Солнечные

Заходящее солнце освещало прекрасную комнату, обставленную в синих и золотых тонах. Оно вскользь прошло по камину из белого камня, посмотрелось в зеркало в драгоценной оправе, пробежалось по стене, покрытой барельефами в районе потолка. Однако, разумеется, самым интересным для солнышка были двое, что словно слились в одно на широкой кровати, идеальной не для сна, а именно для такого времяпровождения. Солнце полюбило этих двоих и решило уделить им немного своего бесценного света, вдоволь облив их обоих, словно они были не людьми, а ангелами. Впрочем, разве не отличает ангелов от людей лишь всепоглощающая любовь? Такую любовь испытывали друг к другу эти двое в данный момент. Впрочем, это было бы, пожалуй, обидным преуменьшением. Любовь эти двое питали друг к другу всегда, даже когда днями, неделями и даже месяцами не виделись. Даже когда находились в нескольких шагах друг от друга, но не могли ни движением, ни улыбкой, ни даже взглядом показать собственные чувства, дабы не изобличить себя перед публикой, жадной до скандалов. Сейчас этим двоим не нужно было больше скрывать то, что они испытывали: кроме них в спальне не было ни души, а двери были закрыты изнутри. Они лежали, обнявшись, а точнее один из них, мужчина постарше, с жесткими чертами лица и морщинами, оставленными не столько временем, сколько пройденными испытаниями, лежал на спине, а второй, с каштановыми, почти рыжими в свете солнца волосами, положил голову ему на голую грудь и рисовал какие-то замысловатые фигуры на животе своего возлюбленного. Солнце, заглядывающее в панорамные окна, широкими мазками окрасило их фигуры в желтый, даже почти оранжевый, отчего они казались греческими богами, спустившимися с Олимпа ради маленького свидания в мире людей. - Mi amore, - внезапно проговорил один из них, тот, более молодой, чьи черты лица казались высеченными из мрамора античными скульпторами – настолько идеальными они были. – Ты слышал, что написал о мне Тютчев в письме приятелю? - Нет, mon souverain, - нахмурился второй, отчего его тело чуть напряглось, а пальцы, до этого ласково перебиравшие каштановые волосы, остановились. Его задачей при дворе была охрана царской семьи от преступного инакомыслия, борьба с революционными движениями и контроль над общественной жизнью. То была тяжелая доля, ведь любая фраза, преподносившая императора или его семью в плохом свете, грозила неосторожному дворянину штрафом или, и вовсе, ссылкой. А выносить приговоры, вести допросы, контролировать речи, произносимые во всех уголках огромной империи, приходилось ему, Александру Христофоровичу Бенкендорфу, цепному псу на страже закона. И царя, конечно. Император, а это был именно он, поднял голову и чуть подвинулся, практически нависнув над Александром, а затем, глядя прямо ему в глаза, сказал: «Что у меня зимние глаза». Его тон был ровным, в нем было лишь любопытство и немного насмешки, однако глаза, те самые, названные зимними, говорили другое. Глаза Николая Павловича, прозванного Незабвенным при дворе и Палкиным в армии за свою несгибаемую волю и стальные нервы, сложно было описать. Они были похожи на омуты, какого-то непередаваемого оттенка, смеси голубого, серого и зеленого, и почему-то напоминали воды глубокой реки, бездонные и прекрасные. На людях они часто были равнодушными, отчего их, пожалуй, действительно можно было назвать зимними. Однако наедине с одним из самых близких людей в своей жизни Nicolas не скрывался за масками. Ему не приходилось делать вид, что он не человек, а бездушный и всезнающий монарх, проводник воли Бога без собственных убеждений и стремлений. Вот и сейчас, в момент разговора, его глаза были полны эмоций. В полузакрытых веках угадывалась грусть, изгиб ресниц показывал раздражение, а на дне глаз было большое чувство, невидимое для постороннего взгляда, но вспыхивающее всякий раз, когда его обладатель видел своего Alexander. Сейчас его глаза не были зимними, совсем. Убегающее за горизонт солнце внезапно предприняло смелую попытку привлечь к себе внимание и дерзко посвятило прямо в глаза императору, отчего тот по-кошачьи сощурился, а затем и вовсе зажмурил правый глаз, левым продолжая лениво разглядывать знакомое до каждой черточки и до каждой же черточки любимое лицо. - Нет, mon empereur, совсем не зимние, - у Александра отлегло от сердца, он уж, грешным делом, подумал о том, что вольнодумный писатель снова затеял сеять семена революции в сердцах читателей. – Прекрасные, но скорее весенние. - Весенние? – переспросил Николай. Его глаза покинули грусть и раздражение, вместо них поселилось веселое любопытство вперемешку с нежностью. – Что бы это могло означать? Солнце медленно сдавало свои позиции, более не покушаясь на прекрасные глаза императора, но все еще оплетая тела царя и его любовника любимого своим светом. Александр нежно улыбнулся и ласково провел ладонью по его лицу. Эта улыбка казалась чужой на его строгом, всегда чопорном лице. Кажется, даже сами мышцы протестовали против такого непривычного им выражения. Однако эта улыбка озарила его лицо не хуже солнца, освещавшего фигуры. Император обожал эту его улыбку, она казалась ему почему-то сладкой и отдавала вкусом яблок с корицей, которые когда-то в детстве делала ему его няня-немка. Вот и сейчас, не устояв перед искушением проверить, действительно ли эта улыбка не только на взгляд, но и на вкус отдает яблоками с корицей, Николай аккуратно прикоснулся губами к его улыбке и слизнул ее, словно кот, а затем продолжил, углубляя поцелуй. Улыбка, кажется, действительно отдавала на вкус чем-то сладким, но вот был ли это вкус тех самых яблок из детства или же всего лишь сбитня, которым не далее чем полчаса назад они угощали английского посла, император не понял, слишком увлекся самими губами и в целом человеком, лежащим сейчас под ним. Их губы оставались сомкнуты, а тела переплетались друг с другом и с последними лучами уходящего солнца, не желавшего покидать так полюбившуюся ему пару. Одной рукой Николай облокачивался на постель, пока другая проходила по седым волосам, ласково вороша и поглаживая по голове. Бенкендорф также не лежал без дела, его руки проходили по прекрасному телу его императора, не скрытому одеждой и идеальному в своей наготе. То было тело не юноши, но мужа, зрелого и сильного, служившего в армии и без устали танцевавшего на балах. Ах, если бы однажды они могли станцевать вместе, не боясь косых взглядов и разговоров… Между тем, Николай, с трудом оторвавшийся от желанных губ и переводящий дыхание, улыбнулся, хитро прищурив глаза. «Так что там с весенними глазами, mon cher?» переспросил он, заглядывая в лицо Бенкендорфа и ласково проводя кончиками пальцев сначала по лбу, затем по щекам, словно стараясь касаниями нарисовать его портрет. - Когда я смотрю в ваши глаза, mon empereur, я вижу речку, которая только-только начала сбрасывать свой ледяной покров, - Бенкендорф не касался, спокойно лежал, ощущая прикосновения своего императора и словно впитывая их, и продолжал. – Ваши глаза, как проталина во льду, как вода посреди бескрайней ледяной пустыни реки, как… - Он сбился и на миг задумался. – Как проталина, глядя в которую, можно хотя бы на секунду заглянуть в вашу душу… Она прекрасна… - Он замолчал, словно проговорился и сказал что-то лишнее, что изначально совсем не планировал. - Моя душа принадлежит тебе, mon tresor, всегда принадлежала и будет принадлежать, тебе ли этого не знать, - Николай немного нахмурился. – Рядом с тобой мои зимние глаза тают, - вдруг произнес он весело, его лицо озарилось улыбкой. – Это из-за тебя лед тает, и через проталины ты можешь видеть все самое ужасное, самое потаенное и скрытое ото всех, что есть во мне, - закончил он уже без этого воодушевления, скорее с какой-то скорбью. - Но в вашей душе нет ничего ужасного! – воскликнул Александр, а затем в мгновение ока вдруг вся из поза изменилась, и уже Бенкендорф почти лежал на груди Николая, приоткрывшего рот от неожиданности. Однако ему не дали осознать перемены, заткнув рот поцелуем, быстрым и страстным. – Я никогда не видел душу, прекраснее вашей, mon seigneur. И я не позволю вам принижать себя, ни за что и никогда, - тут по его губам пробежала короткая усмешка, а затем Александр принялся целовать лицо своего императора. Хаотичные прикосновения губ отметили щеки, лоб, кончик носа, даже веки. Затем Бенкендорф перешел на шею, грудь, и вдруг внезапно начал щекотать Его Императорское Величество, заставив его охнуть от неожиданности и начать отбиваться, параллельно смеясь. Через минуту, поняв, что своими силами ему не обойтись, Николай схватил подушку и начал, не переставая смеяться, бить ею по рукам и груди графа. Тот, однако не прекратил свои пытки, закрываясь руками и тоже начиная смеяться. Тогда Nicolas перешел к тяжелой артиллерии и начал бить подушкой и по лицу. Александр закрылся руками, однако натиск не ослабевал, и постепенно, дабы не быть битым, граф начал пятиться, пока в конце концов кровать не закончилась, отчего граф, по-прежнему смеющийся, оказался на полу. От этого он нисколько не расстроился и лишь посмотрел на своего императора с видом победителя, даже высунув язык, чтобы подразнить. Николай не мог вынести такого издевательства и, быстро соскочив с кровати, упал на Александра сверху и начал щекотать его сам одной рукой, пока второй схватил запястья и сжал, нейтрализуя его «оборону». Хватило Бенкендорфа ненадолго – он запросил пощады буквально через минуту, не переставая хохотать, весь раскрасневшийся. Его глаза, зеленовато-карие, были полны искорок и словно светились в полутьме спальни от веселья. - Мой император! Я сдаюсь… Ахахахах… Ахаххх.. Сжальтесь надо мной, mon souverain, прошу вас… - Услышав о капитуляции, Николай остановился и склонился к лицу Александра Христофоровича. - Сдаетесь, значит? – почти промурлыкал он, улыбаясь довольно. - На вашу милость, - подтвердил Бенкендорф, все еще посмеиваясь. – Надеюсь, вы будете со мной милостивы, мой Государь, - эти слова были наполнены едва заметным намеком, который, впрочем, не прошел незамеченным Николаем. - Это будет зависеть от вашего поведения, mi amore, - усмехнулся он и поцеловал улыбающиеся губы своего любимого. Его руки прошлись по распростертому под ним телу, ощупывая и поглаживая живот и бока. Они так и не вернулись на кровать до самого отхода ко сну, валяясь на теплом ковре и занимаясь любовью друг к другу. Комната утопала в сумерках, солнце, наконец, скрылось, решив вернуться на следующий день, чтобы первыми лучиками разбудить своих любимцев. Однако в этом полумраке не было ничего опасного или настораживающего. В этих двоих жила любовь, которой были не страшны никакие темные времена, ведь они были ангелами друг для друга, а это самое важное.