Город последнего греха

Ночь была прекрасна. Снег медленно падал, покрывая округу тонким белым покрывалом; луна и фонари молча освещали улицы города. Были маленькие дома, в которых горели окна, а были здания, где не было ни единого следа жизни — может, просто все спят, а может, люди на время или навсегда покинули своё жильё. Во двор одного из спящих домов вышла девушка с длинной рыжей косой, в чёрной толстовке и джинсах. Она медленно несла деревянную табуретку, оставляя следы босых ног на снегу. Из кармана толстовки выпала верёвка. Девушка тихо прошептала: «Чёрт…» На секунду остановилась, посмотрела на верёвку и быстро дошла до виноградника, поставив табурет под лозы. Затем подбежала к верёвке и подняла её, отряхнув от снега. — Как холодно… Я же только вышла, а уже замёрзла… — бормотала она, передвигаясь с ноги на ногу и выпуска́я облачка пара из рта. — Но какая красивая ночь… Снег идёт. Ха-ха, идеальная ночь для смерти. Девушка вернулась к табурету и вскочила на него, подняв голову и взглянув на луну через ветви винограда и падающий снег. Затем перекинула верёвку через железный прут и завязала нужный узел. Выдохнув, она отпустила верёвку, сунула левую руку в карман толстовки и вытащила ножницы. Смотря на ножницы, рыжеволосая девушка облизнула потрескавшиеся губы и начала отстригать косу. Отстриженные волосы упали на землю. Ножницы вернулись в карман толстовки. Она широко улыбнулась. — Это было так просто… Какого чёрта?! Семнадцать лет — я должна была быть «хорошенькой девочкой»: не стричься без разрешения отца, ходить в церковь, не водиться с мальчиками, не материться, слушаться старших. Бе-бе-бе! — девушка имитировала серьёзный голос, сердито бормоча. Затем глубоко вздохнула и покачала головой. — Я… Василиса Григорьевна Кузнецова, отрекаюсь от своей семьи, отрекаюсь от своей жизни, отрекаюсь от своей судьбы! Всё — теперь я свободна. Больше никаких церковных служб, никаких икон и никаких молитв. Произнеся это, Василиса просунула замерзшую руку под ворот толстовки, схватила серебряный крестик на цепочке и стянула его через голову, бросив — не глядя, а лишь услышав тихий звук. Несколько секунд она смотрела на верёвку, завязанную в узел, и молчала, не реагируя на холод. — Была — не была! Прощайте, люди! С этими словами Василиса закинула петлю на шею вместо крестика, который был с ней всю жизнь. Оттолкнув табурет, она повисла. Она рефлекторно пыталась сопротивляться, хватая и царапая верёвку пальцами, задыхаясь, хрипя и открытым ртом пытаясь вдохнуть воздух. Лёгкие горели, это было невыносимо. Тело слабе́ло, в глазах темнело. Слёзы не переставали литься, из раскрытого рта текла слюна. И тут — темнота. Ничего. Василиса ничего не чувствовала — ни холода, ни слабости, ни боли. Но внезапно она вскрикнула, неосознанно приняв сидячее положение: согнувшись, схватилась за шею и начала громко кашлять. Когда кашель утих, дочь семьи Кузнецовых хрипло ловила воздух ртом. Слёзы медленно текли по щекам, как в момент смерти. «Дышать… больно… но…» «Как же больно…» «…больно…» Чтобы прийти в себя, Василисе понадобилось время, которое казалось мучительным. Однако когда слёзы перестали литься и остались только мокрые следы на щеках, когда хрип прекратился и дыхание восстановилось, она наконец поняла, что совсем не холодно, что светло, как днём, и босые ноги ощущают прохладу травы. Без сил девушка рухнула на зелёную траву, раскинула руки, сжала пальцами траву и долго смотрела на голубое небо без единого облака. «Странно… я… я ведь умерла… это ад? Но разве ад может быть таким… приятным?» — мысли плутали в голове, рождали новые вопросы; они звучали иначе — не как внутренний голос, а словно произнесённые вслух. Василиса этого не замечала. В итоге она заснула на траве, потратив на размышления последние силы. Глаза Василисы медленно открылись. И она увидела деревья: листва зелёная, стволы коричневые — обычные деревья. Щекой девушка чувствовала щекотку травы. Моргнув пару раз, она повернула голову и медленно, дрожащими руками приподнялась: сначала села, а через полминуты встала. Осторожно покружилась, чтобы понять, что деревья окружают поляну. «Нет, правда, где я? Деревья обычные, но сейчас зима — листья должны были опасть, а тут… Ни единого следа снега или хотя бы зимы. А вообще, сколько я спала? Темнеет, месяц уже виднеется. Стоп. Какой месяц? Луна ведь была полной, а…» — мысль так и не была закончена: юную особу вдруг осенило. «Я ведь не говорю вслух! Я за всё это время ничего не произнесла, а мысли… мысли я слышу словно вслух. Нет. Здесь всё с самого начала было странным: небо, поляна, деревья. И ни души. Я не слышу ни птиц, ни жуков. Никого. Только свои мысли». Отряхнувшись, Василиса неуверенно подошла к деревьям и потянулась к коре ближайшего — это был клен. Медленно она сорвала лист, поднесла его к лицу, покрутила, а затем укусила. «До этого я ведь не ела листья… как глупо. Даже не сравнить». Немного пожовав, она отбросила укушенный лист на землю и выплюнула пережёванное. «Лист как лист: запахом не отличить, на вкус — фу». Вздохнув, Василиса посмотрела на кору дерева. — Ни за что! — покачав головой, она отошла от деревьев, наступила на брошенный лист и взглянула на небо. «И что делать? Я не знаю, где я. Почему я здесь. Что со мной. И вообще, что это за место? Ха… Буду здесь до утра. Когда станет светло, тогда и пойду искать хоть кого-нибудь, если тут вообще есть люди. Может, они скажут, что происходит». Взглянув на темнеющее небо и на месяц в небе, Василиса вернулась к клену, с которого сорвала лист. Обойдя его, она осторожно забралась на толстую ветку дерева и села, крепко держась, чтобы не упасть и стараясь не шуметь.