能行五者於天下，為仁矣：恭、寬、信、敏、惠

Ненависть, боль, отвращение… Такие сложные, вроде бы, чувства, но ведь вписывающиеся каким-то магическим образом в одно единственное слово. Но что делать, если то, что ты испытываешь, невозможно описать каким-то одним, а может быть даже и десятком отдельных слов? Когда даже тело своей тошнотой и желанием вымыть себя изнутри, отдраить шершавой пемзой кости и извилины мозга, может описать это чувство лучше, чем слова. Ненависть? Нет, определенно. Может быть отчасти, но только к себе, потому что он никогда не мог ненавидеть Илью, что бы тот ни делал. Да и вряд ли когда-нибудь сможет. Презрение? Было, да. В каком-то секундном порыве, в том самом моменте, когда тот цепко сжимал руку, несвойственно грубо засунутую ему в штаны, когда пытался стиснуть едва попытавшийся дернуться, но тут же поникающий обратно в этом самом презрении… а может быть даже отвращении член. Отвращение, да. Но снова не лично к Илье. Скорее… к ситуации? Ко всем обстоятельствам, в которых они оказываются здесь и сейчас. Мелкий – пьяный, слишком пьяный, настолько, насколько, кажется, не был пьян никогда. Весь несуразно дерганый, эмоционирующий через край, то готовый вот-вот разреветься, то лезущий языком ему в рот без всяких прелюдий… Боль? А как ее может не быть, если человек сжимает тебе яйца только потому, что тот, кого он любит на самом деле, решил просто бросить его ради… денег? Удобства? Свободы любых действий? Черт его знает, что ему там предложили в Falcons, но, в любом случае, он сделал свой выбор. И этот выбор – не в пользу Ильи. Валера даже не хочет пытаться представить себе, как бы он поступил на его месте. Смог ли бы бросить Илью, если бы ему предложили что-то лучшее материально, чем то, что он имеет сейчас. И не потому, что это будет звучать слишком возвышенно и отчаянно одновременно, а потому что сейчас в подобных мыслях уже нет никакого смысла. Эта история точно не должна знать сослагательного наклонения, ведь она длится уже как будто бы целую его жизнь. Оно бы ведь даже так не триггерилось - все уже, отболело, горечью своей отлежало на языке, отскреблось во внутренней стороне ребер. Ладно, даже почти не триггерилось в те моменты, когда Илья приходил раньше. Когда мог забраться на колени и ткнуться носом в шею, просто потому что грустно. Да даже, черт возьми, когда забирался своими горяченными руками под футболку на спине и жался к его губам, потому что грустно или страшно. Да, вот такая у них странная дружба. Передружба, недолюбовь. Но тогда это было искренне. И это – единственное, почему Валера это позволял. И плевать, что в те моменты у него уже был Нико. Сам вот этот эмоциональный порыв, само это желание тактильной близости лично к нему, оно было совершенно настоящим, живым, искренним. Тогда. Но не сегодня. Он абсолютно уверен – пойди они дальше, и в какой-то момент в ушах совершенно точно зазвенело бы имя, от которого внутри до сих пор совсем чуточку, но подергивает. Как будто кто-то задевает какую-то запылившуюся струну, натянутую между нижними ребрами. Ясные голубые глаза бы закрылись, и перед ними совершенно точно встала бы картинка с совсем другим человеком. И вот так… так он точно не хочет. Быть использованным, как игрушка, на которую можно отвлечься от своих душевных ран, чтобы на самом деле еще больше их разбередить. Быть просто удобным членом для снятия эмоционального напряжения. И как бы ни было горько слышать хлопок двери в номер и видеть напоследок этот болезненно обиженный взгляд – участвовать в этом и переваривать это в себе потом было бы еще отвратительнее. От мыслей об этом, правда, тоже не сильно легче. Пожалуй, это едва ли не первый раз, когда курить хочется просто дьявольски. Когда вылетал с турниров, да даже с этого Мажора, такого острого желания не было. Может быть что-то подобное было только в тот давно забытый раз, когда Илья бесцеремонно влетел в его номер на каком-то турнире, но не для того, чтобы запрыгнуть к нему на колени, как делал это сотню раз до этого, а… чтобы восторженно рассказать о том, что у них с Нико… было. Наконец-то. Он рассказывал, захлебывался воздухом, сиял так, что в глазах слепило, а Валера испытывал странное ощущение, как будто кто-то медленно скребет по венам на предплечьях прямо изнутри. Этот момент, вроде бы, давно забыт. Слежался, покрылся густым слоем пыли в чертогах памяти. Но сейчас, когда в пальцах буквально зудит от желания заглушить горечь ментальную, от того не менее густо ложащуюся на язык, реальной, физической… Да, он сдается. Никто и никогда ведь все равно не узнает о его минутной слабости, которую он имеет право себе позволить после стольких лет титанического терпения, смирения, принятия? В пальцах приятно похрустывает, пощелкивает тлеющим пеплом, осыпающимся на шершавые подушечки и упархивающим вниз, туда, где шумит ни на секунду не замирающий, бешеный в своем ритме Шанхай. Легкие заполняет горьким дымом, распирает порывом закашляться, который приходится подавить, удержать в себе… как иронично, до едва заметной усмешки уголком губ – даже это он пытается давить в себе. Сильный ведь слишком для всего этого. Слишком сильный, чтобы кашлять, когда решил закурить. Слишком сильный, чтобы плакать или сбивать о стены кулаки, когда человек, которого столько лет любил, просто хочет использовать тебя, как секс-игрушку. Дым поднимается выше, подкатывает к горлу, в котором и без того стоит мерзкий густой ком, не проходящий с того самого момента, как он ощущает чужие цепкие пальцы в своих трусах. Закручивается отвратительными на вкус клубами, щекочет стенки глотки, недобро дразня кислоту в желудке, потому что кроме нее там все равно сегодня толком ничего не было… И вдруг лопается, когда лопатки накрывает мягким, почти невесомым, но вдруг отчего-то узнаваемым теплом. - Плохо? Это ведь риторический вопрос, они оба это знают. Да и спрашивать, как она оказалась в его номере, Валера тоже не видит смысла. Пальцы так жгло от желания наконец щелкнуть зажигалкой, что он просто швырнул куртку в шкаф у входа и вынырнул на балкон, не обращая внимания на не захлопнутую входную дверь в номер. - Уже лучше. Звучит двусмысленно. Может быть, он про ту сигарету, что до сих пор сжимают его пальцы, хотя та уже гаснет, истлев до самого фильтра. А может - про мягкость чужой ладони, которую он чувствует даже сквозь плотный свитер. Как и ощущение согревающей чужой близости, растекающееся от макушки вниз по спине. Возможно, кто-то счел бы его оскорбительно немногословным. Кто угодно, но только не она. Она… всегда его понимает. Все понимает, все чувствует, даже когда этого не замечают остальные. Приносит незаметно стакан с отвратительно сладким рафом, от которого сводит скулы, желваки на которых ей единственной удается разглядеть. Подсовывает под нос, буквально в руки сует и подмигивает молча – знает, что сработает. Настолько ужасный и непохожий на привычный американо без сахара, почему-то именно из ее рук он реально всегда поднимает ползающее на уровне плинтуса настроение. И никогда не задает лишних вопросов. Может быть потому, что слишком хорошо все и так понимает. А может быть, понимает все настолько хорошо, что не хочет слышать на них ответы. Она могла бы сказать сейчас это дурацкое “все будет хорошо”, которое Валера ненавидит всей душой. Потому что они все давно жили бы в раю, где не бывает больно, страшно и обидно, если бы эта идиотская фраза реально срабатывала хотя бы один раз из десяти. Но вместо него, вместо тысячи других, пропитанных горькими нотками соболезнования слов звучит еще более короткое и емкое: - Иди сюда. И вот это, пожалуй, единственное, чего Валера не ждет. Машинально вжимает окурок в балконные перила, бросает в пепельницу, разворачивается, смотрит сверху вниз непонимающе, до глубокой морщинки на переносице, которую вдруг разглаживают… чужие пальцы. Они накрывают лицо, касаются начинающей пробиваться даже ему самому тактильно неприятной шершавостью щетины, разглаживают напряженные морщинки на носу, в уголках глаз… - Ты все равно это не отпустишь. Поэтому… Она делает шаг ближе, почти касается тонкими ребрами его широкой груди, смотрит снизу вверх, заглядывает в потемневшие глубже обычного глаза, не то что-то читает, ищет, не то наоборот – говорит без слов, одним взглядом, через пронзительную голубизну своей радужки передает ту гипнотическую пелену, что едва заметно начинает струиться в воздухе, просачиваясь по бесчисленным аксонам в уставшую, потрепанную нервную систему. - Закрой глаза. И… побудь. Здесь и сейчас. Не там. Хоть немного. Он снова хмурится. Не понимает, нет, не сразу понимает, но пытается, голову чуть подворачивает, сквозь уже начавшую заполнять взгляд пелену пробиться и ответ прочитать хочет, но… вместо ответа получает лишь до бегущих по предплечьям мурашек нежные пальцы, скользящие по векам, закрывающие и запечатывающие горящим на коже невидимым следом от прикосновения. А в следующее мгновение прикосновением обжигает его губы. Мог ли он это ожидать? Как будто бы и да, и нет. Как будто бы, с одной стороны, это давно можно было предположить. По тому теплу во взгляде, который он может прочитать в Тониных глазах только в те моменты, когда он останавливается именно на нем. Нет, это не значит, что она не испытывает дружескую нежность по отношению ко всем остальным – и к дурашливому Михаю, и к замкнутому, но на самом деле глубоко эмоционально чувствительному Алекси, и к вспыльчивому и стеснительному одновременно Игорю, но… Но с ним это про что-то другое. Про то же, про что эти стаканчики кофе и пирожок с вишней из Мака. Про то же, про что случайные прикосновения на съемках и между играми, когда ей удается вырваться с ними на лан… Но с другой, разве это было возможно?.. Да, он двукратный победитель Мажоров. Да, он в топ-5 команде мира. Но… и все? Он не умеет в красивые слова, как Михай, он не имеет модельной внешности, как Игорь, или даже Алекси… у него нет ничего, кроме этих двух кубков. Ну и еще нескольких значением чуть поменьше. А она такая… Это снова слишком сложно описать словами. Красивая – слишком плоско и безэмоционально для т а к о й девушки. Невероятная, завораживающая и внешностью, и голосом, и манерами, и даже просто своим существованием рядом. И сейчас он чувствует тепло ее губ. Господи, это так отвратительно некрасиво с его стороны – не отвечать столько времени. Но он ничего не может поделать, он пытается… не то осознать, правильно ли он вообще понимает, что происходит, что все это не какой-то случайный сон, а не то… именно то, о чем она его просит. Побыть. Побыть в этом коротком моменте, который уже буквально через секунду-другую может закончиться, если он всё же все понял неправильно. Пропустить это ощущение, этот утонченно сладковатый привкус, эту согревающую нежность. И где-то на подсознательном уровне кажется, что если он шевельнется, все это наваждение может просто куда-то исчезнуть. И он снова окажется на этом балконе… один. Один на один с отвратительной горечью чувства использованности, золотого мальборо и шумом города где-то далеко внизу. Вот только… все это не кончается. Секунда, другая, пять, десять… Время течет, но тепло не исчезает. Ее губы все еще прикасаются – не жмутся, не требуют большего, просто прикасаются, пока кончики пальцев едва ощутимо очерчивают заострившиеся скулы. И вдруг… что-то внутри лопается. Как натянутая струна, которая давным давно вибрировала от каждого движения воздуха. Нет, даже скорее как будто перераздувшийся воздушный шарик. И то самое тепло, что пыталось силой ее рук окутать его снаружи, растекается изнутри, омывает солнечное сплетение и волнами докатывается до самых кончиков пальцев, которыми он осторожно, словно все еще боясь спугнуть, накрывает точеные девичьи скулы. И наваждение вновь никуда не растворяется. Наоборот – она жмется ближе, грудью к его широким ребрам, выдыхает горячо, обжигая и без того горящие губы и… улыбается? Прямо в их поцелуй, не отрываясь, чтобы еще через пару секунд совсем чуточку дурашливо потрепать за ухом, где только-только начинают отрастать прядки стриженых еще перед буткемпом волос. На какую-то микроскопическую долю секунды воспаленное подсознание подбрасывает – а может, ей тоже это зачем-то нужно? Может, она тоже сейчас в нем находит что-то для самой себя, лечит какие-то свои внутренние раны? Думает о чем-то своем, пытаясь укрыться его живой близостью вместо чьей-то еще? Ведь разве может быть это все именно про н е г о? Но когда глаза приоткрываются, он не видит плотно сжатых век и бегающим по каким-то своим картинкам под ними глаз. Он видит… Взгляд. Яркий в своей пронзительной голубизне, мягкий, с этими едва заметными морщинками в уголках от легкого прищура и… смотрящий совершенно точно т о л ь к о на него. Воздух снова куда-то исчезает из легких. - Идем. Тонкие пальцы не дергают, не тянут, они мягко обвивают запястье и… приглашают. Приглашают пойти следом, спрятаться от не столь пронизывающего, как где-нибудь в Европе, но все же уже зимнего холода, и самое главное - побыть наедине. По-настоящему наедине. И Валера идет. Идет, зачарованный, бесшумно ступающий за золотистой дымкой струящимся по плечам пшеничных волос, завороженный настолько, будто она не шепчет, а поет ему, словно сирена. Опускается на край кровати, подбирает под себя ногу машинально, боясь потерять равновесие… а может быть, сознание? Ведет его так, будто он действительно может потерять связь с реальностью в любую секунду, если не потерял ее уже давно. Он сейчас не в состоянии думать ни на секунду вперед, и это… наверное именно то, о чем и говорила Тоня. Побыть. Просто побыть, не пытаясь переварить то, что мучило его весь этот день, и не пытаться предсказать, что произойдет дальше. Просто насладиться мягкой осторожностью пальцев, накрывающих его спину, неторопливо поглаживающих позвонки, прочувствовать сладковатый привкус вишни от чужого блеска на своих губах. Опустить ладони на талию и вздрогнуть от волны мурашек, прокатывающихся вместе с осознанием, насколько глубокая плавность изгибов отличается от той худощавой остроты, которую он привык под ними ощущать. Тревожный звоночек в ушах будит его из этого медитативного ритуала обмена прикосновениями лишь в тот момент, когда кончики острых ногтей прикасаются к обнажившейся кожи на пояснице. Вырывает из сладкой пелены, заставляя хмуриться, отстраняться и напряженно заглядывать в чужие, пронзительно голубые глаза. - Не нужно. - Почему? - Ты будешь жалеть. - Не буду. - Но… - Да. - Но как? - Просто. Представляешь, так тоже бывает. - Но я… - Это не важно. - Значит… - Значит можно. И этого более чем достаточно. Достаточно, чтобы уложить внутри что-то, что пока не удастся уложить ни в слова, ни в какие-то четко очерченные привычными человеческими понятиями эмоции. Только оттенок у всего этого, не поддающегося описанию, совсем не похож на те краски, что терзали его мысли еще буквально полчаса назад. Зато все это удастся уложить в желания. Желания, которые ему м о ж н о сразу же воплотить в реальность. Обхватить хрупкие нижние ребра и потянуть к себе. Вот теперь – именно потянуть, прижать, крепко, по-мужски, чтобы услышать надрывный выдох. Не просто накрыть губы, а действительно поцеловать – не слишком мокро, но горячо, не только впитывая чужое тепло, но и делясь собственным распаляющимся жаром. Потянуть вверх мягкую девичью футболку – но не какого-то животного возбуждения ради, а чтобы кожей к коже почувствовать эту близость. Шумно втянуть воздух раздувшимися ноздрями, когда на колени опустятся чужие бедра. Скользнуть горячими, шершавыми подушечками пальцев по острым лопатками, буквально укрывая их своими предплечьями. Близко. Сильно. Трепетно. И это не значит, что с… ним так не бывало. Нет, не так. Бывало по-разному. Но по-другому. И это хочется ощутить. Пропустить через себя. Не надрывно, не в том самом порыве попытаться забыться в другом человеке, нет. Этот день совершенно точно не закончится тем же, с чего уже начинался, только в его зеркальном исполнении. Нет, это про другое. Это про что-то спокойно-исцеляющее, залечивающее ссадины на потрепанных нервах. Успокаивающее, не вспыхивающее беспокойным пламенем, а горящее приятно потрескивающим огнем, как домашний очаг. Они скользят друг по другу ладонями. Изучают, прислушиваются, о щ у щ а ю т. Чувствуют каждый сантиметр кожи, каждую клеточку тела друг друга. Кажется, только здесь и сейчас Валера вдруг понимает, в чем разница между страстью и интимностью. И это совершенно не значит, что между ними двумя нет страсти. Но сейчас он каждым своим нейроном ощущает именно и н т и м н о с т ь. Он не знает, в какой именно момент исчезают остатки одежды, мешающей ощущать друг друга еще лучше. Не знает, в какой момент вкус его случайных сигарет окончательно сливается с ее пьянящей вишней. Зато слишком хорошо знает, насколько сильным для него оказывается тот момент, когда его в самом горячем смысле этого слова окутывает чужим жаром. Именно окутывает, мягко и влажно, а не тянуще-туго, как он привык… Но это уже совершенно не важно. Важно позволить себе прожить каждую секунду этого момента. Каждое погружение в идеально плавно принимающее в себя тепло и каждое движение назад, нужное лишь для того, чтобы еще больше захотеть снова оказаться внутри. Сцеловать каждую улыбку, которой вроде бы не должно быть в такие моменты, но которая оказывается такой настоящей и искренней, что Валера улыбается вместе с ней, утыкаясь носом во влажную щеку. Незаметно стряхнуть стекающую по виску влажную каплю, о которой даже не нужно задавать вопросов – он слишком хорошо чувствует, о чем это. И это вообще не про что-то плохое. Это про то, что м н о г о. В самом лучшем смысле этого слова. Много, но… ровно столько, сколько они оба заслужили. *** - Что это? Валера вздрагивает от неожиданности, опуская взгляд на запястье, укрывающее вместе с пухлым одеялом их обоих, плечом к плечу любующихся сияющим всеми красками радуги ночным городом. Городом, который больше не кажется таким шумно-далеким, навевающим еще большую тоску одиночества. Сверкающим так же, как, кажется, сверкает что-то внутри них обоих. Небольшой замочек защелкивается с характерным металлическим звуком, застегивая на его руке цепочку со слишком узнаваемо характерными бусинами, напоминающими… - Бамбук? - Знаешь, что он символизирует в Китае? - Ммм? - Искренность. Нежная и совершенно и с к р е н н я я улыбка тонет в мягком, и совсем чуточку шершавом от пробивающейся на щеках щетины поцелуе.