Слова, котрые не были сказаны

Тетрадь нашлась случайно – на верхней полке шкафа, куда Павел Сергеевич не заглядывал лет двадцать. Он искал зимний шарф, а нащупал пыльный уголок картона, мягкого, как старая кожа. Тетрадь была тонкая, в серой обложке, перевязанная выцветшей бечёвкой. Он сел прямо на край кровати, забыв про шкаф, и долго смотрел на неё, будто она могла укусить. Почерк был его. Молодой, резкий, с нажимом – такими он писал в двадцать пять, когда казалось, что времени впереди больше, чем страниц в любой тетради. На первой странице стояло: «Слова, которые я не сказал». Павел Сергеевич усмехнулся. – Ну надо же... – пробормотал он вслух, хотя в квартире никого не было. Он открыл наугад. «Маме: я знаю, что был груб. Я не умел по-другому. Прости, что так редко звонил.» Страница дальше. «Лене: я испугался не тебя, а себя рядом с тобой.» Он закрыл тетрадь. Сердце билось неровно, словно спотыкалось о каждую строчку. Лены не было уже тридцать лет. Мама умерла ещё раньше – тихо, в районной больнице, когда он «не смог вырваться с работы». Павел Сергеевич поднялся, прошёлся по комнате. В последние месяцы тело часто подводило: то давление, то резкая слабость, то внезапная темнота в глазах. Врачи говорили аккуратно, избегая слов, но он всё понял. «Надо поберечь себя», – значит, времени осталось немного. Он снова сел и открыл тетрадь с самого начала. Там были имена: друзья, женщины, отец, коллега, сын. Сын. «Илье: я не знал, как быть хорошим отцом. Я думал, что строгость – это любовь.» Павел Сергеевич закрыл глаза. Илья жил в другом городе. Звонил редко. Разговоры были вежливые, пустые, как открытки на Новый год. В ту ночь Павел Сергеевич почти не спал. Он лежал, глядя в потолок, и впервые за много лет чувствовал не страх смерти, а страх не успеть. Утром он принял решение. Начал с малого. Соседка снизу, Мария Ивановна, когда-то работала с его матерью. Он спустился к ней с тетрадью под мышкой. – Павел Сергеевич? – удивилась она. – Что-то случилось? Он смутился, но всё же сказал: – Я хотел... если можно... передать. Моей маме. Я тогда не сказал. Мария Ивановна слушала молча. В конце она просто кивнула и сжала его руку. – Она бы услышала, – сказала она тихо. Это сказалось легче, чем он думал. Сложнее было с Ильёй. Павел Сергеевич долго держал телефон в руках, прежде чем нажать «вызов». – Пап? – голос сына был настороженный. – Илья, – сказал он. – Я... я был не прав. Во многом. Я хотел, чтобы ты это знал. На том конце было молчание. Павел Сергеевич уже собирался извиниться за беспокойство, но сын вдруг выдохнул: – Я ждал этого. Долго. После разговора у Павла Сергеевича дрожали руки. Он сел, прижав тетрадь к груди, как будто она держала его сердце на месте. Не все слова удавалось сказать в живую. Некоторые он писал. Письма – короткие, неловкие, честные. Он не ждал ответов. Главное было – отпустить. С каждым днём тетрадь становилась тоньше. Он вырывал страницы - не рвал, а аккуратно отделял, складывал и убирал в конверты. Последней осталась одна запись. «Себе: ты жил, как умел. Но мог быть смелее.» В тот день ему стало плохо. Очень. Скорая ехала долго, а квартира казалась тихой. Павел Сергеевич лежал на диване, тетрадь рядом. Он не чувствовал паники. Только усталость. Он подумал, что, наверное, это и есть конец. И что странно – ему не страшно. Он взял ручку и дописал под последней строчкой: «Но ты попытался.» Когда его увозили, тетрадь осталась на столе. Через неделю Илья приехал в квартиру отца. Разбирая вещи он, нашёл её сразу. Прочитал – медленно, останавливаясь, иногда протирая глаза. На последней странице он написал своим новым почерком: «Я услышал.» И закрыл тетрадь.