Его улыбка

Все началось в тишине голых стен и выкриков его имени с уст у тысячи людей, что все еще доносились до комнаты и эхом отзывались в подсознании. Их первый раз случился ровно год назад. После двух пройденных лет вместе, будучи напарниками в McLaren, откатав уже два полных сезона вместе, гоняясь бок о бок; после всех ссор из-за командных приказов на трассе; скандалов в прессе, раздутых журналистами; ночных разговоров наедине, где они оставались только вдвоем, плача от несправедливости, обняв друг у друга. Все эти ссоры после рассыпались в прах, оставляя лишь усталость и следы на коже от горячих прикосновений. Они — яд и противоядие. Дополняют друг друга, но могут обжечься об острый уголок собственных бурь. В тот день, после официальных церемоний, после того как Ландо вынужден был улыбаться проигравшим на подиуме, вся его ярость и боль нашли свое применение в ужасно усталом взгляде напарника и его подрагивающих той ночью руках. Они вгрызались друг другу в губы, в шеи, в плечи так, что все это далеко не было похоже на нежный и чувственный поцелуй после неудачи в попытке утешить. Это было сражение на истощение — кто кого быстрее сломает или, скорее, добьет. Оба пытались содрать кожу друг с друга, добраться до самой сути, до боли, которую каждый носил в себе. Они хотели съесть живьем, чтобы заткнуть дыру от проигрыша. Наутро у обоих подкашивались ноги, каждый не мог в той или иной мере прийти в себя от случившегося за ночь. 2024 год. Ландо Норрис проиграл Максу Ферстапенну эту борьбу. Даже несмотря на свой выигрыш в квалификации и гонке Гран-при Абу-Даби, по очкам он нехило отстал от голландца, за что упустил свой шанс стать чемпионом мира. Ебучая машина Макса была быстра, видимо, на зло, как никогда, а сама аура, излучаемая им, не могла не нагнетать. Год титанических усилий закончился на второй строчке. Он был самым близким к вершине, но не на самой вершине. И эта близость жгла сильнее, чем любое отставание. Но Норрис был не из тех парней, что сдаются, даже после сотни поражений. Поэтому в тот же день, перед десятками камер, он обещал Максу, а в первую очередь самому себе, что в следующем году точно его одолеет. Макс лишь усмехнулся, нежно улыбаясь, и ласково потрепал непослушные кудри младшего. Он сказал, что Ландо обязательно достигнет своей цели. Это сказал Макс Ферстапенн. Ему. Ландо Норрису. У него чуть сердце в пятки не укатилось. Для Норриса Макс всегда был примером для подражания, он чувствовал к нему не дружеские чувства, а скорее глубоко родственные. Казалось, Ферстапенн понимает его как никто другой, будучи человеком, что стремится исключительно к победе. Он был словно его старший братом, что даст жизненный урок и с миллионной гарантией пригодится на пути взросления; это как научить отбиваться на улице, если на тебя напали. Потому поддержку от такого важного в своей жизни и карьере человека Ландо принимал очень близко к сердцу. Но тот день он особенно запомнил на всю жизнь не только из-за проигрыша и слов Макса. В ту же ночь Оскар пытливо, быстро и подрагивающими руками расстегивал ремень на его брюках, прижимая британца к холодной стене номера, грубо целуя в губы по самые десны, словно пытаясь затмить неудачу собой, оставить отпечаток на его коже. Словно пытался перетянуть одеяло внимания с неудачного года на себя, показывая тем самым, что у Ландо есть он. Гонщики рвали одежду друг с друга, яростно толкаясь по всему номеру и одновременно с грохотом раскидывая вещи на пол. На тот момент обоим было плевать, что, скорее всего, их могут услышать в соседнем номере. Будучи в ярости оба даже на секунду не задумались об этом, стараясь быть тише. Наоборот, их громкие стоны и до ужаса пошлые толчки и всхлипы, наверное, слышали во всех номерах поблизости. Ландо помнит, как громко и сладко до судорог Оскар выстанывал его имя, в попытках унять чрезмерные спазмы снизу. Как грубо, даже особо не занявшись подготовкой, британец вошел в него, не задумываясь о презервативах или хотя бы смазке. Под рукой ничего не оказалось, и единственное, на что у него хватило ума, — это плюнуть себе в ладонь, предварительно засунув пару пальцев в рот австралийца, заставляя смазать их. В тот день он пообещал всему миру, что станет чемпионом. Ради себя? Определенно. Ради семьи? Это даже не обсуждается. Но больше всего он хотел видеть лицо напарника, когда заберет этот чертов кубок. Страстное желание, чтобы в следующем году, когда золотой дождь конфетти будет падать на его плечи, эти сильные и знающие каждую впадину руки обняли бы его совсем иначе. Не как сейчас, в грубой попытке утешить через призму интимной атмосферы их номера, пытаясь заткнуть раны собой, стать бинтом на кровоточащую душу этого сезона. Чтобы они обняли его от счастья. Чтобы праздновали вместе с ним этот безумный момент, который выбьет искренние слезы из глаз; чтобы от адреналина, гоняющего по венам, крутилась голова; чтобы от приятной истомы по телу пробежала волна мурашек. Чтобы от этих объятий, от этих крепких, уверенных рук на спине, ловивших его на пике оргазма, телу становилось до ужаса больно что в мышцах, что в костях. Больно от избытка чувств, от счастья и радости, а не отчаяния. Чтобы их смех смешался в один общий, хриплый от эмоций звук и никогда не обрывался. И чтобы Оскар смотрел на него не с жалостью и болью в глазах, а с тем самым сиянием, которого Ландо так безумно, так ревниво жаждал видеть направленным только на него. И тогда он, блять, обещает, что устроит для Оскара самую незабываемую ночь в его жизни. Устроит все послесезонные дни раем на Земле, и все только ради своего любимого. Норрис выжмет из каждого дня их покоя всю сладость, всю чувственность, всю пустоту. Он определенного перепробует все их любимые позы, с громким стоном кончая во внутрь. Грубо прижмет к стене, когда тот будет мыться, и вода будет стекать по напряженной спине, растирая гель для душа по горячей коже. Уложит на живот среди простыней, пахнущих чистотой и их смешанным запахом, и будет входить, сзади заламывая ему руку в районе лопаток, а другой, грубо наматывая пряди темных волос в кулак, оттягивая к себе, чтобы можно было без проблем поцеловать в щеку в качестве «утешения». Посадит к себе на колени лицом к лицу, заставляя его самого задавать мучительный, неторопливый ритм, и будет смотреть, как на бледном, обычно отрешенном лице Оскара загорится румянец, как его губы приоткроются в беззвучном стоне, как веки будут дрожать от оргазма. Во время перерыва он будет кормить Оскара его любимой австралийской едой. Будет проводить с ним предрассветные часы на пустом пляже, где единственным звуком будет их дыхание и шум прибоя, даже несмотря на то, что искупаться им не удастся. Будет устраивать свидания в пустых и самых дорогих ресторанах этой планеты, показывая этим, что весь мир у его ног. Будет будить его не будильником, а губами на плече, и засыпать, сплетясь так тесно, что невозможно будет понять, где заканчивается одно тело и начинается другое. Однако, купаясь где-то у себя в мечтах, Ландо забывал, что у Оскара есть такое же желание стать победителем. И этот факт больше всего ударял по их отношениям. Ландо словно уже давно вычеркнул товарища из этой битвы за звание. Но пока он на взводе — все это не имело никакого значения. Только ради того, чтобы видеть улыбку и краснеющие щеки на бледном лице. Он обязательно возьмет этот чертов титул. Но кто сказал, что Оскар будет рад?

***

Зал сияет. Десятки внушительных люстр обрамляют огромное помещение, красиво переливаясь в бликах от ламп и разноцветных огней. Каждое звено и промежуток тщательно вылизано и отдраено. Вокруг стоит гул, который эхом витает где-то внутри. Ландо Норрис взял чемпионство 2025 года. Он обещал всему этому миру, что обязательно его возьмет и докажет каждому, кто в нем сомневался. В этом году Макс не смог прилететь на мероприятие в другую страну по состоянию здоровья, поэтому этот вечер голландец проведет в кругу семьи и родных после изнуряющего сезона. Ландо от этого факта даже немного жаль; он правда искренне хотел обнять его с улыбкой до ушей, показывая свое новое достижение «старшему» не как злорадство, а как искреннюю радость совсем с небольшим хвастовством за то, что Ферстапенн дал ему шанс тогда, ровно год назад, и он этим воспользовался, исполнив тем самым свое самое заветное желание. Британец правда хотел услышать теплых слов именно от него, но, к его огромному сожалению, не все в мире сбывается по одному лишь желанию. Даже для чемпионов. Ночной Ташкент утопал в разноцветных огнях и с распростертыми объятиями принял своих гостей, открывая свои двери в мир Востока и ароматной еды. Каждый знал о прибытии столь важных гостей в город, камеры не утихали, а фанаты «Формулы-1» съехалась со всей страны и с интересом рассматривали гостей, пытаясь найти в себе смелость взять автограф. Синие огни и удобные кресла, которые были расположены близко друг другу. Они сидят излишне близко. Их места, на его радость, рядом. Всего несколько дней назад в Абу-Даби он рыдал от счастья, а после устроил самую громкую вечеринку в свой жизни, пробухав всю ночь, правда, чувствуя себя после этого как полное дерьмо. Но оно определено того стоило. Сейчас же британец чувствовал странную пустоту. Аплодисменты оглушительны, камеры ловят каждый его взгляд, но его мысли, как заевшая пластинка, возвращаются к последним кругам. К слезам матери, к своей «девушке», что на эмоциях поцеловала его, к лицу Оскара в боксах после финиша. В его карих глазах тогда читалась боль от проигранного года, от этого внутри Норриса все сжалось, но и совсем небольшой намек на… радость? Ландо так до конца и не смог разгадать его странного поведения. Больше всего сегодня, в Ташкенте, на взгляд самого Ландо, радуется именно Зак, его директор. Улыбка не сходит с его лица весь вечер, с хитрым прищуром изучая атмосферу вокруг. Ландо знает, что таится за этой натянутой маской. Его улыбка не достигает глаз, в прищуренных веках таится не огонь радости, а хитрый, оценивающий расчет. Он давал интервью, натягивая улыбку, и с деланной радостью говорил о чемпионстве своей команды. Браун одет, как и все, в идеально выглаженный черный костюм, сшитый специально на заказ; его воротник обрамляет темная бабочка. Ландо смотрит на Оскара на сцене. Оскар. Мысли Ландо от и до полностью только им и забиты. Пиастри сегодня, в бликах от ламп и прожекторов, безумно красивый. На нем дорогой официальный костюм, который так идеально подходит его фигуре. Ландо смотрит своими искрящимися глазами с трибуны и понимает, насколько сильно он гордится им. Гордится за все его результаты и успехи в этом году, гордится за такую стойкость и выносливость в этой борьбе. Он влюблен по уши как подросток, влюблен до сумасшествия и слез. Прямо сейчас хотелось подойти, взять его за тонкую талию и прижать настолько близко, словно свою спутницу, чтобы показать всем, какую куколку он смог присвоить себе. Ландо всегда был озадачен личностью своего босса — то он «заботливый» начальник, говорящий на интервью об огромном и блестящем будущем парней, то отделяет каждого, создавая соперничество между ними. Он давал Ландо и Оскару равные возможности, но всегда оставлял за собой право последнего слова, тонко разделяя их, когда страсти накалялись слишком сильно. Больше всего это и раздражало Норриса. Но он ничего не мог поделать с нравом Брауна — все те плюшки, что ему доставались от начальства, были лишь поблажками, обернутыми в пленку из-под «заботы» о своем любимом гонщике. Британцу было морально больно смотреть на умоляющий взгляд Оскара, словно австралиец в подобные моменты чувствовал не просто злость на всех и вся, но и до боли в груди мучительную обиду за такое отношение к себе. Зак может сколько угодно говорить о своей лояльности и одинаковом отношении к обоим, однако все прекрасно понимали, на кого действительно он возлагает большие надежды. От таких тягот и решений этого мерзавца самому Норрису никогда не было хорошо. Его заставляли быть идеальным, и если небольшие косяки ему прощались менее болезненно, чем Оскару, то на трассе от него требовали дисциплины куда строже. После чемпионства, он уверен, продыху ему не дадут. Шум стоял настолько сильный, что иногда не было слышно собственных мыслей. Совсем неподалеку от самого британца, с радостным выражением лица, Оскар спокойно дает интервью молоденькой девушке, которая с небольшим акцентом задает ему вопросы на английском. Ландо стоит один где-то в углу, наблюдая за всем из тени. Награды были вручены каждому из заслуживших, особенно церемониально был вынесен кубок Чемпиона мира 2025 года, от вида которого у Ландо нервы начали шалить не по-детски. Дрожащими руками он взял его, боясь лишний раз вздохнуть. Полчаса назад он впервые взял его в руки. В самый ответственный момент поднял тяжелый трофей вверх, словно завоевал весь мир. В эти важные часы его жизни шум трибун, вспышки камер, вес кубка в руках — всё это на секунду растворилось. Его мир сузился до одного человека, который стоял позади него: Оскара. Тот стоял, аплодируя, и на его лице та самая легкая улыбка, от лика которой у Ландо слегка начали подкашиваться ноги. Не осторожная, не для прессы, а мягкая, нежная, та, что Ландо видел лишь в редкие моменты тишины между ними, когда маски падали. Она светится искренней радостью за него, и в ней нет ни капли той горечи или соперничества, которых Ландо подсознательно ждал. Он бесконечно рад. Они оба бесконечно рады. Норрис на секунду повернулся назад и мельком глянул в лицо напарнику, это позволило пристальнее рассмотреть улыбку на его лице. Ландо хотелось просто обнять его прямо на этой огромной сцене, среди всех людей. Обнять и больше никогда не отпускать под пытливым взглядом публики. «Оск, это наша общая победа» — это все, что вертится на языке, но, к его огромному сожалению, так и останется немым. Но Ландо почувствовал, что возлюбленный его понял. Понял абсолютно все в его взгляде. Оскар все еще что-то с интересом рассказывает репортерше, вероятно, о гонке или о команде. От него исходят волны такого чистого, неомрачённого счастья, что Ландо физически ощущает это в своей груди. Оно щемит. Сладко и невыносимо щемит. Оскар прекрасен. Не просто красив, а обворожителен в своей уязвимой радости. Свет софитов выхватывает каждую черту его лица, в красках обрамляя эмоциональную ямочку на щеке, милые морщинки у глаз, блеск в его взгляде. Его губы двигаются, растягиваясь в улыбке, и Ландо с болезненной чёткостью вспоминает, какими они были на ощупь — мягкими, податливыми и распухшими от его же собственных укусов. Он чувствует всеми частями своего тела, как его сердце начинает отчаянно колотиться. Держа в руках этот кубок, больше всего британцу хотелось показать, что его настоящий трофей стоит прямо позади него. Ландо смотрит на Пиастри, пока репортерша задает следующий вопрос. Его щеки заливаются розовым оттенком, карие глазки светятся от гордости и эмоций. Норрис не смеет двинутся с места. Он лишь ещё крепче сжимает бокал с шампанским в руке, а его собственное лицо застывает в привычной для камер улыбке. Это была пытка высшей пробы, стоять на вершине мира и понимать, что главное достижение недосягаемо стоит совсем неподалеку, в двух шагах от него. Оскар проиграл этот год. Но он определено получил намного больше, чем просто чемпионство. Чемпион стоит в стороне от основного потока гостей, радуясь, что больше никто его не донимает своими вопросами. Устал безмерно. Губы так и не притронулись к шампанскому. — Оскар отлично держится, — раздается рядом спокойный, бархатный голос босса, разрезавший плёнку его мыслей. У него в руках все так же как и у самого британца, нетронутым покоится шампанское, пузырьки которого торопливо вздымаются вверх. Ландо вздрагивает, едва не выронив бокал. Браун стоит рядом настолько непринуждённо, словно возник из самой тени, в полутора метрах от него, подкравшись так тихо, что даже нельзя было расслышать его шагов. Сегодня его улыбка особенно пытлива. Не такая, как у Оскара. Она просто спокойная, без наигранности, как то было двадцать минут назад, пока давал интервью. Она словно выветрившаяся после всех тех порывов радости за последние два дня. Зак величественно обводит взглядом зал словно пуп планеты, оценивая каждый дюйм и приглядываясь к каждой детали. Хитрый лис. Его взгляд цепляется за Оскара в толпе. Американец открывает рот, и Ландо уже предчувствует, что его ждет. — У него огромный потенциал, — продолжает бизнесмен, не отводя пристального и пытливого взгляда от фигуры Оскара. Он словно специально бьет по самому больному. — Если сейчас он показывает такие результаты, то скоро и тебя обгонит, старик. Может, даже раньше, чем мы все думаем. Он произнёс это настолько спокойно, словно говорит о погоде, с излишне наигранным, «добродушным» смешком, похлопывая Ландо по плечу. Жест лишь несчастная пародия на поддержку. Сегодня, в этот искрящийся от бутылок шампанского вечер, Ландо не очень-то желал обсуждать своего напарника. Особенно…с Брауном. С человеком, который не ставит Оскара ни во что. Его ладонь легла на его плечо так, словно весит десятки килограммов. Внутри всё сжалось. Не от страха. От ядовитого азарта, что посеяли эти слова. Следующий год определенно будет жарким. Оскар не оставит ему и шанса, но и Ландо не собирается отступать, за свое он поборется, и если потребуется ещё десятки раз. Ландо жадно облизывает обсохшие губы. В комнате словно становится жарко, хотя температура не менялась с самого начала. Только сейчас Норрис понимает, что все это время, пока смотрел на Пиастри, кусал щеку. Зак наблюдает за ним. Его хищный, проницательный взгляд, казалось, считывает каждый сдвиг мышц на лице подчиненного, каждый блеск в его глазах. Браун усмехается. Удивительно, но на этот раз в нем будто читается понимание, но все еще вперемешку со злорадством. От чертова Брауна было невозможно что-либо утаить. — Твой мальчик добился такого отличного начала отчасти благодаря тебе, Ландо, — произносит тот тише, переместив взгляд с сияющей фигуры Оскара обратно на застывшего британца рядом. В его глазах мелькает зловещий огонек. Фраза ударяет как ток. Ландо не смеет пошевелиться, каждая мышца в теле застыла, пальцы непроизвольно сжимают ножку бокала так, что, кажется, хрусталь вот-вот треснет. «Твой мальчик». Чувство собственничества ударяет в мозг. Как ловко расставлена ловушка, Зак Браун. Он знал. Чёрт возьми, этот мужчина с ужасным юмором и томным голосом, он всегда всё знал или, по крайней мере, видел достаточно, чтобы сложить пазл воедино. От этого старика, который прошел огонь, воду и медные трубы паддока, было невозможно утаить ровным счетом ничего. Эти слова вскрыли ноющую рану, ту самую невысказанную правду, которую Ландо носил в себе, как украденный драгоценный камень, до которого стыдно докоснуться или посмотреть лишний раз. Его взгляд. Именно он с потрохами выдал его, он признает запретную связь с этим безмерно амбициозным мальчиком, что прямо сейчас сияет в этой комнате как звезда среди кромешной тьмы. Американец был излишне хитер, чтобы сказать ему об этом прямо. Он излишне любил играть в слова и никогда не говорил как есть. Браун читал их обоих словно мальчишек, которые только узнали о своих первых нежных чувствах друг к другу. Ублюдок. — Откуда… — Ты буквально пожираешь его глазами весь вечер. Молчание. Американец решил уйти в гадалки после пенсии? Что ж, у него довольно неплохо получается. — Я боюсь его напугать, — хрипло, совсем тихо, с ноткой отчаяния, шепчет Норрис, склонившись к Заку. Для Ландо все это ощущается не просто как слова, а священная молитва или клятва. В этой фразе нет ничего от гонщика McLaren, чемпиона мира. В этой фразе голос мальчика, который нашёл слишком красивую бабочку с крыльями, переливающимися всеми цветами, и боится сжать кулак, понимая, что одно неверное движение и волшебная пыльца с её крыльев осыпется навсегда. — Я боюсь его сломать, Зак. Американец даже бровью не повел, не выразил ни удивления, ни радости. Он приставляет край своего бокала к губам, отпивает до этого нетронутую жидкость. Взгляд снова метнулся на Оскара, который уже прощается с репортершей. — Ландо, Оскар не мрамор, чтобы ломаться, — его слова прозвучали как родительский совет с ноткой упрека. — В нем есть потенциал чемпиона: упорство, пыл и настрой на великое будущее. Этот австралиец такой же гонщик, который стремится к победе как и ты. Он не твоя партнерша, которая с волнением следит за гонкой из нашего гаража. Тебе стоит перестать относиться к нему как к собственности, что можно жалеть и гладить по головке, боясь спутать волосы. В итоге это погубит вас обоих. Ландо замер, словно слова Брауна окатили его холодной водой. Воздух вокруг внезапно стал разреженным, а шум вечеринки отодвинулся на второй план, превратившись в глухой, назойливый фон. Та женщина начала уходить, и попрощавшись, растворилась в толпе вместе со своим напарником-оператором. Сразу же после Оскара тут же окружили всевозможные гости: от инженеров различных команд и седых акционеров с оценивающим взглядом до молодых (и не очень) спонсоров в безупречных костюмах, которые съехались со всего мира в эту восточную страну, чтобы посмотреть на чемпиона. Но сейчас их внимание приковано к его напарнику. Каждому из них он улыбается той улыбкой, которая бьет Ландо прямо под ребра. Он позволяет их рукам приобнимать его за талию и плечи, яростно ведя беседу на английском с сильным акцентом. Австралиец не отстраняется, не делает того едва уловимого шага назад, который всегда делал инстинктивно в гараже, охраняя свое личное пространство. Пиастри смеется, закидывает голову назад, обнажая линию горла, которую Ландо целовал накануне, оставив на ней след за день до мероприятия в апартаментах высокого здания, который теперь прикрыт высоким воротником. Он такой легкий и доступный, такой радостный и красивый среди всей серой массы, что к горлу подступает неожиданный ком. Его. Это его обнаженная кожа. Его смех. Его улыбка. Это должны быть руки Норриса на этой талии. Ландо смотрит своими умоляющими глазами, полными грусти, в то время как пальцы одного из спонсоров, седого араба в белоснежном тобе, поправляют складку на рукаве Оскара. Всего лишь запатентованный, легкий жест. И Оскар кивает, улыбнувшись мужчине, словно одобряя его действия. У Ландо в висках застучало. Он вспомнил, как прошлой ночью, после секса, усталыми, медленными движениями с такой же нежностью поправлял пряди волос на лбу напарника. Помнил, как от этого Оскар прикрыл глаза, словно котенок, томящийся от ласки. К своему ужасу, сквозь гул публики, Ландо улавливает тихую усмешку босса, которая так пытливо перекатилась по слуховым перепонкам. Британец даже сначала не понял, реален ли этот смешок или это эхо в его голове. — Развлекайся, чемпион. «Чемпион», который не может пошевелиться, скованный ревностью и страхом, в то время как объект его желания, его боли, его тайной любви свободно парит в чужих руках. И Браун отходит с самодовольной усмешкой на губах, оставляя Ландо совсем одного наедине с его мыслями. Американец понял, что дело определено пахнет жареным. Увидел этот огонек ревности в его глазах. Однако гонщику показалась, что Браун посмотрел на него не со злом или осуждением. Скорее, с пониманием? В его глазах, обычно скрытых за добродушной маской пиар-гения, мелькнул тот самый острый, аналитический блеск, которым он просчитывает многочисленные контракты. Этому юноше просто нужно время. Титул, который должен был стать вершиной, внезапно стал ощущаться как тяжелая, нелепая корона, давящая на виски и не дающая сделать единственный шаг через весь зал, чтобы вырвать этого излишне милого юношу из толпы, прижать к себе и прошептать на ухо то, от чего исчезнет вся эта дурацкая, несвойственная ему легкость, которая принадлежит лишь ему, Ландо Норрису. Лица словно перестали существовать, растворившись. Улыбка, что украшала лицо британца пятнадцать минут назад, бесследно исчезла. Как гадко.

***

Ночной город незримо красив. Он мерцает яркими бликами, отзываясь глубоко внутри чувством нестихаемого бедствия под грудной клеткой. Шторы, тяжелые и дорогие, из плотного шелковистого материала цвета самой глубокой ночи, не до конца задернуты, и сизый свет ночного города, смешанный с золотым отсветом уличных фонарей, рисовал на стенах причудливые узоры. Тишина звонкая, давит на прямо на горло. VIP-номер одного из самых дорогих отелей города дорого украшен. Темная, гладкая мебель явно не самого дешевого материала, что добавляет комнате определенной тошнотворной изысканности и визуала вылизанной картинки. Низкий столик, массивный комод прямо напротив кровати, огромная постель с идеально выглаженным и чистым постельным бельем, что аж складки на покрывале лежали с геометрической точностью, подушки взбиты и расставлены с определенным расстоянием друг от друга, словно были измерены линейкой. Кровать придает опрятный вид помещению, что на нее так и хотелось ввалиться во всей грязной от пота и пыли одежде и заснуть крепким сном. Огромные панорамные окна открывают вид на высотки тихой столицы; весь ночной вид, его огни, силуэты, тихая, неспешная жизнь города лежит как на ладони, что делает их такой близкой. Эта красота отстраненная, холодная, как картина в музее, которой можно любоваться, но нельзя ощутить ее тепло. Все здесь кричит о цене и статусе, но ничто не указывает на уют. Это не та до слез комфортная спальня его напарника, в которой Ландо привык просыпаться во время сезона. Этот номер излишне идеальный, фальшивый. Не такой как Оскар, отчего совсем не хочется, чтобы младший вообще прибывал тут. Кажется, Магуи все еще осталась на вечеринке, мило беседуя с каким-то крупным акционером. Что, в целом, его не особо напрягало. Лили уехала в отель, в их общий с Оскаром номер, еще задолго до того, как они сами сбежали оттуда. Точнее, Ландо сбежал. Сбежал, грубо хватая Пиастри за руку, вырывая из объятий какого-то очередного мужчины, имени которого даже не знал. Оскар пьян не в полное дерьмо, так что принял предложение Норриса уехать обратно с абсолютно спокойным выражением лица. Или он просто немного испугался его тяжелого взгляда на себе. Или просто был под воздействием пары бокалов. Все очень фальшиво расстроились, когда Ландо объявил об совместном уходе. У каждого из присутствующих возник вопрос: отчего оба гонщика покидают вечер вдвоем, даже если им по пути в один отель? Но никто не осмелился спросить об этом вслух. Их ли это дело? Попрощавшись и пожав руку каждому, британец почувствовал, что ему срочно нужно вымыть руки. Его начало тошнить. Тошнить от того факта, что эти же руки прикасались к его мальчику настолько легко и вульгарно, отчего хотелось скривить лицо, но каким-то образом он нашел в себе силы сохранить спокойное выражение лица. Зак стоял неподалеку, все еще попивая игристое, скорее всего, уже третий бокал. Пил и смотрел прямо Норрису в глаза, усмехаясь. Ландо, успев словить его надменную рожу, с осторожностью перевел взгляд снова на толпу. Высокомерный ублюдок. Возвращаясь в отель в ужасающей тишине, парни аккуратно, один за другим, входят в комнату, предварительно пошумев ключ-картой у входа. В голову резко ударяет запах моющего средства, чего-то хлорного и чистого постельного белья. Тошнотворно. Не от самого запаха мыльного раствора, а от отсутствия в этом пространстве даже намека на жизнь. Оскар, входя вторым и упёршись плечом о дверной косяк, пытается поймать равновесие. Он выглядит не так, как обычно после важных мероприятий, а так, словно только что проснулся. Аккуратно уложенные утром волосы теперь потрепаны, темные пряди падают на лоб и виски, создавая образ небрежной, сонной привлекательности. Взгляд его ярко-карих глаз, обычно такой цепкий и сосредоточенный, сейчас кажется влажным. В глубине зрачков, однако, горит еле уловимый блеск, отсвет недавнего смеха, внутреннего тепла от выпитого и приятной компании. Он пьян. Однако пьян не так, как обычно Норрис, — не до состояния, когда не можешь стоять на ногах. Австралиец лишь слегка пошатывается из стороны в сторону, цепляясь за первую попавшуюся поверхность. Он глупо улыбается, руки чуть дрожат, бабочка на смокинге чуть съехала, бледные щеки, усыпанные сплошь родинками, налились румянцем. От этого небрежного вида напарника внутри Ландо, входящего вглубь номера, что-то болезненно сжалось. Британец подходит к комоду, небрежно швыряя ключи и телефон на твердую поверхность. Предметы проехали по гладкой поверхности и замерли у самой стены, едва не свалившись на пол. Британец скидывает с себя черный пиджак, одновременно кидая свою бабочку на спинку первого попавшегося кресла. Он расстегивает две верхние пуговицы, позволяя коже наконец дышать. Прохладный воздух комнаты касается кожи его груди и основания горла, что наконец можно нормально вздохнуть. Тишина давит на уши громче любого крика. Ландо чувствует шевеление сзади. Нечеткие шаги, потерявшие ритм. Норрис удивительно медленно оборачивается, облокачиваясь ладонями на поверхность столешницы. Оскар стоял, прислонившись плечом и щекой к ровной поверхности стены; он, кажется, засыпает на ходу. Его веки тяжело опускаются, удивительно длинные ресницы касаются румяных скул. В висках ужасно громко стучит, на языке все еще осталось послевкусие выпитого алкоголя. По телу пробегает волна мурашек, вплоть до кончиков пальцев. Ландо, глядя на румяные щеки Оскара, чувствует, как по виску стекает совсем маленькая капелька пота, хотя в номере совсем не жарко, скорее наоборот, зябко. Его темные глаза оценивающе скользят по телу напарника, стараясь не пускать в ход острых слов. Он кусает уже и так потрескавшуюся нижнюю губу, сильнее сжимая своими длинными пальцами края комода. Вдруг Оскар трогается с места и, уверенно, но все еще пошатываясь, подходит к британцу, накрывая своими маленькими ладонями его скулы по обе стороны. От Пиастри несет легким запахом от шампанского, вперемешку с виски; его розовые губы поблескивают в свете люстры, словно намазанные блеском. Ландо смотрит на его нижнюю губу и единственное желание, которое им овладевает, это прижаться своими губами к его, сдирая розовую ткань, оставив на языке металлический привкус крови. Однако от чего-то стало тошно лишь при одной лишь мысли о том, чтобы лишний раз прикоснуться к телу Оскара. К телу, на ужас Норриса, что оставалось желанным даже во время самых громких ссор и разногласий. Оскар завороженно наблюдает за каждой реакцией тела Норриса, словно загипнотизированный, и большими пальцами рук, которые все еще покоились на его лице, проводит по его щекам. Ландо все еще не отрывает ладоней от столешницы, вжимает в нее пальцы. Оскар тянется за поцелуем, прикрывая глаза, надеясь, что любовник хоть как-то среагирует, на что Норрис лишь резко отстраняется, отклоняя голову вбок, в сторону панорамных окон. Пиастри стоит как обшарпанный. Он медленно опускает руки с лица британца, чуть отстраняясь. — Ландо? — его хриплый голос подрагивал. — Что-то случилось? Норрис молчит. Он просто не знает, что сказать; ни на одном из языков мира не найти тех слов, которые с точностью передали бы его эмоции прямо сейчас. Это не была обычная ревность в классическом ее понимании. Это обида и тщеславие. Обида за то, что Оскар выглядел таким счастливым в компании других людей, а тщеславие — Норрис думал, что может быть единственным и неповторимым в этом мракобесии. Но существуют другие люди. Существуют другие улыбки, адресованные не ему. Существуют другие поводы для его смеха и глупых шуток. Даже завоевав титул, человека полностью себе не заберешь. Оскар просто хочет веселиться. О, Оскар всего лишь хочет немного повеселиться. Ужасное молчание повисает в воздухе тяжелым грузом. В комнате становится жарче с каждой проведенной секундой. Глаза, черт возьми, слезятся. Ландо стоит и понимает, что по его щеке стекает дорожка слез. Оскар стоит так, будто превратился в статую. Его глаза мечутся из угла в угол, в попытке распознать хоть что-то, но из-за того, что взгляд Ландо направлен в другую сторону, он не мог четко его прочитать. Пиастри снова преодолевает расстояние между ними, хватая лицо Норриса в свои ладони, заставляя напарника посмотреть на него. — Ландо Норрис, — его голос дрожит еще сильнее, британец может четко это расслышать, сердце начинает колотиться еще быстрее. — Посмотри на меня. Ландо накрывает своими ладонями запястья любимого, и совсем не грубо, как тогда на вечеринке, а нежно, словно боясь, что эти руки уберут. Норрис переводит взгляд на всего дрожащего любовника, который настолько испугался, что, видимо, забыл о том, что вообще пил сегодня. Ландо смотрит прямо в его румяное и обеспокоенное лицо, стараясь сдержать другие нарастающие слезы, но ничего не может с собой поделать. Он — безмозглый идиот. — Ты… ты такой красивый, Оскар, — Ландо робко поглядывает на широко раскрытые глаза напарника, не в силах сдержать дрожь в голосе. Прямо сейчас он чувствует себя самым слабым человеком на свете. Британец видит, как губы Оскара приоткрываются в немом шоке, не в силах вымолвить хоть слово. Его глаза мечутся по его лицу. Как же, блять, ужасно прямо сейчас чувствует себя Норрис. — Я все это время видел, как ты веселишься в том зале, полном других людей. Оскар, ты был так счастлив без меня. Мне стало так чертовски больно от того, насколько искренне, с блеском в глазах, ты улыбался, обнимал, шутил с каждым. Я… я не знаю, что с собой поделать. Ландо выпаливает все это на одном дыхании, не в силах унять собственные слезы, что стремительно льются по его лицу. Он задыхается. Норрис чувствует, как голос плывет, тараторя невнятное. Хочется забыть об этой треклятой ночи и больше никогда не проворачивать в голове те кадры с вечеринки. Еще столько всего, чего хочется сказать, чего нужно сказать. Сказать прямо сейчас в лицо возлюбленному. Сказать, чтобы прояснить, правильно донести то, что чувствует, но он не может в такой ужасно постыдный для себя момент, плача, сконструировать что-то адекватное. Ландо чувствует, как его губы накрывают чужие. Совсем робко, словно боясь обжечься. Настолько нежно, что губы напарника ощущаются как мягчайшая зефирная конфета, но с солоноватым привкусом алкоголя, вперемешку со слезами. Его слезами. Это лишь легкое касание. Оскар задерживается так всего на несколько секунд, прикрывая глаза. Брови Пиастри жалостливо приподнимаются в немом соглашении. Ландо не может остановить поток слез. Австралиец жмется к нему всем телом, интенсивно ведя большими пальцами по скулам, стараясь в немом движении утешить, успокоить, одновременно вытирая дорожки слез. Их поцелуй словно пропитан горечью. — Ты такой идиот, Ландо, — хриплый голос Оскара настолько тих, словно они оба прячут этот ужасный грех от стен этого отеля. Ландо хочет пойти в церковь и начать замаливать свою гордыню перед Господом. Норрис ни разу не верующий. Оскар Пиастри в его глазах имеет образ настолько ангельский, что касаться его с подобным пороком, лишний раз беспокоя, ощущается как богохульство. — Я просто тебя ненавижу, ты вообще понимаешь, что говоришь? Австралиец проводит большим пальцем по резко очерченной скуле, под глазом, где пролилась еще одна горячая слеза. Кристаллы этой жидкости ощущаются на коже как жгучий огонь. — Я здесь, Ландо. Я всегда буду с тобой, даже если тебя это не устроит в будущем. Мое сердце и тело всегда принадлежали исключительно тебе. Моя улыбка, мои поцелуи и объятия — всегда, слышишь? Всегда будут принадлежать лишь одному тебе. До Норриса только сейчас дошло. Оскар никогда не вел себя с ним, как с остальными. Эту связь можно лишь прочувствовать; она выгравирована в тканях их сердец. В этом-то и самое главное отличие его от остальных — они никогда не прочувствуют этого с ним, с Оскаром. Оскаром, который в первую очередь принадлежит ему не телом, а искренней улыбкой, хриплым голосом от выкуренной сигареты и сильными объятиями после проигранной гонки. Ландо хочется сильнее заплакать. Разреветься с громким вскриком. Правильно Оскар сказал ранее: он такой чертов идиот. Норрис жмурится, его веки подрагивают. Пиастри еще раз робко наклоняется и, все так же нежно целуя, смотрит на него; в его глазах скапливается влага. Столько всего хотелось сказать прямо сейчас, и намного больше, чем они оба могут себе позволить в этой тишине, прерываемой всхлипами. — Оскар? Оскар, милый…— британец всхлипывает, резко прижимая тело напарника к себе, вовлекая в сильные, до синяков, объятия. Теперь Пиастри ощущает влагу на своей шее; скорее всего даже воротник рубашки уже успел пропитаться слезами. Оскар нежно кладет свою правую руку на кучерявые волосы возлюбленного, успокаивая. — Я так люблю тебя. Люблю настолько сильно, что мне становится ужасно паршиво от мысли, что ты можешь убежать. Я веду себя как сумасшедший, я не имел права… Я… Ландо не может договорить. Слезы продолжают литься из глаз, как бы сильно он не пытался прекратить. Пиастри молчит, дает выговориться. Он лишь нежно поглаживает по чужой шевелюре, понимая, что прямо сейчас чувствует Ландо. Знает это лучше, чем кто-либо другой. Они напарники. Они друзья. Они враги. Они соперники. Они любовники. Они любят друг друга? Оскар устало прикрывает свои карие глаза, целуя Норриса в мокрую щеку, задерживаясь всего на пару секунд. Однако для британца этого уже достаточно, чтобы сильнее прижаться к горячему телу напротив. Ландо чувствует, насколько сильно дрожат собственные губы. Он хочет слиться с ним в одно тело. Он хочет пометить его. Он хочет закрыть его в одной комнате и видеть улыбку на лице, зная, что только он один достоин этого. Звучит нездорово, но его любовь всегда выходила за рамки приемлемого. Ландо готов сам запереться в одной комнате лишь для одного Оскара, потому что всецело принадлежит ему. Он так и сделает, если Оскар попросит. Но он не попросит. Их любовь слишком разная.

***

На них нет одежды. Они избавились от нее уже двадцать минут как. Голому телу прохладно; бросает в озноб. Оба тяжело дышат. Ландо накрывает их обоих одеялом, чтобы Оскар не замерз. Прямо сейчас, в кромешной тьме комнаты и до головокружения мучительных прикосновений к телу, Оскар, с разбросанными по идеально белой подушке волосами, особенно красив. Ландо медленно входит, чувствуя, как стенки вокруг его крупного члена плотно сжимаются от трения. Он движется настолько плавно и нежно, словно его возлюбленный не человек, а драгоценная реликвия, к которой боишься лишний раз прикоснуться. Оскар, запрокинув голову, скользит взглядом вниз, по их соединенным телам. В тусклом свете луны, пробивающемся сквозь шторы, в полном мраке ночи от выключенных ламп, он еле может рассмотреть, как внушительный, блестящий от смазки член Ландо, исчезает в нем и до самого основания заполняет его с почти невыносимым чувством эйфории. Оскар томно вздыхает, стараясь унять бешеный стук сердца. Это зрелище, откровенное и невероятно интимное, заставляет его сглотнуть вязкую слюну в горле. Ландо, наблюдая за ним сквозь пушистую пелену своих темных ресниц, видит, как из уголков прикрытых карих глаз Оскара просачиваются и скатываются к вискам две прозрачные капли. Вовсе не от боли, а от переполняющего чувства полноты, смешанного с трепетным осознанием близости и уязвимости. Оскар чувствует себя невероятно полным. Он не может не прикоснуться к выпуклому месту на животе, медленно поглаживая эту уязвимую область. Ландо молчит, не в силах выдавить из себя ни слова от такой картины. Британец прикусывает губу, видя перед собой абсолютно голого напарника, с глазами полными слез, и касающегося места их соединения. Выглядит до дури развратно. Ландо хочется выть от этой прелести. Оскар сладко выстанывает его имя своим хриплым голосом, словно мольбу. От этого по всему телу Ландо пробегает электрическая дрожь; сердце заколотилось еще сильнее. Норрис придерживает пышные бедра возлюбленного, притягивая ближе и до упора насаживая на себя, заполняя все пространство внутри. Движения становятся чуть интенсивнее, но не грубее, а лишь резче. Пиастри дрожащими руками старается крепко удержаться за загорелые плечи напарника, пытаясь унять небольшую боль от спазма внизу. Это так чертовски больно и приятно одновременно. Даже несмотря на то, что они трахались как ненормальные буквально день назад, отчего его воспаленное отверстие ныло весь день. И даже несмотря на то, что сейчас, прежде чем войти в его тело, британец потратил долгие минуты, аккуратно растягивая его с помощью прохладной смазки. Пальцы британца сегодня ощущались особенно толстыми и длинными; трех вполне было бы достаточно, но к третьему он добавил еще и четвертый, осторожно двигая ими внутри. Оскар всхлипывал от стимуляции, Ландо же в этот момент нежно целовал его в губы. Кажется, если рай и существует, то он похож на это. Так думает Оскар. Податливое тело Пиастри никогда не привыкнет к его размерам. Ландо целует в лоб, успокаивая. Оскар облизывает свои пересохшие губы. Когда Норрис начинает двигаться, задавая плавный ритм, голос Оскара становится намного громче. Его глаза закатываются под полуприкрытыми веками, обнажая влажные белки. Тело австралийца начинает отвечать само, бедра слегка приподнимаются навстречу толчку, спина выгибается слабой, изящной дугой. Ужасно пошло. Ужасно приятно. — Ландо… — его голос — мольба. Его стоны — погибель Норриса. — Ландо, я принадлежу тебе. Всегда буду. — Оскар… Ландо хочется заплакать еще раз. Это невыносимо. Он хочет его всего, без остатка. Британец целует его в лицо, а после — десятки раз по всему телу. Он вылизывает его после проникновения, ощущая на языке привкус собственного семени, при этом все так же погружая свои пальцы во внутрь, стараясь принести как можно больше удовольствия; австралиец кончает еще раз за ночь. Оскар на вкус как победа. Победа, которую он не отдаст никому. Победа, которая станет самым запоминающемся моментом его жизни. Ландо Норрис — чемпион. Но главный его трофей далеко не кубок.