебя! — Чем? — Чайлд рассмеялся — негромко, почти ласково. — Этими маленькими ручонками, которые только и умеют, что тесто месить? Да ты даже ударить по-настоящему не способен. Ты же просто жалкий неудачник, Томас. Твоё оружие — это лопатка для хлеба. А я — Предвестник Фатуи. Я убивал людей с тех пор, как научился стоять на ногах. Брошенные Чайлдом слова заставили всё внутри похолодеть. Сжаться. Предвестник... Это слово обрушилось на него тяжелее любого удара. Оно было из другого мира — мира, где решаются судьбы, где стираются с лица земли города, где такие, как подобные Томасу существуют лишь как безликая тень на обочине большой игры. Он, конечно, видел, что перед ним не простой наемник. Было в этом ублюдке что-то... хищное, опасное, что заставляло инстинкты внутри Томаса сжиматься в тугой комок ещё до того, как тот заговорил. Но Предвестник? Один из тех, чьи имена шепчут с ужасом по всему Тейвату? Один из тех, кто стоит за катастрофами и переворотами? Неприкосновенная дипломатическая тварь. Его не возьмут даже рыцари. Это конец. – И знаешь, что самое смешное? – вместе с тем, почти буднично, продолжил Чайлд. — Ты даже сейчас боишься сделать мне больно. Не потому, что я влиятельнее тебя. Не из-за моего влияния, нет... Всё проще. Потому что ты – хороший. Пра-а-авильный. Вот только в этом уродливом мире такие, увы, не побеждают. Ну так, держу в курсе. Томас дёрнулся, пытаясь вырваться. Чайлд отпустил его так же внезапно, как схватил. Мужчина отшатнулся, едва не упав, врезался спиной в забор и замер, тяжело дыша. Чайлд наблюдал за ним. Спокойно. Холодно. — Она не хотела, — выдохнул Томас, его собственный голос сорвался, прозвучал жалко, отчаянно — Ты... ты же заставил её... ты... — Конечно, не хотела, — перебил Чайлд. Он говорил теперь тихо, почти задумчиво, будто вспоминал что-то приятное. — Сопротивлялась даже. Царапалась. Кричала... Потом сломалась. Знаешь, это было красиво. Томас побелел так, что веснушки на его носу проступили ярче обычного. — А как она стонала тогда подо мной, корчась от боли..., — не унимался Чайлд, нанося каждым своим новым словом всё более безжалостные и точные удары. — В жизни ничего слаще не слышал. От одного только воспоминания встаёт. Томас зажмурился. По его щекам потекли слёзы — злые, бессильные, такие, что выжигают глаза. Ну вот и слёзки. Прямо картина маслом: благородный рыцарь, скорбящий над павшей дамой. Какая жалость, что ты даже не рыцарь. Так, презренный паж. — Что ты к ней привязался? — выплюнул Томас сквозь зубы. — Зачем она тебе? У тебя таких, как она... таких девушек... ты же вообще можешь любую! — Могу, — согласился Чайлд, даже не задумываясь. — Но мне не нужны другие. Понимаешь, Томас... Чайлд сделал шаг ближе, заставляя мужчину вжаться в забор – Есть женщины для одной-двух ночей. С ними приятно делить ложе и ни о чём не думать... Просто забыться рядом. А есть — как Дарлин. Единственные и неповторимые в своём роде. Такие, что из головы не выходят, хоть ты тресни. Бесполезно. Намертво засела там. Хотя знаешь, я и сам до конца не понимаю, что в ней такого, чем она меня так зацепила. Просто однажды посмотрел на неё и понял: моё. И точка. — Ты... Ты чудовище. — Я? — Чайлд приложил руку к сердцу, театрально всплеснув ресницами, изображая оскорблённую невинность. — О, нет, ты не так понял... Я не пытаюсь казаться лучше. Я даже хуже, чем ты думаешь. Гораздо хуже. Он приблизился лицом к Томасу, понизив голос до опасного шёпота. — Но я хотя бы чудовище. С амбициями, желаниями, целями... Пусть даже кровавыми. — Чайлд резко выпрямился и окинул Томаса презрительным взглядом. – А ты? Посмотри на себя. Ты просто пустое место. Ничтожество, не стоящее и её мизинца. Он усмехнулся, но в его глазах не было и тени веселья — только ледяная и ничем непоколебимая уверенность. – Я не говорю, что я хороший. Боже упаси! Напротив. Я слишком далёк от этого понятия. Однако я – величина, а ты – ноль без палочки. Бесполезный круглый ноль. Ты ведь даже не конкурент мне. Не препятствие... Так, мелкая помеха. И только я смогу дать Дарлин то, что ей нужно. Не ты. Не кто-то другой. Я один. — Ты ничего ей не дашь! Ты только разрушаешь! — Разрушение — тоже созидание, — пожал плечами Чайлд. — Иногда, чтобы построить что-то новое, нужно стереть в пыль старое. Томас рванул вперёд, пытаясь ударить, но в этот раз Чайлд не стал поощрять его дерзость. Всё произошло в одно мгновение. Чайлд не стал уклоняться — он просто подставил предплечье, блокируя удар с такой лёгкостью, будто ловил комара. Томас даже не успел моргнуть – кулак рассек пустоту, а Чайлд, стоя вполоборота, перехватил его запястье своими пальцами. — Тц-тц, — Предвестник покачал головой. — Как некультурно. И зачем надо было портить момент? Мы ведь так мило беседовали... Кстати, Томас. — Чайлд склонил голову набок, и в его голосе послышалась почти искренняя забота. — Ты всегда бьешь с правой? Прям всегда-всегда? Это же так... предсказуемо что-ли. Мой тебе дружеский совет: поработай над этим как-нибудь на досуге. Томас дёрнулся, пытаясь высвободить руку. Она не поддалась. Пальцы Чайлда сомкнулись на его запястье, как стальные обручи, и это было не больно — это было пугающе. Давление было колоссальным, но контролируемым, словно Чайлд в любой момент мог либо просто отпустить его, либо раздробить кости в порошок. — Ну что ты дёргаешься? — спросил он ласково — Это же бесполезно. Неужели ещё не понял? Одно текучее, неуловимое движение, и Томас, не успев даже сообразить, что произошло, уже летел лицом вниз, прямо в лужу. Его правая рука оказалась вывернута назад под неестественным углом. Чайлд заломил её так, что он истошно закричал — не столько от боли, сколько от животного ужаса перед неведомой силой, которая держала его в совершенно неподвижном, скованном положении. Колено Предвестника упёрлось ему в поясницу, пригвоздив к мокрой земле. Томас попытался сбросить его с себя, но тут же захлебнулся воздухом от резкой боли в плечевом суставе. Рука, зажатая в стальном капкане, не слушалась. Чайлд надавил сильнее, вжимая его щекой в липкую грязь. — Тихо-тихо, — промурлыкал он. — Дёрнешься ещё хоть раз — и я тебе её просто вырву. С хрустом. Как кузнечику крылышко. Хочешь проверить? Он говорил это так, будто обсуждал погоду. Без тени злости или напряжения. В его голосе вообще не было никакого усилия. Томас замер. Не от страха — от осознания собственной беспомощности. Он чувствовал вес этого тела на себе, чувствовал, как легко, играючи, его скрутили в бараний рог. Всё, что он мог противопоставить этому человеку, оказалось жалким, смешным, детским лепетом. — Вот так... Хороший мальчик, — похвалил Чайлд. Он чуть ослабил хватку, но не настолько, чтобы Томас мог высвободиться. — Ты даже не представляешь, как утомляют эти твои потуги. Серьёзно. Я ведь тебя всего минуту назад предупреждал, что убивал людей с тех пор, как научился стоять на ногах. Ты думал, я шучу? Он наклонился ниже, почти к самому уху Томаса. — Я могу раздавить тебя голыми руками. Могу задушить одной левой, пока правой твоей подружке смску набирать буду. И никто ничего не узнает — просто спишут на несчастный случай. Упал в канаву, сломал шею. Всё. Томас судорожно вздохнул, втягивая пыль и запах сырой земли. — Но не буду, — неожиданно легко закончил Чайлд и убрал колено с его спины. — Потому что твоя смерть не принесет облегчения. Видишь ли... я зрю в корень. Смотрю на ситуацию шире, глобальнее. Твоя смерть сломала бы Дарлин ещё сильнее, и тогда уже даже я не смогу её собрать. А мне оно надо? Конечно, нет. Я хочу видеть рядом с собой живую, счастливую девочку с горящими глазами. Хочу видеть улыбку на её губах — настоящую, искреннюю... Чайлд выпрямился, отошёл на шаг, давая Томасу полную свободу. Тот медленно, с трудом перевернулся на спину. Сесть не решился — просто лежал, глядя в темнеющее небо, тяжело дыша. Правая рука ныла, в плече стреляло болью при малейшем движении. – Знаешь, в чём заключается настоящая забота? Не в любовании поломкой, а в хирургической точности. Бережное извлечение ненужных деталей, устранение старого... Это не быстрый процесс, Томас. Но он того стоит. Чайлд стоял над ним, застывший в расслабленной, почти ленивой позе. И в этой позе, в том, как он даже не запыхался после всего, читалось такое чудовищное превосходство, что у Томаса не осталось даже злости — только пустота. — Уходи, — прошептал он совсем тихо. — Просто уйди. Оставь нас в покое. — Не могу, — Чайлд покачал головой с притворным сожалением. — Она уже стала моей зависимостью. Снится мне по ночам. Её запах, её кожа, её губы... Я пробовал забыть — не получается. Так что извини, приятель, но придётся тебе отойти в сторонку. И с этими словами Чайлд развернулся, направляясь обратно к дому девушки. Томас так и остался лежать там, у забора, глядя ему вслед и чувствуя, как мир рушится у него под ногами. Мужчина подошёл к двери. Остановился. Прислушался... За дверью было тихо. Слишком тихо. Он толкнул дверь, входя внутрь. Дарлин сидела на том же месте, у стены, сжавшись в комок. Но теперь она не плакала. Смотрела перед собой пустыми, сухими глазами, и в этом взгляде не было ничего — ни страха, ни боли, ни надежды. Вообще ничего. Чайлд замер на пороге. И в этот момент внутри него, в той самой бесконечной пустоте, где обитали лишь голод, хищный азарт и расчёт, что-то надломилось. Его сердце, которое не пропускало удары даже в самых смертельных схватках, сделало кульбит и тут же рухнуло в ледяную пропасть. Это была даже не сломанность... Это была капитуляция перед небытием. Смерть при жизни. Прямо сейчас, при нём, она ускользала в ту пустоту, откуда он, при всех своих силах и влиянии, её уже никогда не сможет достать. Впервые за долгое, очень долгое время Чайлд испугался. Не за себя. Не физической боли или смерти. Его страх был другим — первобытным, вязким ужасом от осознания, что его главный приз, его навязчивая идея, смысл всей этой жестокой игры, утекает сквозь пальцы, как вода. Внутри него, в панике заметался холодный, липкий ужас, заглушая все остальные чувства. Нужно вернуть её. Срочно. Сейчас. Любой ценой. — Дарлин... — позвал он тихо. Она не пошевелилась. Даже взгляд не перевела на него. Чайлд сделал шаг в комнату. Потом ещё один. Опустился на корточки перед ней, пытаясь заглянуть в глаза. — Дарлин, милая, посмотри на меня. Молчание. Он протянул руку, чтобы коснуться её лица — и в этот момент дверь распахнулась. Томас ворвался внутрь, сжимая в руке кочергу — первое, что попалось под руку у входа. Глаза горели безумной решимостью человека, которому больше нечего терять. — Не трогай её! Чайлд даже не обернулся. Только закатил глаза, раздражённо выдохнув сквозь зубы. Господи, какой идиот... Я думал, ты будешь умнее. — Томас, не надо... — выдохнула Дарлин. Голос девушки прозвучал глухо, будто издалека. — Ты, — Томас ткнул кочергой в сторону Чайлда, — отошёл от неё. Живо! Чайлд медленно поднялся. Не спеша обернулся... Хруст шейных позвонков прозвучал особенно отчётливо в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в камине, да сбитым дыханием Томаса. Теперь его взгляд, немигающий и тяжёлый, смотрел прямо на него. — Или что? — Или я... — Или я, или я... — передразнил Чайлд, нарочито картавя и заикаясь. — Ну что?! Что ты?! Он резко шагнул вперёд, и кочерга упёрлась ему в грудь. Чайлд даже не взглянул на неё. В его собственных глазах теперь плескался безумный, опасный огонь, какого Томас не замечал раньше. — Убьёшь меня? Проходили уже. Не вышло. Томас дёрнулся. Его рука тут же метнулась вверх, занося кочергу для удара — и в этот момент Дарлин вскочила. — ХВАТИТ! — закричала она не своим голосом, заставляя обоих мужчин разом обернуться. — Прекратите! Прекратите немедленно! Растрёпанная, в распахнувшемся халате, с мокрым от слёз лицом, с трясущимися телом, она вклинилась между ними. Но в глазах, наконец, появилось что-то живое. Злость. Отчаяние. Что угодно, только не та пустота, которая была минуту назад. Губы Чайлда дрогнули. Медленно, будто не веря собственным глазам, они начали расползаться в улыбке. Сначала робко, неуверенно, а затем широко, открыто, до боли в скулах. Это была не та хищная, издевательская усмешка, которую он демонстрировал Томасу. Это было нечто другое — искреннее, почти детское облегчение человека, который только что увидел свет в конце самого тёмного туннеля. Вот она. Вот моя девочка. Внутри него, там, где только что метался липкий, ледяной ужас, разлилось тепло. Сердце, которое минуту назад, казалось, остановилось, забилось с новой, бешеной силой. Он смотрел на неё — растрёпанную, бледную, с этим яростным блеском в глазах — и чувствовал, как напряжение последних минут отпускает его. — Ты, — она ткнула пальцем в Чайлда, — зачем ты вернулся? Чтобы доделать то, что начал? Чтобы добить меня окончательно? — Дарлин, я... — Что ты?! Молчи, Чайлд! Просто молчи! — голос её срывался, но в нём звенела сталь, которой он не слышал уже очень давно. — Ты итак уже всё сломал! Отнял у меня всё, что только можно было отнять! Тело, душу, надежду! Что тебе ещё нужно?! Всё. Мне нужно всё. Каждый твой вздох, каждую мысль, каждый удар сердца. Я хочу, чтобы ты смотрела на меня и видела единственного мужчину в своей жизни. Чтобы ты забыла, как дышать без меня. Чтобы ты ненавидела меня так сильно, что это стало похоже на любовь. — Зачем? — выдохнула она, задыхаясь от слёз. — Зачем ты вообще появился в моей жизни? Зачем продолжаешь разрушать её?! Почему не оставишь меня в покое? На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на... удивление? Непонимание? Он шагнул к ней и медленно, почти благоговейно, опустился на корточки. Теперь ему самому приходилось задирать голову, чтобы видеть её лицо. Поза просителя, но взгляд... взгляд собственника. Его ладони осторожно, едва касаясь, легли ей на бёдра. От неожиданности этого жеста у Дарлин перехватило дыхание. Она смотрела на него сверху вниз, на этого монстра, сейчас склонившегося у её ног как верный рыцарь. — Затем... — его голос упал до тихого, бархатного шёпота, от которого по спине побежали мурашки. — Что ты — моя. Навсегда. До гроба. И мы будем счастливы вместе. — Это прозвучало одновременно как клятва и как приговор. — Обещаю. Просто дай мне шанс... Томас не выдержал, рванув вперёд. Чайлд даже не обернулся – выставил руку назад, и гидро-лезвие, мелькнувшее на секунду в воздухе, заставило того застыть на месте, смотря испуганным взглядом на остриё в миллиметре от своего горла. — Ты начинаешь действовать мне на нервы, парень. Стой, где стоишь, — предупредил Чайлд всё так же ровно. — И не рыпайся. Не с тобой разговаривают. Томас замер. Кочерга с глухим стуком выпала из его рук. Глядя на них, он вдруг почувствовал себя лишним на этом празднике чужой, больной жизни. Дарлин смотрела на эту сцену и чувствовала, как мир раскалывается на две половины. В одной — Томас. Любящий, добрый, но беспомощный. Который не смог защитить. Который не заметил. Который сейчас стоял с лезвием у горла и даже не мог пошевелиться. В другой — Чайлд. Монстр, сломавший её. Который смотрел на неё с такой больной нежностью, что у неё перехватывало дыхание. Который говорил, что она — его. Который не отпускал. Она смотрела на остриё, на побелевшее лицо жениха, на то, как мелко дрожит его кадык. Смотрела и чувствовала… пустоту. Там, где должна была быть паника или ужас за любимого, зияла чёрная дыра. Усталость. И где-то глубоко-глубоко, в самых тёмных закоулках души, шевельнулось уродливое, больное облегчение от того, что этот кошмар наконец-то может закончиться. И не важно какой ценой. — Выбор за тобой, милая. — голос Чайлда прозвучал ласково, почти вкрадчиво. — Всего одно твоё слово, и он перестанет дышать. Никто не придет. Никто не узнает. Тишина. Покой. Хочешь покоя, Дарлин? Она перевела взгляд на него. Встретилась с этими холодными, хищными глазами, в которых сейчас плескалось что-то, похожее на… предвкушение? Он ждал. Хотел, чтобы она выбрала. Чтобы она сама переступила эту черту. Сделала шаг, после которого уже не будет пути назад. Дарлин медленно опустилась на корточки, оказываясь с ним лицом к лицу. Он был так близко — её личное наваждение и её личный кошмар. Девушка протянула руку и коснулась его разбитой губы, нежно размазывая тёмную кровь. Её ресницы были полуопущены, взгляд казался затуманенным... Чайлд вздрогнул этого прикосновения, но с места не сдвинулся. Дарлин наклонилась ещё ближе. Настолько, что их дыхание смешалось, став одним целым. Воздух между ними наэлектризовался, стал тягучим, как мёд. Он смотрел на неё напряжённо, сосредоточенно, следя своими острыми глазами за каждым её движением; почти перстал дышать, боясь спугнуть это странное наваждение. Его губы против воли приоткрылись. Дарлин аккуратно обхватила пальцами его подбородок, поглаживая большим пальцем, и вдруг, неожиданно резко, разбивая томную, ей же созданную атмосферу, ласково прошептала: — Убери лезвие. Чайлд моргнул, словно выныривая из гипноза. — Что? Она шагнула вперёд, вклиниваясь между Томасом и лезвием. Встала так, что холодная вода теперь упиралась ей в ключицу, но она даже бровью не повела. Просто смотрела на Чайлда в упор. — Убери. Лезвие. — повторила она, чеканя каждое слово. — Ты хотел, чтобы я выбрала? Я выбираю. Но не так. Не через кровь. Поэтому отпусти его. Сейчас же. Чайлд смотрел на неё, сузив глаза. Долго. Очень долго. А потом не хотя, он убрал руку, и лезвие растаяло так же быстро, как и появилось, стекая по её коже прохладными каплями. Томас позади неё шумно выдохнул и сполз по стене, хватая ртом воздух. А Чайлд вдруг улыбнулся. Медленно, искренне, но с каким-то новым выражением в глазах. Не хищным — почти… восхищенным. — Какая же ты… — он покачал головой, не находя слов. — Нет, ты точно моя. Эти слова прозвучали как роковой приговор. Или как последний рубеж, за которым уже не будет возврата. Чайлд не дал ей даже опомниться. Рывок — и она уже врезалась в него, в его твёрдую грудь, в жар, исходящий от его тела. Он быстро притянул её, впиваясь своими губами в её. Так, будто хотел выпить до дна, высушить до капли, забрать себе всё, что она ещё могла ему дать. — Что ты... М-мм!.. Возмущённый, сдавленный стон вырвался из самой глубины её горла, чтобы тут же потонуть в этом безумном, жадном поцелуе, раствориться в нём без следа. Его ладони грубо, собственнически сжимали её лицо, пальцы впивались в щёки, зарывались в волосы на затылке, фиксируя голову, лишая возможности отстраниться хотя бы на миллиметр. Это не было нежностью. Это было вторжение. Губы мужчины — горячие, требовательные, с солоноватым привкусом его собственной крови — мяли, кусали, терзали её рот. Зубы царапнули нежную кожу нижней губы. Дарлин тихо вскрикнула, дёрнувшись, но стальные грубые пальцы только крепче сжались на её затылке, не позволяя и миллиметра свободы. Её ладонь, повинуясь последнему проблеску сопротивляющегося сознания, ударила его по груди — раз, другой. С каждым последующим всё слабее. Бесполезно. В очередной раз, когда девушка замахнулась для удара, Чайлд перехватил её запястье на лету. Но не отбросил, не заломил, не причинил боль, как делал это тогда, в Золотой палате. Вместо этого он прижал его к своей груди — туда, где под рёбрами сейчас бешено колотилось сердце. Гулкое, тяжёлое, неровное. Живое. Смотри. Чувствуешь? Ради тебя. Только ради тебя. Он углубил поцелуй. Его язык бесцеремонно, властно скользнул внутрь, исследуя, пробуя на вкус, смешивая её дыхание со своим. Это было слишком. Слишком глубоко. Слишком интимно. Слишком... Она задыхалась. Воздуха не хватало катастрофически, но Чайлд не отпускал, вжимаясь всё сильнее, вдавливая её в себя так, будто хотел сделать их одним целым прямо здесь, прямо сейчас, не обращая внимания ни на Томаса, сползшего по стене в углу, ни на весь остальной мир, который только что сошёл с ума. А потом так же резко, как набросился, он оторвался от неё. Дарлин пошатнулась. Её повело в сторону, ноги подкосились, и если бы Чайлд не придерживал её за талию, она бы точно рухнула на пол. Девушка судорожно, жадно хватала ртом воздух, чувствуя, как лёгкие обжигает нехватка кислорода. Горло саднило. Губы, влажные и припухшие от этой жестокой ласки, полыхали огнём. Чайлд смотрел на неё сверху вниз. Тяжело дышащий, с диким, торжествующим блеском в расширенных зрачках. Его разбитая губа кровоточила сильнее, и алая струйка, смешиваясь с её собственной кровью — там, где его зубы оставили метку — стекала по подбородку. Дарлин провела языком по губе и почувствовала металлический привкус. Её кровь. Его кровь. Всё смешалось. — Ты… — выдохнула она, и голос прозвучал хрипло, незнакомо. — Ты с ума сошёл..? Она пыталась выглядеть возмущённой. Пыталась надеть на лицо маску праведного гнева, но щёки предательски горели, а внизу живота разливался тягучий, пульсирующий жар, заставлявший мышцы предательски дрожать. Это было потрясение. Шок. Просто реакция организма на насилие. Просто... Чайлд улыбнулся — криво, хищно, довольно. А после провёл пальцем по её нижней губе, стирая капельку выступившей крови, и тут же, не сводя с неё глаз, облизал этот палец. — Вкусно, — сказал он просто. — Ты — моя, Дарлин. Теперь ты это знаешь наверняка. И я это знаю. И этот, — он коротко, пренебрежительно кивнул в сторону оцепеневшего Томаса, — теперь тоже это знает. Чайлд отпустил её, но не отстранился. Стоял так близко, что она чувствовала жар его тела, слышала его дыхание — всё ещё тяжёлое, неровное, как и её собственное. — А теперь, — его голос упал до бархатного, вкрадчивого шёпота, от которого по спине снова побежали мурашки, — мы поговорим. Без свидетелей. Только ты и я. Он перевёл взгляд на Томаса. Тот сидел у стены, бледный как мел, сжимая и разжимая кулаки. В его глазах застыло такое сложное выражение — смесь ужаса, унижения, ревности и полного непонимания происходящего, — что Чайлд едва сдержал презрительную усмешку. — Проваливай, — бросил он небрежно. — Пока я добрый. Потому что в следующий раз даже она не сможет меня остановить.