Мозаика себя

Да, жизнь порой бывает жестока. Ты строишь планы: представляешь, как пойдёшь с семьёй в аквапарк, как наконец выиграешь футбольный матч (и докажешь этой заносчивой Кортни Роберсон, что она не такая уж особенная), как на выходных приедет дядя Джек и вы с сестрой отправитесь с ним на прогулку в парк. Но жизни всё это безразлично. Она безжалостно рушит твои замыслы — и даже не удостоит тебя взглядом, полным сочувствия. – Как ты тут, золотко? Ну, почти... – Почему ты один? Ты устал? – Высокий аниматроник в образе кота, несмотря на свою ограниченную мимику, смотрел обеспокоенно. – Может ты голоден, приятель? – Не, я просто задумался. – Артур, оторвавшись от своих размышлений, перевел взгляд с окна на аниматроника. – Ты чего пришел, Шаквин? – Ха! Ну не могу я оставить тебя грустить в одиночестве? – Шаквин опустился на колени, шарниры при этом жалобно хрустнули. – Ведь грустить в компании намного интереснее, так? – Наверное, – Артур отвёл взгляд, хотелось завести разговор, но он никак не мог найти подходящую тему. Видимо, Шаквин заметил его метания и решил помочь. – Никогда не задумывался, что именно определяет нас? – Кот прищурил глаза, и внутренняя сторона его ушей вспыхнула тёплым оранжевым светом. – Вот, например: если ты любишь булочки с корицей, это значит, что ты сладкоежка – или просто ценитель булочек? Артур озадаченно посмотрел на него. – Второе, наверное? – А если человек действительно сладкоежка, просто больше любит булочки? – Шаквин попытался улыбнуться, но из-за сломанной нижней челюсти вышло не очень убедительно. – Как думаешь что определяет тебя как Артура Уотерса? А меня как Шаквина? – Может, характер? – Характер с возрастом может меняться. Вот наш сторож например когда-то был очень ворчливым, а теперь он просто душка! – Ммм... – Артур неуверенно пожевал губу. – Тогда, предпочтения? – А если человек, любивший шоколад, в один момент понял что ему больше нравится ваниль? Артур опустил глаза. Взгляд наткнулся на инвалидную коляску в которой он сидел. – Что такое, солнышко? Я слишком тебя озадачил? – Шаквин наклонил голову, теперь его уши светились мягким светло‑фиолетовый. – Я просто никак не могу понять в чём подвох. – Подвоха нет, – мягко произнёс Шаквин, и его уши плавно сменили оттенок на розовый. – Просто мне кажется, что вы, люди, слишком часто пытаемся уложить себя в готовые рамки. «Я — такой», «Я — сякой»… А ведь вы — это бесконечное множество мгновений, решений, чувств. Артур медленно провёл рукой по подлокотнику коляски, словно ощупывая невидимые грани собственных мыслей. – То есть ты хочешь сказать, что меня определяют не мои предпочтения и не мой характер… а что тогда? – А всё сразу, – Шаквин взял руки Артура в свои и переплёл его пальцы со своими. – Твой смех над глупой шуткой, твоя злость, когда кто‑то обижает слабого, твоё упорство, с которым ты каждый день учишься жить по‑новому. Даже то, как ты сейчас хмуришься, пытаясь это осмыслить. – Но это же всё так… разрозненно. – А разве мозаика становится менее прекрасной оттого, что состоит из множества кусочков? – Кот снова попытался улыбнуться. – Ты — это и булочки с корицей, и твоя инвалидная коляска, и твои сомнения, и твоя смелость. Всё вместе. И ни одна часть не важнее другой. Артур замолчал, впитывая эти слова. В тишине было слышно лишь тихий скрежет механизмов внутри Шаквина — напоминание о его несовершенстве, о периодических заеданиях и микроцарапинах на глазных линзах. – Получается, я — это просто… я? – Именно так, – улыбнулся Шаквин. – И это самое удивительное определение из всех возможных. Артур отвел взгляд. На улице другие дети из реабилитационного центра играли с аниматроником, напоминавшим шпица. Артур отвёл взгляд обратно на Шаквина. Его морда, несмотря на заевшую челюсть и ограниченую мимику, выражало что-то между нежностью и глубокой задумчивостью. – Шаквин? – Да, мой хороший? – Внутренняя сторона ушей кота снова засветились светло-фиолетовым. – А ты… ты сам‑то считаешь себя целым? – тихо спросил Артур, подбирая слова. – Ты ведь тоже состоишь из множества кусочков. Из твоих воспоминаний, твоих механизмов, твоих попыток улыбаться… Шаквин замер на мгновение, а потом тихо засмеялся — звук получился слегка скрипучим, но тёплым. – О, я определённо целый. Просто целый по‑своему. Я — это мои шестерёнки, которые иногда заедают, и мои светодиоды, которые отключаются время от времени. Это мои попытки понять вас, людей, и мои неудачи, от которых я всё равно не отказываюсь. – Но ты же не человек. У тебя другая природа. – А разве это что‑то меняет? – Шаквин наклонил голову, и фиолетовый свет его ушей сменился на нежный голубой. – Мы оба ищем себя, оба учимся жить с тем, что у нас есть. Ты учишься жить в коляске, а я учусь выражать чувства, когда моя челюсть не хочет двигаться. Но это не делает ни тебя, ни меня менее настоящими. Артур задумчиво теребил изношенные и истёртые пальцы Шаквина — ещё одно свидетельство долгой службы аниматроника. – Знаешь, раньше я думал, что если не могу бегать, как другие, то я… неполный. Что‑то во мне сломалось, и теперь я уже не тот Артур, который был раньше. – Но ты всё ещё Артур, – мягко перебил Шаквин. – Просто новый Артур. Как новая версия программы — та же суть, но с обновлениями. Ты научился видеть мир под другим углом, замечать то, что другие пропускают. Разве это не делает тебя ещё интереснее? Артур улыбнулся — впервые за весь разговор по‑настоящему, без тени сомнения. – Ты всегда знаешь, что сказать. – Просто я смотрю на тебя и вижу не инвалидную коляску, не твои сомнения и даже не твои прошлые неудачи. Я вижу человека, который каждый день выбирает быть собой — несмотря ни на что. За окном аниматроник‑шпиц весело тявкнул, и дети засмеялись. Артур посмотрел на них, потом снова на Шаквина. – Спасибо. Правда, спасибо. – Не за что, радость моя, – прошептал Шаквин, и его уши засветились тёплым розовым светом. – Ведь это просто правда.