Тот, кто танцевал со мной во тьме

В самой высокой башне своего сияющего дворца, что парил над некогда величественными, а ныне полузаброшенными садами Яблочного Удела, Люцифер Морнингстар стоял у рояли. Не играл. Просто стоял. Его пальцы, длинные и изящные, едва касались клавиш цвета слоновой кости, словно боясь разбудить призрака звука, который мог там обитать. В зале было тихо. Слишком тихо. Тишина здесь была иного качества, чем в остальном аду. Она не была наполнена отдаленными криками или гулом порока. Эта тишина была личной, выскобленной, мучительной. Она была звуком отсутствия. Напротив рояли, у камина, в котором давно не горел огонь, стоял второй стул. Резной, изящный, с бархатной сиреневой подушкой. Он всегда был пуст. Люцифер взглянул на него, и его ярко-красные глаза, обычно подернутые маской клоунской веселости, потухли, став плоскими и бездонными, как старые раны. Он видел не пустой стул. Он видел ее. Лилит. Она сидела бы там, откинувшись назад, одна нога изящно перекинута через другую. В руках — курительная трубка или бокал темного вина. Взгляд — томный, полный скрытой усмешки и такой невыразимой глубины, что в ней можно было утонуть. Она не говорила «играй». Она просто смотрела. И этого было достаточно. Достаточно, чтобы из-под его пальцев лилась музыка — не та безумная, бодрая какофония, которую он играл для других, а нечто иное. Сложное, страстное, полное тоски по небесам и надежды на что-то новое здесь, внизу. Музыка только для нее. Их личный язык, на котором не было слов, но были все эмоции. Он сел на табурет и осторожно, одним пальцем, нажал одну клавишу — «ля». Звук прозвучал в тишине одиноким, чистым колоколом и медленно растаял. «Одной ноты недостаточно, мой падший ангелок», — слышался ему ее голос, низкий, как шелк, скользящий по коже. «Музыка — это диалог. Конфликт. Примирение. Как и мы». «Нас больше нет, Лили», — прошептал он в пустоту, и его голос сорвался в хрип. Конфликт. Его хватило с избытком. Примирение… Его так и не наступило. Она ушла. Просто взяла и растворилась в бесконечных кругах ада, оставив после себя этот дворец, эту тишину, эту душащую пустоту в форме королевы. Он вспомнил их танец. Не на балах, а здесь, в этой самой комнате, за окнами бушевала первая адская буря. Он наигрывал вальс на рояле, а она, скинув туфли, скользила по паркету, ее блондинистые волосы были распущены, а в глазах горели те самые звезды, которые он когда-то создавал. Она смеялась, и этот смех был единственной мелодией, ради которой стоило падать с небес снова и снова. Она тянула его к себе, заставляя кружиться, и на миг он забывал, что он — Король Ада, Падший изгой. Он был просто Люцифером. Ее Люцифером. Его пальцы сами потянулись к клавишам. Заиграли что-то старое, полузабытое. Не вальс, а медленную, грустную баркаролу. Мелодия плыла по комнате, натыкаясь на портреты, на которых они были изображены вместе — он в своем белом фраке, она в платье цвета ночного неба. На картинах они улыбались. Теперь эти улыбки казались ему самой изощренной пыткой. Он играл, глядя на пустой стул. И ему чудилось, что тень на нем становится плотнее, принимает знакомые очертания. Мираж. Галлюцинация одинокого сердца. Но он не останавливался. Зачем ты ушла? — спрашивала музыка. Что я сделал не так? Что оказалось важнее нас? Она никогда не давала ответов. Ее уход был нем. Как и его страдание теперь. Он видел ее черты в Чарли — в энтузиазме, в наивной вере в добро, даже в упрямстве. Но в Чарли не было той древней, всепоглощающей тьмы и такого же ослепительного света, которые так странно сочетались в Лилит. Чарли была надеждой. Лилит была… всем. Истоком и бездной. Мелодия становилась все тише, фразы — все короче, словно у него не хватало сил выдохнуть их до конца. Он доиграл до последнего аккорда, который повис в воздухе незавершенным, вопросительным. Тишина вернулась, став еще громче, еще невыносимее. Люцифер опустил руки на колени. Его яркий костюм вдруг казался ему жалким маскарадом, дешевым гримом, намазанным на лик вечного горя. Он был Королем, у которого отняли королеву. Повелителем, чье единственное царство — воспоминания. Он поднялся и подошел к камину. На полке лежала одна-единственная вещь — черная перчатка из тончайшей кожи, расшитая серебряными нитями в форме crescent moons. Ее перчатка. Она забыла ее в день, когда… Он не помнил в какой именно. Просто однажды он нашел ее здесь. Он взял перчатку. Кожа, спустя столетия, все еще хранила призрачный, уловимый аромат — смесь дыма, темного цветка (белены, может быть?) и чего-то неуловимого, чисто женского, что было сутью ее. Он прижал ее к лицу, закрыв глаза. На миг он снова почувствовал тепло ее руки в своей. Услышал ее сонный шепот под утро. Увидел, как она смотрела на него не как на божество или монстра, а как на человека. На единственного человека в ее вечной жизни. Открыв глаза, он увидел лишь холодный мрамор камина и отражение одинокой, скоморошьей фигуры в огромном зеркале. Я все еще жду, знаешь ли, — тихо сказал он пустому стулу. — Все эти годы. Может, это глупо. Ответом была лишь тишина. Он аккуратно положил перчатку обратно, повернулся и вышел из зала, оставив рояль, пустой стул и незавершенную мелодию в плену у теней. Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком. А в комнате, в лунном свете, пробивавшемся сквозь витраж, пустой стул, казалось, все еще хранил эхо ее присутствия. И последний, недопетый аккорд медленно растворялся в воздухе, как слеза, которую так и не дали пролиться.