Валентинка с последствиями

Рассвет в День всех влюблённых в Хогвартсе был коварно прекрасным. Розовато-золотистый свет струился через стрельчатые окна гриффиндорской спальни, обещая нечто сладкое и праздничное. Гарри, ещё не открывая глаз, потянулся к прикроватному столику за очками и наткнулся на что-то твёрдое и холодное. Маленькая, изящная склянка. Не бутыль для зелья, а именно флакон, подобный тем, в которых продают духи в Косом переулке. Она была перевязана серебряной лентой, а под ней лежала карточка: «Для самого несчастного в любви. Прими утром — удивишься к обеду! С любовью, твои тайные поклонники. P.S. Не взбалтывать.» Гарри, всё ещё затуманенный сном, фыркнул. Очередная глупая шутка. Вероятно, от Джинни или какого-нибудь первокурсника. Но любопытство, эта проклятая черта гриффиндорца, взяло верх. Пробка с тихим хлопком поддалась. Внутри жидкость была прозрачной и пахла… ничем. Как чистая вода. Пожав плечами, Гарри выпил её одним глотком. На вкус тоже было ничего. «Фуфло», — подумал он и отправился в душ. Превращение было не мгновенным и не болезненным. Оно было… странным. Пока струи воды омывали его тело, он почувствовал, как кости становятся чуть тоньше, легче, как суставы приобретают иную, более плавную гибкость. Потом пришла волна тепла, сосредоточенная в груди и на бёдрах, будто под кожей надувались невидимые воздушные шары. Он посмотрел вниз и застыл, вода, внезапно ставшая ледяной, продолжала литься на него. То, что он увидел в запотевшем зеркале, выбило из него весь воздух. Из-за пара на него смотрелась девушка. Его собственные, узнаваемые черты — овальное лицо, острый подбородок, след шрама на лбу — но смягчённые, округлённые. Чёрные волосы, обычно торчавшие во все стороны, теперь, отяжелённые водой, струились по плечам более гладкими, блестящими прядями. Но это было не самое главное. Его грудь. Она была… значительной. Полной, округлой, с нежной линией декольте, которая раньше существовала только в его смутных подростковых фантазиях о Чжоу Чанг. А бёдра… Бёдра стали шире, мягче, создавая тот самый, ясно читаемый даже под водой силуэт «песочных часов», который он замечал у других девушек, но никогда — у себя в зеркале. «Нет, — прошептал он, и голос прозвучал выше, мелодичнее, но с той же хрипотцой от ужаса. — Нет-нет-нет-нет-нет». Он набросил на себя полотенце, затем халат, закутавшись в него с головой, как в саван, и выскочил из душа. Рон ещё спал, посапывая. Гарри, сжавшись в комок на своей кровати, провёл в оцепенении несколько часов, прислушиваясь к каждому изменению в своём теле. Каждое движение отзывалось иначе. Центр тяжести сместился. Грудь мешала, давила, была чужой и невероятно… ощущаемой. Он хотел кричать. Он хотел убить. В голове крутилась только одна мысль: «Уизли. Это дело рук Уизли». К обеду он понял, что не может сидеть здесь вечно. Голод, ярость и отчаянная надежда, что это всё массовый гипноз или кошмар, загнали его в угол. Он надел свою самую просторную, старую мантию, застёгнул её на все пуговицы, но даже её грубые складки не могли полностью скрыть новых изгибов. Грудь выдавала себя упругим рельефом под тканью, а бёдра делали походку чуть иной, более покачивающейся, что ли. Он шёл в Большой зал, чувствуя себя раздетым догола. Большой зал встретил его тем же розовым безумием, но в тот миг, когда он пересёк порог, над праздничным гулом нависла волна изумлённой тишины. Десятки, сотни пар глаз уставились на него. Вилки замерли на полпути ко ртам. Первой среагировала Гермиона. Она сидела, обсуждая что-то с Роном, и, подняв глаза, просто застыла. Её рот медленно открылся, глаза расширились до размеров чайных блюдец. Она бесшумно пошевелила губами, словно пытаясь назвать его имя, но не находя звуков. Рон, сидевший напротив, увидел её выражение, обернулся — и его челюсть буквально отвисла. Прямо. Он так и остался сидеть с открытым ртом, кусок пирога выпал из его руки на тарелку с глухим стуком. Со стола Слизерина донёсся резкий, подавившийся звук. Драко Малфой, только что потягивавший тыквенный сок, захлебнулся им. Он покраснел, закашлялся, тыкая себя в грудь кулаком, но его бледно-серые глаза, полные чистого, немого ужаса и какого-то дикого любопытства, не отрывались от фигуры Гарри. А сам Гарри прошёл сквозь этот лес взглядов, глядя прямо перед собой. Его зелёные глаза (они, к счастью или к сожалению, остались прежними — яркими и яростными) нашли свою цель. В дальнем конце гриффиндорского стола, прижавшись друг к другу и дрожа от сдерживаемого хохота, сидели Фред и Джордж. Их лица были красными от напряжения, слёзы катились по щекам. Они не ожидали такого эффекта. Они рассчитывали на розовые волосы или, на крайний случай, на голос писклявого гнома. Не на… это. Взгляд Гарри, полный такой ледяной, беспощадной ненависти, что даже розы над столом, казалось, поникли, пронзил их насквозь. Хохот на их лицах замер, сменившись виноватой паникой. Гарри молча, с королевским (и как теперь иронично это звучало!) достоинством прошёл мимо и сел на свободное место, принявшись методично резать жаркое. Каждый его движение был отточенным, контролируемым, но по белым костяшкам пальцев, сжимавших нож и вилку, было видно, что он сдерживает желание пустить их в ход по-другому. Тишина медленно рассосалась, сменившись приглушённым, лихорадочным гудением. Весь обед Гарри чувствовал на себе горящие взгляды. Но два из них были особенно настойчивыми. Теодор Нотт, обычно такой сдержанный, сегодня не сводил с него тёмных, изучающих глаз. Его взгляд был не насмешлив, а… заинтригован. Он будто разглядывал сложную головоломку, которая внезапно стала в тысячу раз интереснее. В какой-то момент он даже поднял бокал в его сторону с едва заметным кивком. А Драко Малфой, оправившись от кашля, казалось, потерял дар речи. Он просто пялился, время от времени что-то шепча Крэббу и Гойлу, которые тупо переводили взгляд с него на Гарри и обратно. После обеда началась настоящая охота. Едва Гарри вышел из-за стола, как с одной стороны к нему пристроился Нотт, шагающий в полшага сзади, с загадочным полуулыбкой. — Необычный образ, Поттер, — тихо проговорил он. — Решил… расширить горизонты самовыражения? — Отвали, Нотт, — прошипел Гарри, не сбавляя шага. — Я лишь хотел вручить то, что не решился утром, — Тео с лёгкостью догнал его и сунул в складки его мантии тонкий, тёплый конверт из пергамента цвета темной стали. — Цвет подходит к твоему… новому статусу, не находишь? С другой стороны материализовался Малфой, оттолкнув растерянного второкурсника. — Потти! Погоди! Это… это какой-то дешёвый фокус? — в его голосе звучало странное смятение — привычная высокомерная злость смешивалась с чем-то новым, ошеломлённым. — Если это шутка, то она отвратительна! Хотя… — его взгляд скользнул вниз, и он на мгновение запнулся. — Ладно, вот. Не подумай ничего. Просто… чтобы у тебя было. И он, краснея до корней волос, сунул Гарри в другую руку изысканную, пахнущую дорогими чернилами и замшей карточку с вытисненной монограммой «M». Гарри остановился, сжав в кулаках обе валентинки. Он медленно повернул голову, и его взгляд, в котором кипела вся ярость униженного, загнанного зверя, перешёл с бледного лица Малфоя на спокойное — Нотта. — Если вы, — произнёс он с ледяной чёткостью, — не исчезнете с моего горизонта в течение следующих трёх секунд, то, клянусь своим новым бюстом, я проверю, как ваши тела отреагируют на несколько хорошо нацеленных жалящих в самые пикантные места. Оба слизеринца замерли, оценивая серьёзность намерений. Нотт, кажется, даже был впечатлён. Малфой побледнел ещё больше. Они отступили. Гарри развернулся и пошёл не в гриффиндорскую башню. Он направился в подземелья. К последней, отчаянной надежде. Кабинет Северуса Снейпа пахло, как обычно, консервированной злобой, сушёными растениями и горьким кофе. Сам профессор сидел за столом, с наслаждением выискивая ошибки в стопке тестов третьекурсников и радуясь возможности поставить очередной «Т» или «У. Он ненавидел День всех влюблённых всей душой и потому провёл утро, наслаждаясь тишиной и отсутствием розового идиотизма. Стук в дверь был раздражённым и настойчивым. —Войдите, если ваше присутствие настолько неотложно, что перевешивает моё право на личное пространство, — процедил Снейп, не отрываясь от пергамента. Дверь открылась. Вошла… девушка. Высокая, черноволосая, с гневно сверкающими из-под чёлки зелёными глазами. В слишком большой, но всё равно неспособной скрыть кардинальные изменения в фигуре, мантии. Снейп медленно поднял голову. Его чёрные глаза сузились. Он отложил перо. Медленно обвёл взглядом фигуру с ног до головы. На его обычно непроницаемом лице началась целая буря эмоций: мгновенное непонимание, затем шок, потом — секундная, дикая догадка, и, наконец, всё это сменилось глубоким, почти философским отвращением и сардоническим удовольствием. — Мисс… Поттер? — произнёс он наконец, растягивая слова. Его губы искривились в самой ядовитой улыбке, которую Гарри когда-либо видел. — Какой… очаровательный сюрприз. Или, следует сказать, трансформация? Полагаю, День святого Валентина превзошёл сам себя в стремлении удивить. — Профессор, — голос Гарри дрожал от ярости и унижения. — Это… это зелье. Близнецы Уизли. Вы должны меня расколдовать. Сейчас же. Снейп медленно поднялся из-за стола и, словно хищная птица, облетел его, рассматривая Гарри с разных сторон. —Должен? — повторил он с лёгким удивлением. — Интригующая презумпция. Физическая трансмутация такого уровня… впечатляет. Особенно «деталировка». — Его взгляд на миг задержался на линии плеч и бёдер, и Гарри почувствовал, как горит от стыда. — К сожалению, или к счастью, это не моя область экспертизы. Подобные… казуальные изменения обычно обратимы только создателем зелья или столь же мощным противоядием, которое я составлять не намерен даже под угрозой пыток дементорами. Мои поздравления. Вы стали живым памятником креативной глупости близнецов Уизли Теперь, если вы позволите, у меня есть безнадёжные тесты, которым нужно поставить заслуженные «Удовлетворительно». Надежда, последняя соломинка, выскользнула из рук. Гарри просто стоял, чувствуя, как ярость сменяется леденящим отчаянием. Снейп уже вернулся к своим бумагам, явно считая разговор исчерпанным. Гарри развернулся и вышел. Он шёл по коридорам, не видя ничего перед собой. Он знал, куда идти. К источнику своего кошмара. Он нашёл их в заброшенном класс на третьем этаже, куда они, судя по разложенным склянкам и дымящемуся котлу, перенесли свою «лабораторию». Фред и Джордж возились с какой-то новой взрывчаткой, но, увидев в дверях его фигуру, замерли как мыши перед удавом. — Гарри, — начал Фред, поднимая руки в защитном жесте. — Это был несчастный случай! Мы думали, будет временная пигментация кожи… — Или хвост! — добавил Джордж. — Маленький, пушистый хвостик! Клянёмся! Гарри не сказал ни слова. Он просто шагнул вперёд. Его молчание было страшнее любых криков. Близнецы отступили к стене. — Мы всё исправим! — выпалил Джордж. — У нас есть антидот! Почти готов! — Мы просто… мы боялись терять тебя, — тихо сказал Фред, и в его голосе впервые зазвучала не шутка, а искреннее, глупое, мальчишеское раскаяние. — Все эти валентинки, эти взгляды… Мы хотели, чтобы ты был только нашим. Даже если на один день. Это было ужасно глупо. — И очень, очень креативно, — робко улыбнулся Джордж. Гарри посмотрел на них — на этих двух идиотов, своих тайных (а теперь, видимо, не очень) парней с начала пятого курса. На их испуганные, виноватые, но всё такие же любимые лица. Вся ярость внезапно вышла из него, как воздух из проколотого шарика, оставив только истощение и абсурдность всего происходящего. Он вздохнул. Глубоко. Его новая грудь драматично поднялась и опустилась, что не ускользнуло от внимания близнецов. — Валентинки, — хрипло произнёс он. — Вы обещали. И антидот. Сейчас. Они кинулись к столу. Фред достал из-под груды пергаментов две конверта, явно сделанные своими руками, кривые, но с огромными, размашисто нарисованными сердцами. Джордж наливал из котла дымящееся фиолетовое зелье в стакан. — Сначала — наше сердечное (ха-ха) послание! — сказал Фред, вкладывая один конверт ему в правую руку. —А потом — наше искреннее (и липкое) раскаяние! — добавил Джордж, сунув второй конверт в левую. Гарри взял стакан с антидотом, но прежде чем выпить, он взглянул на их сияющие надеждой лица. И в его душе что-то дрогнуло. Не прощение. Но что-то вроде… понимания их дурацкой, опасной, всепоглощающей любви. Он поставил стакан на стол. —Сначала, — прошептал он, — вы заплатите авансом. И прежде чем они поняли что происходит, он сам сделал шаг вперёд, прижав их обоих к холодной каменной стене. Его руки обвили шею Фреда, а сам он потянулся к Джорджу. Он поцеловал их. Нежно? Нет. Страстно? Тоже нет. Это был поцелуй-метка, поцелуй-наказание, поцелуй-напоминание: «Я здесь. Я ваш. Но никогда, Слышите, НИКОГДА больше не делайте со мной такого». Близнецы, сначала ошалевшие, ответили с привычной жадностью, обняв его, запутавшись в его волосах (таких необычно длинных и мягких), прижимая к себе, чувствуя под тонкой тканью его новое, незнакомое тело. Поцелуй был сольным, трио, хаотичным и безумным, полным вины, гнева и той странной, непобедимой связи, что держала их вместе уже два года. Когда они наконец оторвались, все трое были запыхавшись. Гарри посмотрел на стакан с фиолетовым зельем. Антидот. Он взял его и выпил до дна. На вкус было как черника и порох. Эффект начался почти сразу — волна тепла, на этот раз сжимающая, возвращающая. Он чувствовал, как формы тают, кости перестраиваются, и через минуту, опираясь о стол, перед ними стоял снова он — Гарри Поттер, мальчик, немного бледный, очень уставший и смертельно серьёзный. Он поправил очки, посмотрел на близнецов, которые смотрели на него с облегчением и опаской. —Ваши валентинки, — сказал он сухо, поднимая с пола два помятых конверта, — я прочту позже. А сейчас… — он взглянул на них, и в его зелёных глазах снова вспыхнул огонёк, но уже не ярости, а обещания. — Сейчас у вас есть ровно час, чтобы придумать, как вы будете отмывать слизеринскую гостиную от розовой краски. В одиночку. Без волшебства. Полагаю, Драко будет в восторге от помощников. И, оставив их с открытыми ртами, он вышел, пошатываясь, но с гордо поднятой головой. День всех влюблённых ещё не закончился. Но для Гарри Поттера он уже стал легендой. А у легенд, как известно, бывают очень, очень интересные продолжения.