Одинокие враги

***

Измождённое тело беспомощно сползло вниз, прилипнув спиной к леденящему камню стены. Из-под белоснежных, ныне истрепанных и пыльных одеяний медленно сочилась, капля за каплей, густая золотая кровь, растекаясь по ткани и образуя на каменном полу темный, переливающийся узор. Грудь поднималась тяжело и прерывисто, каждый вдох обжигал ребра изнутри, а выдох срывался в тихий, хриплый стон. Силы покидали его с каждой секундой, растворяясь в липком, холодном мраке, подступавшем к краям сознания. Но не физическая мука сейчас терзала Люцифера сильнее всего. Сквозь пелену боли и нарастающей слабости в сознании вспыхивал один образ: дочь. Где она? Он заставил тяжелую голову повернуться, метнув угасающим, затуманенным взглядом по залитой багровым закатом площади. Там, в луче угасающего света, стояла она. Его любимая дочь. Склоненная над маленькой ангелкой Эмили, она бережно поддерживала подругу, чье крыло было, мягко говоря, помято в недавней суматохе. На лице его ребенка светилась безграничная, нежная жалость и забота, а когда Эмили, превозмогая боль, улыбнулась в ответ, счастливый смешок дочери прозвенел в воздухе, такой живой и беззаботный. Рядом, как верный страж, стояла Вэгги, и её теплая улыбка казалась пунктом в конце этой идиллии. Они были счастливы. Целы. Не ранены смертельно. Но живы. И в этот самый миг, Люцифера окутало странное ощущение. Осознание того, что он — вне этой картины. Он остался в тени, в холоде, в одиночестве. Снова. Острая, леденящая щемящая пустота разверзлась в груди, затмив собой даже жгучую боль от ран. Он же для неё всё делал. Помогал, жертвовал собой, даже сделав ее просьбу по поводу того телекоголового, хоть она и не увенчалась успехом. Почему же она не смотрит в его сторону? Почему в её глазах нет ни капли этой тревоги за него? И была ли она вообще? Две боли встретились и сплелись внутри — яд физической агонии, разливающийся по жилам, и тихая, глухая душевная мука изнутри. Она не просто забыла о нём в суматохе. Казалось, она о нём и не вспоминала вовсе. Этот горький осадок, оказались горше любого ранения. А может она потом к нему подойдёт? Может потом вспомнит? Боль скрутила его так сильно, что в глазах потемнело. Невыносимо. Казалось, весь мир сжался до этой ноющей, рвущейся наружу тяжести в груди. Почему же ты не поможешь мне? — тупо стучало в висках. Он же ради неё всё это пережил. Ради неё держался. А она сейчас там, смеётся с другими, радуется победе и в её глазах — ни капли тревоги за него. Ни одной мысли. Как будто его и нет. Щемящая пустота нарастала внутри, затапливая всё, как ледяная вода. Неужели он совсем ничего не значит? Неужели даже от собственной дочери ему не дождаться простой человеческой заботы? Эта мысль ранила больнее любого клинка. Больнее, чем золотая кровь, сочащаяся из раны. От этого стало тихо, пусто и безнадёжно холодно внутри. Это давнее чувство снова проснулось в нем. Одиночество сжирало изнутри. Он был посреди площади, в гуще грешников, всего этого ада... И при этом абсолютно один. Все вокруг сбивались в кучки: кто-то ещё отходили от гипноза, кто-то уходил, а кто-то ещё молча стоял рядом со всеми. Все были с кем-то. А он... Он был сам. Всегда был. И, видимо, так и останется. Навеки одинокий король в своем же королевстве. — Что.. дочурка твоя.. про тебя вовсе забыла? — прозвучал рядом голос. Люцифер медленно перевел взгляд влево. И увидел того, кто всегда стоял прямо, чья ухмылка никогда не сходила с лица. Тот, у которого была мода пускать колкости в сторону короля. Аластор. Радио-демон прислонился к стене, одной рукой судорожно прижимая к боку разорванную ткань пиджака и под ней свежую рану. Его элегантная осанка сломалась, он дышал неровно и резко. По его виду было ясно — он так же измотан и выбит из сил, как и сам Люцифер. И его взгляд, острый и пристальный, был направлен туда же — на группу у фонтана, на Чарли и её друзей. Они всё так же светились от счастья, словно вокруг не было боли и потерь, словно они и не замечали двух раненых демонов, истекающих силой в тени. Он пытался звучать привычно — уверенно и язвительно, но в нём слышался надрыв, хриплая усталость, с которой не справиться никакой радиопомехой. — А про тебя? — неожиданно для себя тихо спросил Люцифер. Улыбка на лице радиоведущего дрогнула. Он свёл брови и резко отвёл взгляд в сторону. Похоже его тоже никто не искал. Его рана тоже никого не волновала. Его величественное одиночество в этот миг было таким же жалким, как и у короля. Наступила тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая лишь далёким смехом. — Как бы.. ни хотел я этого признавать... — наконец, с трудом выдохнул Люцифер, закрывая глаза, — Но мы, кажется, оба.. никому.. не сдались.. В ответ — только молчание. Тишина повисла между ними, нарушаемая лишь прерывистыми вздохами да далёким, таким живым смехом и радостью с площади. Казалось, она продлилась вечность. Спустя пару минут, Аластор всё же молвил, и слова его, хоть и пытались быть острыми, висели в воздухе тускло и устало: — А ты хотел.. чтобы она к тебе сразу.. побежала? Пока проходило её детство, её папаша.. где-то пропадал, а сейчас требует-..— Он резко остановился, зашипев от внезапной, острой боли. Пальцы впились в окровавленную ткань, глаза на миг закрылись. Сделав усилие, он открыл их снова и досказал, выжимая из себя каждое слово: — внимания.. которого сам же не смог дать.. Король Ада лишь тяжело, с хрипом выдохнул. Горечь подступила к горлу. Он понимал, что этот ненавистный демон, как на зло, прав в самой своей сути. Но всё же... Разве падший ангел не пытался? Разве не было причин? Но злится и оправдываться сейчас не было сил. — А ты.. возле неё крутился.. постоянно.. прям всего себя отдавал... — тихо, почти беззвучно ответил Люцифер, глядя в потолок. — Так почему.. к тебе не бежит? Он почувствовал, как слова нашли свою цель. Демон замер, а потом тяжело, с надрывом выдохнул, и в этом выдохе была вся его уязвимость, вся звенящая пустота. И вдруг падший ангел заговорил снова, привлекая его внимание. — Но всё равно... — его голос был хриплым, но в нём проступила странная, усталая ясность. Он медленно открыл глаза, уставившись в кровавое небо. — Спасибо.. за то, что.. давал хотя бы это. Красный олень лишь коротко, глухо хмыкнул в ответ. — Думаю.. ты заслуживаешь.. награду.. не так ли..?— обратился к нему Люцифер, и его голос рваный и измотанный. Радио-демон нахмурился, бледное лицо исказилось лёгким недоумением. Какая ещё награда могла быть в этом аду, в эту минуту? И вдруг дрожащая, в золотой крови рука короля медленно поднялась. Движение давалось невероятной тяжестью, каждая мышца кричала от боли. Рука, преодолевая расстояние, что казалось пропастью, наконец дотянулась до разорванного бока Аластора. Пальцы коснулись окровавленной ткани. Мелкая, но ослепительно яркая вспышка, мягкая и тёплая, как первый луч после долгой ночи, родилась под его ладонью. Она не обожгла, а обняла плоть, расползаясь по краям жестокой раны. Золотистый свет струился, живой и нежный, затягивая разорванную кожу и мышцы легко, почти безболезненно. Это было не грубое сшивание, а скорее воспоминание тела о целостности, ласковое и милосердное. На лице Аластора на миг отразилось недоумение, затем непроизвольное облегчение, сглаживающее острые черты. Он даже не успел сдержать короткий, тихий выдох, когда жгучая агония в боку стала отступать, уносимая этим странным, неожиданным теплом. Светловолосый наблюдал, как его собственная сила, последние крохи, уходят на исцеление того, кто всегда был ему противником. И в этом не было триумфа. Была лишь горькая, усталая правильность и доброта. Потому что в этом ледяном одиночестве они, хоть и ненадолго, перестали быть по разные стороны баррикады. Аластор наблюдал. Он чувствовал, как в его тело, выжатое и опустошённое, возвращаются силы. Не свои, не добытые хитростью или силой, а чужие — подаренные. Дар короля Ада, отдававшего, судя по всему, последнее, что у него оставалось. Это было необъяснимо. Это было глупо. Когда рана окончательно стянулась, оставив лишь стянутую кожу и ноющую память о боли, рука Люцифера упала. Она тяжело опустилась на его собственные колени, бессильная. Он едва дышал — короткие, хриплые всхлипы, будто он пытался удержаться на краю пропасти. Отдав последние силы, он оставил для себя лишь пустоту. Сопротивляться наступающей тьме уже не было ни воли, ни возможности. Его веки медленно сомкнулись. Силуэт Аластора начал плыть, расплываясь в красноватом мареве. И вдруг это красное пятно пошевелилось. Демон, опираясь на стену, с трудом поднялся на ноги. Люцифер видел это сквозь сгущающийся туман — лишь движение, размытый отсвет алого на фоне серого камня. Тьма наконец нахлынула, холодная и безразличная. Она поглотила и физическую муку, и душевную горечь, унося их куда-то далеко. Звуки — тот самый счастливый смех с площади — стали глухими, будто доносились из-за толстого стекла. Мысли растворились, подарив последнюю, страшную милость небытия. Глухой, мягкий стук. Тело бесформенно сползло на бок, в образовавшуюся на полу золотую лужу. Неподвижное. Безжизненное. Аластор стоял над ним. Не шелохнувшись. Внутри него бушевал молчаливый ураган. Каждая клеточка его существа, каждая привычка, выкованная за десятилетия одинокого владычества, кричала: «Уйди!». Оставь это место. Оставь его. Это слабость. Это глупая сентиментальность, недостойная такого, как он. Пусть о нём позаботится кто-то другой — его любимая дочь, которая сейчас так беззаботно смеётся. Но мысль тут же натыкалась на ледяную стену правды: она не придёт. Ей не до него. Так же, как никому не было дела до самого Аластора. Ирония висела в воздухе, горькая и удушающая: Король Ада, поверженный не врагом, а собственной, неуместной добротой. Смерть от глупой, ненужной щедрости. Это было бы до смешного комично, если бы не было так по-настоящему жалко. Но уйти он не мог. Не потому, что жалость пересилила гордость — нет. Именно гордость удерживала его на месте. Уйти сейчас значило признать свою уязвимость, признать, что эта сцена его задела, что вид поверженного «соперника» вызывает в нём что-то, кроме презрения. Уйти — значило бежать. А Аластор не бежал. Он всегда оставался наблюдать до конца. И была другая, тихая, непризнанная даже им самим струна: оставить Люцифера здесь, в этой грязи и забвении, было бы… неправильно. Не по правилам игры. Не по тем неписанным законам одиночества, которые они, как оказалось, разделяли. Безвольное тело резко приподняли. Последний, быстрый взгляд был брошен в сторону фонтана — на свет, смех и жизнь, оставшуюся позади. Затем оба силуэта дрогнули, расплылись, как вода, и бесшумно растворились в полу.