После Сан-Паулу

Кими видел, как тот идёт к нему сквозь праздничную толчею. Его собранный, обычно такой незыблемый гоночный взгляд предательски соскальзывал, выхватывая из калейдоскопа лиц лишь одно — и расстояние таяло с каждым шагом. Глаза цвета лесного ореха — он понимал, что телекамеры наверняка уже уловили эту мгновенную, слепящую пристрастность. Он прикусил язык, и острый клык впился в мягкую плоть. Боль, медленная и густая, поползла по нервным путям, волоча за собой набухшее за весь день желание — вцепиться ладонями в талию того, кто был выше и шире его. Вокруг, в радиусе нескольких десятков человек, бушевал шквал обрывков фраз, смеха, восклицаний, а он в самом сердце этого шторма в одиночку пережёвывал каждую эмоцию, шевельнувшуюся глубоко внутри. Его короткие ответы сливались с вопросами журналистов в единый белый шум. Лёгкая кепка на голове будто сотрясалась в такт сбившемуся ритму сердца. Всё внутри было занято одним: расчётом победы и навязчивой картинкой — вот он стоит на подиуме, плечом к плечу с Ним. Что важнее, он уже не различал. Бразильская сушь сулила отличные расчётные данные. Стратег в боксах похлопал по его шлему, когда он уже сидел в кокпите. Шлем, раскрашенный будто под обёртку леденца, с сине-зелёными пузырями, расходящимися от виска, отозвался глухим стуком. Эти пузыри были панцирем, скрывающим тревогу, с которой он сжимал руль. Прикусив под белой форой внутреннюю сторону щеки, он наконец вычленил знакомый вкус боли из общего варева нервного возбуждения. В синих линзах очков его ресницы беспокойно затрепетали. Солнечные зайчики играли на ещё нераспечатанных бутылках шампанского, тёмно-зелёное стекло и типографская краска блестели вызовом. Он отчётливо осознавал, в каком положении находится. Понимал, на какой черте стоит. И ещё яснее помнил, какое обещание дал ему перед гонкой человек, который был на девять лет старше. С того самого момента, как Макс Ферстаппен поднял над головой трофей чемпиона мира в 2021-м, Кими не мог отделаться от навязчивой мысли — погрузиться в это сплетение золотых и синих тонов, в объятия победителя. Разноцветный конфетти и подиум, льющийся через край ликованием… Кто мог сказать наверняка, чего он хочет больше: стоять рядом с этим человеком или самому перешагнуть через клетчатую полосу, к трофею и звукам гимна? Где-то в неразборчивых подростковых годах он пробивался сквозь людскую толщу в паддоке к чемпиону, и его горло срывалось на хриплый выкрик его имени. Чувство, нелепое и неотвратимое, вросло тогда в неокрепшую душу, как глупый татуированный символ, сделанный школьником назло родителям. Вот только, в отличие от сверстников, он пронёс эту противоречивую смесь сожаления и одержимости с собой и во взрослую жизнь. Это не лучшая характеристика для пилота «Формулы-1», чья воля должна быть стальной. Но Кими всегда воспринимал Макса как родинку на сгибе собственных пальцев — не слишком тёмную, но заметную, всегда находящуюся на краю зрения в ожидании взгляда. Сам Макс, вероятно, и не подозревал, сколько времени он уже незримо присутствует в жизни Кими, переезжая вместе с ним из страны в страну, поднимаясь по ступеням карьеры, меняя команды, но оставаясь неизменной константой в его внутреннем мире. Кость на левом запястье напомнила о себе — пора сосредоточиться. Сломанная в двадцать втором, она требовала осторожности на каждой гонке, а в сырую погоду вместе с левой берцовой костью устраивало ему тихую атаку ноющей боли. В такие моменты он мысленно разражался вихрем из самых отборных, живых ругательств. Грид построен. Дыхание, затаённое двадцатью машинами, висело в воздухе. Он уставился на гаснущие одна за другой красные огни, сжимая в воображении рычаг времени, готовый вырвать свою долю скорости, ворваться вперёд и сцепиться в борьбе с кем угодно. Шаги его были неуверенными, когда он ступил на асфальт. Кроссовки с тремя тёмно-синими полосами сами понесли его к тому, кто стоял рядом. Звёзды на шлеме переливались, поздравляя с вторым местом. Логотип трёхлучевой звезды мелькал в толпе. Всё, как прилив, подхваченный луной, неумолимо двигалось к подиуму. А он хотел застыть вот здесь, в этом почти интимном промежутке близости. Позолоченный шлем со львом был в руках у Макса. Пальцы, покрасневшие от напряжения, впились в его край. Запах пота, идентичный запаху победы, достиг его. Макс улыбался, и мушка над верхней губой приподнималась. Его голос, охрипший от крика, был достоин подиума. Кими, захлёстываемый приступом такого безумного восторга, что кровь ударила в виски, не сдержался и хлопнул ладонью по его комбинезону. Ноябрьский Сан-Паулу на миг остановил его дыхание. Желание, сходное с гипервентиляцией, грозило поглотить его целиком. Он хотел спросить о том самом предгоночном обещании. Хотел, чтобы Макс схватил его за руку и поцеловал. Хотел с подиума видеть, как тот не может сдержать улыбки — улыбки, вызванной его, Кими, успехом. Губы, облитые шампанским, были влажными. Язык машинально облизнул их, отправляя в глотку порцию дармового означает бесплатный, даровой, то, что досталось даром или за так, часто без всяких усилий, а иногда и с негативным оттенком, указывая на что-то низкокачественное или полученное не совсем честным путем дармового дофамина. Пресс-конференция, поздравления от главы команды, общение с напарником… Мимолётное состояние лёгкой эйфории парило где-то высоко, а в крови, будто прожилки в кедровой древесине, проступало нетерпеливое, жгучее желание получить ответ. Итальянская любовь всегда отдаёт горьковатым ароматом кофе, что пахнет особенно остро на побережье, под раскидистыми пальмами, чьи листья становятся хрустящими от палящего солнца. Очарование наступило легко и неожиданно, а его осознание лишь распалило погоню. Макс не был тем, кто любит стоять под ослепительным светом софитов, выдерживая взгляды тысяч глаз. Детство, проведённое перед объективами под присмотром Йоса, не сделало его своим в этом перекрёстном огне внимания. Он предпочитал острым вопросам прессы своё фирменное, пронизанное безразличием отторжение. По крайней мере, фотографии и записи выступлений ясно показывали его симпатии и антипатии, научив давать правильные и выгодные ответы. В начале двадцать пятого, когда он впервые встретил этого новичка, которому не было и десяти месяцев с момента восемнадцатилетия, он сразу понял: в этом горящем взгляде что-то не так. Голос, который он слышал на нескольких приватных встречах, уже сбросил подростковую шелуху мутации, отшлифовался и вошёл в новую фазу. А тот ни с того ни с сего подмигнул ему левым глазом, и Макс на секунду сбился, чувствуя внутри непривычный, тревожный дисбаланс, и взглянул на напарника, ища хоть какую-то точку опоры. Рев трибун, аплодисменты, выкрикивающие их имена, визги и свисты — всё это скрывало подводное течение, что тянулось между ними двоими. Губы, липкие от вина, через секунду могли быть опалены жарким прикосновением. Пальцы непроизвольно сжали горлышко тёмно-зелёной бутылки. Кими, пойманный на крючок этих бледно-голубых глаз, оскалился, обнажив клыки. Подбородок, испачканный остатками шампанского, заныл от щекотки, похожей на удар током. … Пот стекал по пояснице, которую он сжимал бёдрами. Горячая, влажная спина прилипала к холодной, запотевшей стеклянной двери душевой. Простая чёрная металлическая ручка врезалась в плоть. В хаосе поцелуев и укусов Кими пытался найти ритм, вцепился пальцами в корни волос, пытаясь вести, направлять — и сдался, побеждённый разницей в телосложении. Полотенце, прикрывавшее низ, было размотано. Тишина, нарушаемая лишь шумом воды, смешала тепло одежды с прохладой воздуха, уравняв их. Та дерзость, с которой он в лифте сунул Максу в карман ключ от номера, сменилась овечьей скованностью. Он зажмурился, надеясь, что вода, льющаяся на голову, смоет и сознание. Но в крошечной кабине, наполненной паром, дробный стук сердца обмануть не удавалось — ни себя, ни его. Светлая кожа хранила следы от швов комбинезона. Эти узоры, которых не было в обычные дни, притягивали Макса, и он касался их подушечками пальцев, сантиметр за сантиметром. Натренированное тело всё ещё пахло шампанским дождём, а внутри, в глубине груди, раскинулось безбрежное море нежности, которое вот-вот должно было захлестнуть его с головой. Палец Макса проник в него. Сжимающаяся розовая слизистая медленно расступалась. Кожа, прижатая к гладкому кафелю, уже заалела. Каждое движение отзывалось приглушённым стоном и новой волной боли. Кими молча обвил его шею руками, чувствуя под ладонями пульсацию вен. Те самые губы, что касались горлышка бутылки, теперь прильнули к плечу Макса. Палец, скользящий внутри в поисках нужной точки, прижался к бархатистым складкам. Мягкие, обжигающие мышцы сжимались у самого основания. Вход стал влажным, чувствительным, ноющим от непривычных движений. Его член, упёршийся в промежность Кими, трением вызывал новые всплески. Капля влаги на головке была накрыта большим пальцем итальянца. Кими, с ресницами, слипшимися от воды, сквозь пелену смотрел на движения над собой. Усталое, дремлющее в теле наслаждение пробуждалось и тянулось вверх от каждого прикосновения. «Хх…» Их рты снова слились в поцелуе. Всё лицо, каждый изгиб, вылепленный когда-то божественным резцом, было отмечено флуоресцентным следом чужого дыхания. Микроскопические капли воды, висящие в воздухе как пыль, вдыхались, устраивая лагерьв лёгких. Кими, в ослепительном тумане блаженства, готов был усомниться — не сон ли это всё? Он судорожно вцепился в тёмно-русые, почти золотистые волосы Макса, потянул его вниз и, запрокинув голову, вновь искал подтверждения реальности в его поцелуе. Веки, натянутые над глазами. Под дугами бровей — тени, полные странной нежности и терпения. Сустав пальца упирался в самую сокровенную точку, в эпицентр распадающегося на части от наслаждения тела. Макс медленно вонзил зубы в его правое плечо, затем принялся обводить кончиком языка левое запястье, нашёл пульс и провёл по нему горячей, шершавой поверхностью. Кожа запястья пахла теперь чистотой и паром. Длинные пальцы Макса скользили по выступающим косточкам его коленей, пытаясь унять собственное напряжение. Голландец, с ресницами такой длины, что от них можно сойти с ума, опустил взгляд. Светлые пряди падали на веки. Кими, закинув голову, открылся навстречу, готовый вобрать в себя всё лучшее, что было вовне, и прижать к груди. Их животы прилипли друг к другу, как магниты, трение передавалось сквозь плоть, достигая самых внутренностей. Дыхание полностью принадлежало любви и страсти. И в этот миг оба вдруг, с кристальной ясностью, осознали, что и они — лишь часть этого необъятного, кишащего жизнью космоса, капля в его бескрайнем океане. Веки, отяжелевшие от усталости и наслаждения, сомкнулись, ожидая того слепящего белого света, что заставит их вновь распахнуться, обнажив красивые, закатившиеся миндалевидные зрачки. Войдя, он замедлил движение, смазанный слизью у входа, но затем, будто вспомнив гоночный темп, ускорился. Сопротивление усталого тела было сломлено, и он продвинулся глубже. Ширины в три пальца оказалось трудно принять, и движение застопорилось на середине. Макс, целуя влажный висок под собой, прислушивался к сдавленным рыданиям в каждом его выдохе. Он вдруг замер, вглядываясь в лицо, которое было почти на десять лет моложе его собственного. Что-то кислое, похожее на вкус красного борща, подступило к горлу, угрожая залить эти тёмные, невинные, такие плотные шары-глаза. Он не мог понять, чем именно был так очарован этот юноша — им самим или его славой? Но трофеи прошлых лет уже стали частью его плоти и крови, и он не отвергал этого обожания, этого поклонения и даже этой странной, проросшей между ними любви. Лишь теперь, наблюдая за течением времени со стороны, он осознал, что сам стал тем, кого заманили в круг волшебных грибов. Пока его ум блуждал, Кими, видимо, потерял терпение и попытался принять его глубже самостоятельно. Макс, положив ладонь на покрасневший бок итальянца, позволил ему делать что тот хочет, и хриплый смех вырвался наружу — скрыть его не было никакой возможности. Не знал он, заметил ли тот эту усмешку, но в ответ Кими, будто досадуя, вонзил зубы ему в плечо. Макс прижался лицом к его шее, к влажным волосам у виска, и засмеялся — смеялся от боли и без всякой осторожности. А потом резко, до самого конца, вошёл в него. Дискомфорт и тупая боль испарились, уступив место головокружению от проникновения в самую глубь и полной утраты контроля. Кими вскрикнул, вцепился в золотистые волосы над собой и попытался удержать всё остальное — все эти сухие, прерывисты вдохи — в вакууме, чтобы их не услышал даже воздух. Стыд был лишь прелюдией, пробуждающей семя, тяжёлое, как мешок зерна. Лёгкие судорожно перекачивали разрежённый воздух маленькой кабины. Дрожь, леденящий холод и обжигающий жар одновременно сжигали его дыхательные пути. Он прикусил нижнюю губу до крови, но тут же перенёс это движение на кожу Макса, оставляя след зубов. В промежутках между толчками он, задыхаясь, пробормотал, что не может открыть глаза, чтобы видеть его лицо, и прижался щекой к выступу тазовой кости, шепча что-то несвязное. Затем торопливо выключенная вода оборвала звуковой фон. Теперь его верхняя часть тела была мягко прижата к кафельной стене с рельефными белыми точками. Шум душа, который мог бы скрыть его сдавленные стоны и прерывистое дыхание, умолк, оставив лишь оглушительную тишины в ванной. Кими попытался вырваться из положения, когда его грудь вдавливалась в холодную поверхность, но воспалённые, сверхчувствительные соски уже не выносили этой пытки. Тот, кто был сзади, наклонился, его губы коснулись мокрых волос у виска: «Теперь можешь открыть глаза». И, целуя уголок его рта, он специально задел внутри самое чувствительное место. Волна судорожного, сладкого спазма, будто от утопления, хлынула из самого сердца, затопив последние островки трезвости и рассудка. Он оказался заперт в трофее собственной победы, наслаждаясь накатывающими оргазмами и одновременно вкушая дурманящую нехватку кислорода. Он тряс головой, пытаясь отвергнуть всё новые и новые, всё более жёсткие толчки сзади. Ему казалось, что мышцы и сосуды в животе превратились в сплошную липкую массу. Его карие глаза, закатившиеся под веки, блестели влажным блеском. А Макс в этот момент вспомнил эпизод из детства — переезд на очередной картинговый чемпионат где-то в Европе. Над машиной кружила птица с плоским клювом и длинным зелёным хвостом. Внизу расстилалось озеро, его поверхность рассекали солнечные блики. А на берегу из чёрных камней с незнакомой сердцевиной кто-то сложил маленькую пирамидку. И сейчас, в паузе, пока тот под ним всхлипывал, приходя в себя, Макс с внезапной ясностью подумал: вот точно такой цвет — цвет той воды, тех камней и того оперения — был у его глаз. Молодая шея, выхоленная итальянским солнцем, приобрела лёгкий оттенок загара, похожий на верхнюю корочку свежего хлеба из соседней пекарни. Золотистые ресницы Макса дрогнули — казалось, покорность его возлюбленного его слегка забавляла. Он не понимал, что происходит с его собственным сердцем. Будто весь мир накренился на бок, и его теперь волновал только один человек перед ним, который уже не мог стоять на ногах.