The start of an age

Девушка выглядит немного грозно, если быть честным. Не то чтобы Уилл был против — после трёх часов, проведённых в компании идеально воспитанных, сладко улыбающихся и пугающе одинаковых принцесс, видеть её было даже приятно. Все те легкомысленные красавицы, которых он принимал до неё, были милыми, хорошенькими и безупречными до такой степени, что к этому моменту начали сливаться в одно размытое пятно. Уилл уже отправил прочь не меньше дюжины девушек и чувствовал, как раздражение отца, сидящего на троне рядом с ним, буквально висит в воздухе. Король Лонни Байерс всё больше злился из‑за того, что сын никак не может выбрать себе невесту. Однако большинство из них и правда казались вполне подходящими в том смысле, в каком Уилл вообще мог воспринимать брак с любой принцессой — без тени желания, но с готовностью подчиниться неизбежному. Они были хорошими женщинами. Все до единой. И именно в этом и заключалась проблема. Уилл не мог обречь ни одну из них на жизнь рядом с собой: под жестоким правлением короля Лонни и рядом с мужем, который никогда не сможет полюбить в ответ. Это было бы несправедливо. Лучше уж навлечь на себя отцовский гнев, чем сломать кому‑то судьбу. Уилл Байерс — своего рода проклятие для всех, кто оказывается слишком близко. К этому он уже успел привыкнуть. Но когда в зал входит эта девушка — в фиолетовой юбке, неловко мешающейся под ногами, с поджатыми губами и раздражённым взглядом — Уилл сразу понимает: она другая. Она не королевских кровей. Даже если бы он не знал этого заранее, это было бы очевидно по её сутулым плечам, выбившимся из косы прядям волос и откровенному недовольству на лице. Она была полной противоположностью холодных, идеально вылизанных принцесс, которых Уилл видел сегодня. И это было хорошо. Уилл до смерти устал от безупречности. — Ваше Высочество, — произносит девушка, и по её тону ясно, что удовольствия от этих слов она не испытывает, хотя и опускается в реверансе. — Рада знакомству. Её слова буквально пропитаны сарказмом. Уилл с трудом сдерживается, чтобы не улыбнуться. — Меня зовут принцесса Максин. Прибыла из Леноры, — добавляет она, что совершенно излишне. Уилл и так знает, кто она. Отец заставил его заучить имена и титулы всех возможных будущих невест в тот самый день, когда ему исполнилось восемнадцать — задолго до того, как королевства начали присылать своих дочерей. Но он не ожидал, что она окажется настолько… бесцеремонной. Это ощущается почти как глоток свежего воздуха после всего, что ему довелось пережить за день в компании девушек, которые только и делают, что прикрывают наигранный смех за изящными ладонями, краснеют до кончиков ушей при малейшем внимании с его стороны, делая попытки обманом и лестью подняться по социальной лестнице. — Рад знакомству, — отвечает он, следуя установленному порядку, и замечает, как губы отца недовольно кривятся. — Я принц Уильям. Прошу, расскажите о себе. Максин выглядит так, будто перспектива этого разговора её вовсе не радует. Уилл бросает ей короткую, почти заговорщическую улыбку, и она чуть смягчается, прочищая горло. — Мой отчим — король Леноры, — говорит она, мельком глянув на короля Лонни, который с каждой секундой выглядит всё менее довольным. Уилл старается не выдавать своего тайного восторга этой ситуацией. — Моя мать вышла за него замуж восемь лет назад, и сейчас они правят нашей провинцией вместе. С тринадцати лет я обучалась этикету и помогала матери заботиться о благополучии жителей. Мой сводный брат был рыцарем во время войны с Изнанкой и погиб в бою в восемнадцать лет. Она делает паузу, слегка колеблясь. — Моя семья желает заключить союз с Хокинсом, и я считаю, что могу быть полезной этому королевству. На последних словах она морщит нос, словно сама не до конца в это верит. Уилл прикусывает губу, сдерживая смешок. Она немного напоминает ему самого себя. Он тоже никогда не был хорош в этикете — в основном потому, что считал большую его часть, как выразился бы один рыцарь королевской гвардии, полной чушью. Уилл вообще плохо справлялся с ролью наследника престола и уж точно не мечтал связать свою жизнь с кем-то, у кого это получается идеально. (Жениться он вообще не хотел, раз уж на то пошло, но это ведь уже что-то?) Кроме того, Максин до сих пор не попыталась ни польстить ему, ни заигрывать, ни делать хоть что-то из тех нелепых вещей, которые вытворяли все предыдущие претендентки. Напротив, она словно оценивающе рассматривает его, внимательно следит за его реакцией, будто он для неё такой же риск, как и она для него. В груди у Уилла вспыхивает что-то похожее на надежду. Может быть, у них действительно что-то получится. Может быть, та идея, которую он обсуждал с Майком несколько ночей назад, — лёжа на кровати и проклиная предстоящий брак по расчёту, — не такая уж и абсурдная, как ему тогда показалось. Думать о Майке сейчас нельзя. Если он планирует успешно закончить разговор и выйти из этого зала с головой на плечах, ему нужно сосредоточиться. Он сглатывает и возвращает свое внимание к девушке. — Это… замечательно, — говорит Уилл, морща нос почти так же, как она мгновенье назад. Они оба прекрасно понимают, что ничего особенно замечательного тут нет: дочь разведённой женщины — это низкий статус при любом раскладе, а Ленора — крошечное и незначительное королевство. Она — кандидатка с минимальными шансами, и по выражению её лица видно, что она это знает. Но сам факт её присутствия здесь означает одно: формально она подходит. Это может сработать, — шепчет голос в его голове, подозрительно похожий на голос Эл. Именно это она сказала ему прошлой ночью, когда он лежал на холодном каменном полу ванной комнаты, дрожа одновременно от лихорадки и от мыслей о неизбежном браке. Она, как всегда, заботливо ухаживала за ним, прижимала к его лбу прохладную ткань, успокаивала теплыми словами и бросала на него понимающие взгляды, которые он старательно игнорировал. За всё это он её и любит. Как же он хотел бы, чтобы она была здесь сейчас. Чтобы своим присутствием, своей магией, помогла ему успокоиться в момент, когда ему предстоит принять самое важное и, по всей видимости, самое худшее решение в его жизни. Но после того, как Эл в последний раз застали за уроками магии, которые она давала Уиллу, Лонни распорядился запереть её в Башне магов, выпуская лишь в крайнем случае, когда без её помощи не обойтись. — Благодарю Вас за рассказ, — мягко говорит он, улыбаясь принцессе. — А что насчёт Ваших интересов? Она явно удивлена, словно не ожидала, что её личность вообще имеет значение. Рядом с Уиллом король Лонни раздражённо ёрзает на троне, но Уилл решает его игнорировать. Он прекрасно знает, какая тирада ждёт его позже — она низкого ранга, ты тратишь время впустую, ты не воспринимаешь это всерьёз — но сейчас язык отца связан, и Уилл намерен этим воспользоваться. Максин прочищает горло, слегка краснея: — Эм… полагаю, мне нравится бывать на свежем воздухе, — произносит она немного неуверенно, и Уилл вдруг задаётся вопросом, спрашивали ли её вообще когда-нибудь о её интересах. — Я хорошо езжу верхом и много времени провожу, исследуя земли вокруг нашего замка. — Звучит неплохо, — тихо отвечает Уилл, и она смотрит на него с подозрением, будто не до конца уверена, говорит ли он правду. — И как Вам Хокинс? — Уилл, — шипит отец рядом с ним, явно рассчитывая поскорее покончить с этим и перейти к следующей девушке. Уилл упорно делает вид, что не слышит. — Это красивое место, — быстро отвечает Максин, бросая тревожный взгляд в сторону короля. Уилл слегка кивает, и в этом едва заметном жесте читается: не обращай на него внимания. — Я почти ничего не видела за пределами дворца, но то, что видела… довольно, эм… — она неловко кашляет. — Очаровательное. Очаровательное — это вежливый синоним слова «скучное». Судя по всему, она это понимает. Уилл решает, что она ему нравится. — Принцесса Максин, — говорит он, улыбаясь, — окажете ли Вы нам честь присоединиться к ужину сегодня вечером?

***

— Она — посмешище. — Она — человек. — Нас засмеют и сгонят с трона. — Не всем так важен ранг, как тебе. Король и принц смотрят друг на друга с разных сторон стола, одинаково упрямые и одинаково злые. Уилл вцепляется пальцами в край деревянного стула перед собой, готовый в любой момент сорваться с места, когда Лонни начнёт швыряться предметами. Он настороженно следит за тем, как отец меряет комнату шагами, носясь от одной стены к другой, словно хищник в клетке. — Ты просто неблагодарен, — фыркает Лонни, и жилка на его виске зловеще дёргается. — Я привожу тебе сотни идеальных принцесс благородного происхождения, а ты выбираешь бастарда. — Ты хотел, чтобы я женился на принцессе, — холодно отвечает Уилл. Он помнит тот спор, гораздо более жестокий. Настолько, что Эл пришлось шептать заклинания в своей башне, чтобы свести синяки с его кожи. — Она принцесса. Значит, условия соблюдены. Он ждёт, что отец возразит, что схватит металлический кувшин или другой тяжелый предмет со стола и запустит им Уиллу в голову, или наконец назовёт его тем, кем он, по мнению Лонни, является. Но вместо этого король просто делает глубокий, дрожащий вдох и поворачивается. В его глазах полыхает неприкрытая ярость. — Хорошо, — коротко говорит он, и Уилл моргает, не веря своим ушам. — Ты можешь ухаживать за ней. Но один неверный шаг — и я начну рубить головы. Начну с твоей. Уиллу даже смешно. Он не сомневается, что отец на такое способен, но если бы тот и вправду искал способ надавить, то выбрал бы куда более уязвимое место. — Договорились, — отвечает он, и Лонни одаривает его ещё одним испепеляющим взглядом перед тем как развернуться и грозной походкой удалиться из комнаты. Уилл выдыхает и медленно опускается на стул, за который держался последние двадцать минут как за спасательный круг. Принцесса вот-вот спустится к ужину, а у него нет времени ни вернуться в комнату, ни найти Джонатана, ни, тем более, заглянуть в казармы рыцарей… Нет, последнего определенно делать не стоит. Не сегодня. Поэтому он просто делает три глубоких вдоха, надеясь немного унять колотящееся сердце и напряжение, которое охватывает все тело от макушки до кончиков пальцев. Когда это не помогает, он закрывает глаза, делает ещё три, и в итоге срывает с головы корону и проводит пальцами по волосам в тех местах, где она весь день впивалась в кожу, напоминая о своём весе. — Тяжёлый день, Ваше Высочество? — раздаётся голос из дверного проёма и Уилл вздрагивает, поспешно водружая корону обратно на голову и разглаживая тунику. Принцесса улыбается ему. Теперь при тусклом свете свечей она выглядит куда нежнее и искреннее, чем днём: на ней простое розовое платье, волосы небрежными волнами спадают на плечи. — Вы рано, — выпаливает Уилл, вскакивая и неловко указывая ей на её место за столом, почтительно отодвинув стул. — Остальная часть семьи ещё не пришла. Максин осторожно садится, наблюдая за ним краем глаза. Уилл устраивается на своем месте прямо напротив, не совсем понимая, как себя вести. Формально он здесь тот, кто выбирает, но ощущение такое, будто оценивают сейчас именно его. — Я знаю, что рано, — говорит она, складывая руки на столе. — Я хотела поговорить с Вами. Уилл настораживается. Обычно люди с ним хотят поговорить только тогда, когда им от него что-то нужно, за редким исключением некоторых членов семьи и друзей (и ещё одного человека, который давно перешёл границу «просто друг», и о нём Уиллу сейчас думать нельзя), но принцесса слишком плохо его знает, чтобы попасть в число этих исключений. — Я слушаю, — осторожно говорит он. — О чём конкретно Вы бы хотели со мной поговорить, Максин? Она морщит нос и почти закатывает глаза: — Для начала, мы можем отказаться от этих формальностей? Зови меня Макс. Максин звучит так, будто я заносчивая дрянь. Теперь Уилл уже не сдерживает ухмылку: — Конечно. Макс. — Ладно, — её плечи немного расслабляются, и она делает глубокий вдох. — Я, если честно, не совсем понимаю, почему ты выбрал меня, и я знаю, что у тебя всё ещё есть масса возможностей передумать, но я просто хотела сказать, что- — Принцесса здесь! — голос стражника разносится с другого конца обеденного зала, обрывая Макс, прежде чем она успевает договорить, и Уилл оборачивается к вошедшим: к матери, как всегда чуть унылой, с натянутой улыбкой и чуть ссутуленными плечами, и Джиму Хопперу, командиру королевской гвардии, который останавливается у стены вместе с парой стражников, не привлекая к себе внимания. Уилл тут же поднимается с места и направляется в их сторону, стараясь выглядеть уверенно и не подавать вид, что собственное тело все ещё отказывается его слушаться. Парой отточенных движений он подходит ближе и останавливается на нужном расстоянии, опускаясь в легком поклоне. Принц склоняется к приподнятой руке матери и касается губами её ладони едва ощутимо, почти символически. — Ваше Величество, — произносит он тихо, и его голос звучит на удивление ровно. Она отвечает не сразу. Лишь сдержанно кивает, как и подобает королеве, однако её взгляд задерживается на сыне чуть дольше и внимательно скользит по усталому лицу, напряжённой линии челюсти и слегка подрагивающим плечам. — Сынок, — мягко говорит она, нарушая придворный этикет одним словом и в её голосе прослеживается беспокойство. В зале теперь слышны отдалённые шаги слуг, заполняющих королевский стол изысканными блюдами, приглушённый звон посуды и дыхание каменных стен. — Ты в порядке? Он на мгновение теряется, потом кивает слишком быстро, как будто этот вопрос застал его врасплох. — Да, мама, — отвечает он так же тихо. — Всё хорошо. Она, кажется, не совсем этому верит, но не настаивает. Вместо этого Джойс переключает своё внимание на принцессу и её взгляд снова становится собранным и любопытным. Она пару секунд рассматривает её с интересом и без тени пренебрежения на лице. — Добро пожаловать в Хокинс, — говорит она спокойно и вполне дружелюбно. — Мы рады принять Вас в нашем дворце. Надеюсь, дорога была не слишком утомительной. Макс, всё еще стоящая у стола, переминается с ноги на ногу под взором уже нескольких пар любопытных глаз и слегка выпрямляется, словно удивлённая тем, что в голосе королевы нет скрытой угрозы или презрения. По её движениям видно, что она не совсем понимает, что от неё в данный момент требуется, и она нервно переводит взгляд то на Уилла, то на слуг, снующихся вокруг, то возвращается им к самой королеве. — Благодарю Вас, Ваше Величество, — в итоге отвечает она вполне спокойно и с уважением. Королева кивает, принимая ответ, и позволяет себе легкую, почти призрачную улыбку, ещё раз оглядывая сына перед тем, как бесшумно занять своё место за столом. Уилл вдруг понимает, что дышать стало чуть легче и теперь поворачивается к фигуре, всё это время находящейся чуть поодаль, и делает пару шагов вперёд. — Привет, Хоп. — говорит Уилл негромко, привыкший обращаться к нему без всяких титулов и правил этикета, и вопреки всему, уголки губ сами собой растягиваются в улыбке. — Рад тебя видеть. Хоппер смотрит на него сверху вниз, подходя ближе, и выражение его лица меняется — строгость, присущая старшему командиру королевской гвардии, растворяется и уступает месту знакомому теплу. — Привет, парень, — отвечает тот такой же широкой улыбкой и Уиллу кажется, что будь они в другом месте, он бы точно сейчас раскрыл свои руки для объятий. — Просто хотел убедиться, что твоя мама доберётся сюда в целости. Он наклоняется чуть ближе и понижает голос настолько, что слова тонут в окружающем шуме: — Как тут справляешься? — Пока держусь. — Уилл неуверенно пожимает плечами и обводит головой обстановку, и этот жест получается как минимум честным. Хоппер лишь с пониманием хмыкает и кивает в сторону Макс: — Хороший выбор. Он всё-таки отдаёт честь Уиллу и королеве, как того требуют нормы, прежде чем направиться обратно к выходу. Джойс провожает его тёплым взглядом, пока его фигура удаляется все дальше и наконец исчезает за дверью. Он был частью их жизни столько, сколько Уилл себя помнит, несмотря на многочисленные попытки короля либо отстранить его, либо казнить. Хоппер был слишком хорош в своём деле и заслуженно считался лучшим и незаменимым членом гвардии, и это всегда становилось препятствием для гневных выходок Лонни. Как и то, что он до сих пор не мог доказать его связь с Джойс, хотя все и так знают, что их характер их отношений выходит далеко за дозволенные рамки. Уилл хочет вернуться к разговору с Макс, но снаружи снова раздаются шаги и в зал входит Джонатан, а следом за ним всё ещё раздражённый Лонни. Двери обеденного зала с грохотом захлопываются стражниками, и все наконец рассаживаются, обмениваясь холодными приветствиями и парой формальных фраз, поэтому ему приходится прикусить язык. Трапезы в замке всегда были утомительными, но на этот раз обстановка действительно невыносима. Макс напряжённо оглядывается по сторонам, явно чувствуя себя не в своей тарелке, а Лонни и вовсе отказывается говорить. Джонатан и Джойс пытаются завязать с принцессой неловкую беседу, на что та отвечает милой улыбкой, и прилагает все усилия, чтобы оставаться вежливой и следовать правилам этикета, когда ей нужно выбрать правильную вилку для очередного изысканного блюда. Уилл участвует в разговоре настолько, насколько может, просто ковыряясь в своей тарелке, и просто тонет в тревоге и страхе, нарастающем с каждой секундой. Если бы всё зависело от него, они бы никогда не проводили вечера вот так, сидя за каменным столом, поедая нелепые роскошные блюда. Если бы всё зависело от него, он бы сейчас в умиротворении рисовал в дворцовом саду или зависал в казармах рыцарей с Лукасом, Дастином и Майком. И ему не пришлось бы выбирать принцессу вовсе, как бы ни начинала ему нравиться Макс. Он старается не думать об этом слишком много. В этих мыслях легко утонуть, а это было бы несправедливо по отношению ко всем. Но ему восемнадцать, и в ближайшее время ему предстоит женится не по своей воле. Находясь в такой ситуации, почти невозможно не представлять себе все те варианты жизни, которые могли бы существовать, и не думать о том, какой была бы его судьба, если бы он имел право жениться на человеке, которого действительно любит. Спустя мучительные несколько часов, а по ощущениям несколько дней, ужин всё-таки заканчивается. Уилл каким-то чудом доживает до конца, ни разу не дав слезам подступить к горлу, и вызывается проводить Макс к её временным покоям. Они идут по бесконечному коридору а напряженной тишине, сопровождаемой только шумом от собственных движений, тенью за ними следуют трое стражников. Всё это время Уилл пытается подобрать слова, чтобы начать разговор. Когда они останавливаются у двери, он наконец нарушает тишину: — Мы увидимся завтра, — говорит он чуть неуверенно. — Обсудим детали… свадьбы. Если решим, что это именно то, чего мы хотим. Ему не нравится говорить об этом так прямо. Словно это одна из тех тем, вокруг которой следовало бы ходить кругами, перешептываться или вообще использовать шифр. Произнесённое вслух, всё это становится пугающе реальным. Но, похоже, Макс это не смущает, потому что она лишь улыбается: — Если ты решишь, что этого хочешь, — поправляет она, закидывая прядь волос за плечо и глядя на него проницательным, честным взглядом. У Майка бывает точно такой же. — Это ведь не совсем мое решение, правда? Уилл болезненно морщится. Она права, даже если ему противна вся идея этого брака, по крайней мере, у него всё равно есть право выбора, пусть и ограниченное. — Формально — да, — признаёт он. — Но если ты решишь, что не хочешь этого, я не стану тебя заставлять. Она улыбается. — Я не буду делать этот выбор, — она отвечает вполне спокойно и это полностью выбивает Уилла из колеи. От осознания, что она хочет за него замуж, внутри снова начинает нарастать тревога — липкое, непокидающее чувство неправильности происходящего. Впрочем, если быть честным, в этом куда больше его вина, чем её. — Я лишь хотела сказать… что целиком нахожусь в твоей власти. Вот и всё. — Тогда хорошо, что я человек милосердный, — отвечает Уилл. Она звонко смеётся, без попытки быть изящной или сдержанной. Смех выходит живым, настоящим, и от него напряжение немного спадает. — Это и было тем, что ты хотела сказать мне раньше? — спрашивает он. Макс на мгновение задумывается, покачивая головой из стороны в сторону, будто взвешивая варианты, а затем кивает: — В целом, да. Мы можем обсудить это подробнее завтра. — Я буду ждать, — говорит Уилл и неожиданно понимает, что это звучит куда менее лживо, чем он ожидал. От самой ситуации ему всё ещё хочется провалиться сквозь землю и исчезнуть, но строить разговор с Макс оказывается удивительно легко. — Не будешь, — весело говорит Макс и, не добавив больше ни слова, проскальзывает в свою комнату, оставляя Уилла стоять посреди коридора с совершенно пустым взглядом. Предстоящая неделя обещает быть долгой.

***

Лето в замке всегда было приятным. В детстве это было любимое время года Уилла: сады утопали в цветах, и всё вокруг заливало тёплым солнечным светом. Он мог часами рисовать среди живописных аллей, практиковать магию с Эл в её башне, ездить верхом по изумрудным полям, раскинувшимися за стенами дворца. Летом люди требовали от него меньше. Не нужно было раздавать подданным теплую одежду и одеяла, строго распределять запасы продовольствия или заботиться о расчистке дорог королевства от толстых слоев снега. Хокинс летом был счастливее. Спокойнее. Настроение Уилла, к сожалению, слишком сильно зависело от благополучия его народа, даже несмотря на то, что формально он не нес за это никакой ответственности — всё-таки он лишь второй по счёту наследник при короле, который, к несчастью, в ближайшее время умирать не собирается. Летнее тепло позволяет оставлять окно открытым на ночь, позволяя прохладному воздуху свободно гулять по комнате, пока он отдыхает… точнее, практикует новые заклинания, снова засиживаясь допоздна. Ему не полагалось знать и сотой доли того, что он уже умел — существует предел магии, которую может позволить себе принц, прежде чем люди начнут сомневаться в законности правления короны. Но Эл никогда не заботили подобные запреты и ограничения, а значит, и его тоже. Какие-то другие правила он, возможно, и соблюдал. Но есть довольно большая разница между тем, чтобы нашептывать пару безобидных заклинаний в тишине стен собственных покоев и тем, чтобы, скажем, совершить побег с одним из рыцарей королевской гвардии. Не то чтобы Уилл действительно думал о чём-то подобном. Совсем нет. Зато сам рыцарь думает, явно не испытывая каких-либо сомнений по этому поводу. Он напоминает о себе примерно в тот момент, когда часы бьют полночь, а из-под подоконника показывается кудрявая макушка. Сначала Уилл его не замечает, слишком сосредоточенный на простом световом заклинании. По задумке оно должно было заставить свечи вокруг мягко мерцать, но вместо этого они лишь разгораются всё ярче и ярче, так, что это вот-вот станет подозрительным. Он нервно листает книгу заклинаний, хмурится, напрягает пальцы, пытаясь уловить нужнре ощущение. Осознание того, что он в комнате не один, приходит лишь тогда, когда со стороны окна раздаётся тихое: — Псс. Уилл вздрагивает, роняет книгу себе на ногу и резко шипит, выругавшись сквозь зубы. Подпрыгивая на одной ноге, он хватается за ушибленное место. — Майкл, — резко одёргивает он, сердито глядя на парня, который уже перебирается через подоконник. — Что ты творишь?! — Навещаю, — слишком громко отвечает Майк. Уилл испуганно косится на дверь — за ней стоит одному Богу известно сколько стражников, готовых ворваться при первом же намёке на вторжение, — и всё же спешит помочь Майку забраться внутрь. На нём нет доспехов: только простая белая туника и синие штаны для верховой езды. Взгляд Уилла невольно задерживается на открытом участке кожи у ключицы, и он тут же одёргивает себя. — А ты чем тут занят? — спрашивает Майк, кивая в сторону всё ещё слишком ярко горящих свечей. Уилл заливается краской, отступает на шаг и поспешно убирает руки с его запястий. — Я… возможно, я немного практиковался в заклинаниях, — признаётся он, неловко потирая шею. Майк ухмыляется: — Бунтарь, — тихо произносит он, понижая голос, с той самой ленивой, почти флиртующей интонацией, от которой у Уилла всё сжимается внутри. — Покажешь? — Оно… не особо работает, — говорит Уилл, но всё же снова шевелит пальцами. Свечи поочередно вспыхивают новой волной хаотичного пламени не так синхронно и красиво, как он хотел, но Майк смотрит на них с искренним восхищением. Его глаза расширяются, и он тихо, недоверчиво смеётся, протягивая руку и проводя ей над слабым огоньком, исходящим из бра над кроватью Уилла. Пламя дрожит, то вспыхивая, то почти угасая, пока Уилл сосредоточенно удерживает заклинание. — По-моему, работает отлично, — шепчет Майк. Что-то тёплое мягко оседает в груди Уилла. Он ненавидит то, как легко Майку удаётся его успокоить всего лишь парой слов, пропитанных этим сладким тоном, который существует только для него одного. От него Уилл превращается в беспечного мальчишку, готового забыть об обязанностях, правилах, запретах и пойти за Майком хоть на край света. Все тревоги королевской жизни, все жёсткие нормы и регламент, который было бы безумием не соблюдать, испаряются из головы в одно мгновенье, стоит Майку улыбнуться ему. Когда Уилл не отвечает, Майк переводит на него взгляд, и на губах появляется та самая кривоватая улыбка. — Что-то не так, Ваше Высочество? — он усмехается. Уилл невольно выдыхает что-то среднее между кашлем и смешком вопреки здравому смыслу и внутреннему голосу, который уже отчаянно кричит о стоящих за дверью стражниках и о том, что это уже третий раз за неделю, когда Майк пробирается сюда тайком, и что вряд ли им будет везти бесконечно. — Не называй меня так. Ухмылка Майка становится только шире. Он подходит ближе, перехватывает руку Уилла и подносит её к лицу, целуя тыльную сторону ладони. Он не дразнится, напротив, делает это уверенно, крепко прижимаясь губами к костяшкам костяшкам пальцев и прикрывая глаза. — Тебе нельзя здесь быть, — слабо бормочет Уилл, произнося это далеко не в первый раз. И, как всегда, Майк полностью это игнорирует. — А тебе нельзя колдовать, — парирует он вместо этого, притягивая его ближе. Уилл позволяет себе расслабиться, когда Майк делает шаг вперед и его свободная рука ложится ему на талию. — Да… — шепчет он, и любые возражения, которые он мог бы придумать, застревают где-то в горле, когда Майк придвигается еще ближе. Теперь их лбы соприкасаются, а носы едва задевают друг друга и он наконец закрывает глаза. Когда дело касается Майка Уилера, Уилл — законченный дурак. Поэтому в итоге именно он наклоняется первым, едва касаясь губ Майка, словно пытаясь оставить между ними место для сомнений и возможности передумать. Не то чтобы они остались, даже ворвись сейчас в комнату стражник, но… принципы есть принципы. Впрочем, Майк уничтожает эту самую «возможность» мгновенно. Он принимает осторожное прикосновение губ за то, чем оно и является, и решительно сокращает расстояние, одним уверенным движением прижимая Уилла к себе. Уилл тихо выдыхает и почти мурлычет, когда последние тревожные мысли растворяются, а язык Майка осторожно скользит по его губе. Нос утыкается ему в щёку, руки сжимаются на талии, притягивая ещё ближе, и Уилл машинально поднимает свои, обвивая ими шею Майка. Майк целуется так, как должен целоваться рыцарь — уверенно, смело. Уилл думает об этом с нежной улыбкой, которая растворяется в поцелуе, и запускает пальцы в темные кудри у него на затылке. Он храбрее Уилла. Он сражается за королевскую семью с тринадцати лет. А Уиллу эту жизнь просто вручили по праву рождения и он изо всех сил старается соответствовать. Наверное, именно в этом и была причина, по которой Уилл когда-то влюбился в Майка. В его дерзости было что-то почти опасно притягательное, временами почти опьяняющее, и вместе они странным образом идеально дополняли друг друга: Майк громкий там, где Уилл предпочитает молчать, энергичный и открытый там, где Уилл сдержан, смелый там, где Уилл сомневается. Он знал, что у Майка тоже есть свои слабости. Знал, что рыцарство вовсе не было для него лёгким путём, сопровождаемым бесконечным рядом подвигов под аплодисменты. Но Уилл умел быть тем, кто принимает его страх и не требует отваги каждую секунду. Иногда Уилл злится на собственную жизнь за то, что он вечно заперт во дворце, лишён возможности путешествовать, сражаться или вообще делать что-то значимое, кроме как следить за распределением еды и раздавать эти дурацкие зимние одеяла. Но он знает, что Майку важно иметь место, куда можно вернуться и где его всегда будут ждать. По крайней мере, именно этим он и оправдывает то, что не выгоняет Майка прямо сейчас. Хотя дело по большей части в том, что ему просто хорошо. Когда тяжесть его тела ощущается совсем близко, колени Уилла натыкаются на край кровати и он теряет равновесие, падая на спину, а Майк тут же наваливается сверху, ловит его в новом поцелуе, даже не думая о том, чтобы отстраниться. И в этот момент Уилл думает, что у него нет ни единой причины прогнать его сейчас. Уилл любит эти моменты. Любит иметь это — пусть украдкой, пусть только ночью в тишине башни, ровно в тех границах, которые позволяет ему собственный статус. Казалось бы, будучи принцем, он должен иметь больше вещей, которые принадлежат только ему. Но на деле ему чаще кажется, что у него почти нет ничего своего. Он сам целиком принадлежит королевству, которым даже не правит. Его разум — постоянным размышлениям о том, как сделать жизнь людей Хокинса лучше. Его руки — исцелению каждого нуждающегося, каждого жителя, что приходит за помощью. Даже его душа со всем грузом вины и вечным страхом, который живёт в нём, как нечто тяжёлое и постоянное, полностью отдана короне. Но его сердце — его и Майка — всё ещё принадлежат только им двоим. И пусть даже только здесь, спрятавшись от всего мира, Уилл позволяет себе верить, что этого достаточно. Майк выпрямляется одним быстрым движением, и Уилл по инерции едва заметно тянется за ним, словно пытаясь удержать тепло и заставить наклонится обратно, и хмурится, когда его жест игнорируют. — Ну так… — говорит Майк, и этой фразы хватает, чтобы Уилл закрыл лицо ладонями и покачал головой, уже зная, к чему это все идёт. — Как там принцессы? — Мы правда должны обсуждать это прямо сейчас? — глухо спрашивает Уилл сквозь пальцы и всё-таки поднимает на него несчастный взгляд. Его щёки все ещё пылают от поцелуев, но эйфория быстро сменяется привычной смесью тревоги, вины и стыда, подбирающихся всякий раз, когда реальность напоминает о себе. Майк отвечает ему нарочито широкой улыбкой, которая не скрывает тень грусти в его взгляде. — Да, — говорит он тихо, но настойчиво. — Потому что ты оставил одну из них на ужин. Уилл тихо выдыхает, позволяя себе откинуться назад на подушки и закрыть глаза. — Прости, — виновато шепчет он, но когда губы Майка касаются его щеки, мягко и успокаивающе, это ощущается как облегчение. — Я знаю, — говорит Майк тёплым голосом, и Уилл приоткрывает один глаз. — Всё в порядке. Это не так, и они оба это понимают, но Уилл всё равно благодарен за попытку. — Кто тебе сказал? — Эл, — отвечает Майк, и Уилл искренне не понимает, откуда Эл могла узнать, ведь с самого утра он её не видел. Впрочем, учитывая, что она владеет магией и, вполне вероятно, ещё и телепатией, это, наверное, не так уж удивительно. — Но перед этим я спросил человек пятьдесят, не слышал ли кто чего. — Мазохист, — обвиняет его Уилл, но выходит это скорее грустно, чем язвительно. Майк всё равно тихо смеётся. На мгновение воцаряется тишина. Руки Майка медленно выводят мягкие узоры на талии Уилла, большие пальцы разглаживают шёлковую ткань ночной рубашки. Уилл заставляет себя не смотреть на него, вместо этого уставившись в россыпь звёзд, расписанных на потолке, и изо всех сил стараясь не расплакаться. — Расскажи мне о ней. Почти смешно, как резко взгляд Уилла возвращается к Майку, как легко тому снова завладеть всем его вниманием. Он улыбается чуть печально, но смотрит открыто и искренне. Уиллу больше всего на свете хочется притянуть его обратно, поцеловать и просто игнорировать все проблемы до самого утра, но он понимает, что этот разговор все равно должен состояться. И поэтому он сдерживается. — Я думаю, — говорит он медленно, осторожно, — что это… может сработать. Майк приподнимает бровь. — В каком смысле? Уилл прикусывает губу. — Я не хочу сглазить, — говорит он, прекрасно понимая, что именно этим уже и занимается, — но… Лонни вроде это одобряет, и мы немного поладили, так что я надеюсь на лучшее. Она очень, эм… — он запинается, подбирая слова, и Майк смотрит на него с разрывающей сердце внимательностью, вслушиваясь в каждое слово и одновременно явно желая, чтобы Уилл немедленно перестал об этом говорить. — Она дерзкая, — наконец решает Уилл. — Она напоминает мне тебя. И я думаю, что из неё мог бы получиться хороший друг. Майк сглатывает. — А мы? — спрашивает он шёпотом, словно боится услышать ответ. Теперь Уилл позволяет себе маленькую улыбку. На этот вопрос он, по крайней мере, может ответить с уверенностью. — Ты же знаешь, я не сдамся так легко, — шепчет он, и в награду получает ослепительную улыбку, которая мгновенно расплывается по лицу Майка. — Если не она, я найду кого-нибудь ещё. Я что-нибудь придумаю. Обещаю. Он знает, что у них не будет счастливого конца, по крайней мере, не такого, о каком Уилл мечтал бы сам. Но что-то похожее на него — возможно. Он найдёт девушку, которая согласится закрывать глаза, и они будут… почти счастливы. Где-то рядом с этим состоянием. Ну и в конце концов, Лонни же умрет когда-нибудь, правда? — Когда я стану королём, — однажды обронил Джонатан, совершенно неожиданно, когда они коротали время за очередной шахматной партией. Ему тогда было около восемнадцати лет, а самому Уиллу едва исполнилось пятнадцать. — Всё будет по-другому. Уилл приподнял бровь, передвигая пешку на одно поле вперёд. — Вот как? — Да. Никакого идиотского этикета и никаких идиотских правил. Ну, почти. Никаких договорных браков. Говоря это, Джонатан смотрел ему прямо в глаза, и последняя фраза всё расставила по местам. Самому Джонатану не пришлось проходить через договорной брак — Нэнси была достаточно благородного происхождения, все члены её родословной на протяжении долгих лет служили королевской семье, занимая высокие должности при дворе и фактически являясь опорой трона, и поэтому Лонни это допустил. Уилл верит своему брату. Правда верит. И он благодарен за это обещание, но, к сожалению, оно ещё не успело сбыться. Лонни всё ещё жив, Уиллу восемнадцать, а их мать уже давно не имеет никакого влияния на решения короля, так что, всё решено. Больше ничего нельзя сделать. Ничего, кроме одной маленькой вещи. Одного крошечного обещания, которое Уилл всё-таки может дать. — Обещаю, — говорит он ещё раз, просто чтобы повторить это вслух. Майк тут же целует его в ответ медленно, осознанно, будто вжимая несказанное спасибо прямо ему в губы. Уилл притягивает его ближе, чувствуя, как в груди вспыхивает волна надежды, даже когда он изо всех сил пытается её подавить. Он слишком хорошо знает, чем обычно заканчиваются такие его надежды, и это обычно включает в себя жестокость и насилие. Его мысли возвращаются к Макс: к её маленькой, понимающей улыбке, которой она наградила его в конце ужина и перед тем как оставить его в коридоре моментом позже. Он думает о встрече, которая ждёт их завтра. Он не знает почему, но что-то подсказывает ему: он сможет всё объяснить, и она поймёт. Это может сработать, — думает он снова и прижимает Майка к себе ещё ближе. — Эй, — шепчет Майк в какой-то момент между поцелуями, когда Уилл уже теряет счёт времени, сосредоточившись лишь на тяжести чужого тела над собой и на ладонях, вжимающихся ему в рёбра. — Мм? — тихо отзывается он, не открывая глаз. Майк целует уголок его губ, нежно и неторопливо. Уилл едва слышно выдыхает и крепче сжимает руки у него на талии, прижимая ладони к тёплой коже там, где туника слегка задралась. В этот момент губы Майка смещаются и ласково касаются его лба. — Я доверяю твоему решению, знаешь ли, — шепчет он прямо ему в висок своим приторно мягким голосом, слова мёдом растекаются в пространстве между ними. Уилл распахивает глаза. Майк отклоняется назад, опираясь на локти, и смотрит на него сверху вниз, моргая. Он абсолютно серьёзен — это видно сразу, несмотря на лёгкую улыбку и свет в глазах. Уилл сглатывает: — Правда? — Конечно, — отвечает Майк так же уверенно, как всегда. Он всегда так абсурдно уверен в себе и своих действиях, когда весь мир против них — особенно когда мир против них. Майк упрям до невозможности: стоит сказать ему, что он в чём-то не прав, и он лишь сильнее упирается. Уилл любит его за это. — Я останусь, — заявляет он. — Что бы ни случилось. Какое решение ты бы ни принял. Уилл с трудом сдерживает слёзы, подступившие к горлу, когда Майк снова целует его. Это правильно, — думает он, прижимая Майка ближе. Всё кажется правильным, когда Майк целует его вот так. Если быть честным, только в эти моменты он и чувствует себя по-настоящему на своём месте. Только тогда он перестаёт быть Уиллом Байерсом, принцем Хокинса, и превращается в обычного мальчишку. Только так он может позволить всем королевским обязанностям просто испариться на мгновенье. Он точно уверен в том, что была бы его воля, он бы женился на Майке не раздумывая. Если бы всё было иначе: если бы не тяжелое бремя, возложенное на его плечи, если бы Уилл родился рыцарем, а не принцем, если бы они оба выросли в деревне, а не во дворце. Если бы Уилл хуже справлялся с ролью королевской особы и имел хоть немного больше смелости, чтобы сопротивляться, он бы решился. Он бы сделал это, если бы не знал наверняка, что побег и последствия того, что их поймают, сломают его сильнее, чем всё то, от чего он так отчаянно хочет сбежать. Вот что значит отдавать королевству слишком многое. Его сердце всё ещё принадлежит ему и Майку, но самого себя у Уилла осталось так мало, что если он когда-нибудь осмелится бежать, ему будет нечего унести с собой. Он мягко кладёт ладонь Майку на грудь, прерывая поцелуй и глядя ему в глаза, тёмные, полные желания. — Эй, — шепчет он, когда Майк недовольно утыкается носом в его щёку, расстроенный тем, что его отвлекли. — Я люблю тебя. Ты ведь это знаешь? — Уилл сглатывает. — Ты знаешь, что если бы всё было… если бы я мог… Майк не даёт ему договорить и прижимается с ещё одним нежным поцелуем, на этот раз медленным, тягучим, словно пытаясь вложить в него нечто большее, чем простое касание, тем самым отвечая на все его сомнения. — Да, — отвечает он шёпотом и улыбается, когда отстраняется. — Я знаю. Я бы тоже. — Хорошо, — выдыхает Уилл и позволяет себе немного расслабиться. — Я тоже тебя люблю, — бормочет Майк куда-то ему в шею, и этой ночью, здесь, под покровом тёплого летнего вечера и в безопасности их маленькой тайны, этого достаточно. Трудно точно сказать, когда именно это началось между ним и Майком. Они выросли вместе. Майк был одним из немногих людей, кому позволялось находиться рядом с наследником так близко и часто. Его семья десятилетиями верой и правдой служила при королевском дворе и имела определенный авторитет в глазах короля и всех его подданных. В детстве взрослые умилялись их дружбе: шептались о том, как это мило — юный принц и сын придворного неразлучны, как в старых сказках, и в их близости люди видели только невинность. Теперь взрослые так о них не говорят, это уж точно. Майк всегда был озорным ребёнком. Именно он первым предлагал сбежать от гувернанток и стражи и тащил Уилла за руку по длинным коридорам, где быстрые их шаги раздавались эхом от каменных стен и высоких потолков. Они прятались в кладовых между мешками с мукой, забирались под тяжёлые обеденные столы во время приёмов, пытаясь сдержать смех и прижимаясь плечами так тесно, что Уилл чувствовал, как дрожит тело Майка. Он был тем человеком, рядом с которым Уилл был самим собой, хотя все вокруг считали, что придворный мальчишка оказывает дурное влияние на будущего наследника престола, и никому не приходило в голову, что именно для них Уиллу приходится натягивать маску. Уилл думает, что всегда его любил, просто раньше это называлось иначе. Это чувство всегда было с ним и медленно перетекало сначала из простой детской привязанности, когда хотелось вместе искать сокровище в саду и делиться секретами, которые казались величайшими тайнами королевства, в смущённую подростковую влюблённость, когда взгляд невольно задерживается на друге дольше, чем нужно, а сердце начинает биться быстрее без всякой видимой причины. И только за последние несколько лет, прежде чем Уилл сам успел в полной мере это осознать, их связь переросла в настоящую, всепоглощающую любовь. Между ними всегда было чуть больше, чем позволено лучшим друзьям. В детстве им разрешали спать в одной комнате, и ночами они лежали плечом к плечу, перешёптываясь о глупостях вроде рассуждений о том, кто из придворных носит самый нелепый парик и правда ли новый личный стражник принца Стив Харрингтон на самом деле сбежавший пират, пока дверь вдруг не распахивалась и чей-нибудь строгий голос не отчитывал Майка за то, что тот опять улизнул из рыцарских казарм.  Годами позже Уилл начал показывать ему крошечные фокусы, которым его научила Эл, от которых у друга загорались глаза. Майк же, только приступив к обучению рыцарскому ремеслу, с важным видом пытался учить Уилла правильно держать шпагу в руках и делать пару базовых движений. Получалось неуклюже, и они чаще просто спотыкались, заливаясь смехом, чем действительно тренировались, но Майк каждый раз уверял, что уже совершенен в своем деле и способен подготовить его к Великому турниру. Правда, каждая тренировка все ещё сопровождалась его жалобами на тяжесть рыцарских доспехов, от которых тогда ещё юное, худощавое тело ныло под их весом почти без передышки. Их первый поцелуй случился почти случайно, ещё в том возрасте, когда едва понимаешь, что это вообще значит, и тогда это казалось совершенно естественным. Им было по тринадцать, Майк лежал на ковре в спальне Уилла, разглядывая расписанный созвездиями потолок, и вслух размышлял, каково это — целоваться. Уилл предложил выяснить это вместе так же спокойно, как предложил бы сыграть ещё одну партию в шахматы. В тот момент это не выглядело чем-то значительным, всего лишь ещё одним общим опытом в их длинном списке воспоминаний. Наверное, именно поэтому переход к чему-то большему получился таким медленным и почти незаметным. Не то чтобы это произошло сразу. Если бы кто-нибудь спросил их напрямую, в возрасте от тринадцати до пятнадцати, кто они друг другу, они оба, вероятно, ответили бы, что они друзья — лучшие друзья. Справедливости ради, они и сейчас ответили бы так же. Только теперь это было бы куда большей ложью, чем тогда. После того первого, невинного «тренировочного» поцелуя никто из них долго больше не предпринимал попытки сделать это снова, но в то же время никто из них не целовался ни с кем другим, словно они негласно решили, что если это и произойдет снова, то только между ними. Изменения в их взаимоотношениях происходили медленно, почти незаметно и настолько естественно, что Уилл порой даже их не замечал. Рука Майка всё чаще оказывалась у него на плечах, сам он садился ближе, чем требовалось, даже если места было достаточно, а когда их колени соприкасались, никто из них не спешил отодвинуться. Их пальцы переплетались во время прогулок по дворцовым садам уже в том возрасте, когда подобные жесты не считались проявлением крепкой дружбы и смотрелись неподобающе. Поцелуи в лоб тоже постепенно стали привычным утешающим жестом, когда кто-то из них был особенно растроган или взволнован. Это было больше, чем дружба. Но ни один из них не произнёс бы этого вслух. «Больше чем» стало серьёзно набирать обороты примерно тогда, когда им было по пятнадцать, и Уилл выяснил, как с помощью заклинания, которому научила Эл, открыть отцовский шкаф, где тот хранил бутылки с лучшими сортами вин и другими видами дорогого алкоголя, и вскоре они с Майком начали проводить туманные ночи, распластавшись прямо на полу в укромных уголках замка, на узких лестницах под гобеленами, в пустых галереях или балконах башен, где летом тёплый ветер путался в волосах, и передавали бутылку вина или ликёра из рук в руки, глупо хихикая. Многие из этих ночей заканчивались одинаково: Майк каждый раз будто случайно наклонялся ниже и ловил его губы в смазанном поцелуе, а пальцы Уилла зарывались в отросшие кудрявые волосы на затылке, притягивая ближе. Они неловко смеялись, пока их губы не совсем плавно двигались напротив друг друга, пьяные от алкоголя и близости, никогда не говоря об этом вслух, но и не избегая этого. Пьяные поцелуи стали просто ещё одним привычным моментом в их жизни, таким же, как и любой другой аспект их отношений. Разумеется, они оба соображали достаточно, чтобы хранить это в тайне, хотя, оглядываясь назад, Уилл подозревает, что для близких друзей это не было каким-то большим секретом, по крайней мерей, когда Майк появлялся на совместных вечерах с Эл, Лукасом и Дастином в слишком просторной тунике, небрежно натянутой на плечи, и с отчетливым алым следом в области ключицы, друзья упорно делали вид, что ничего не замечают. Уилл полагает, что если бы ему пришлось выбрать момент, когда их дружба окончательно стала чем-то большим, это был бы первый раз, когда Майк поцеловал его трезвым, если не считать детского поцелуя на ковре. Они играли в шахматы в башне Уилла: весенний воздух просачивался через окно, разнося по комнате запах влажной земли и цветущих садов, а умиротворённая тишина разбавлялась лишь щёлканьем фигур об игральную доску. Уилл не особо следил за партией и думал о бутылке медовухи, спрятанной у него под кроватью, и прикидывал, сколько ему придётся выпить, чтобы должным образом оправдать кражу поцелуя у Майка. Он оба прекрасно знали, что на самом деле никогда не напивались до беспамятства — они редко делали больше пары глотков, прежде чем один из них набрасывался на другого, и алкоголь стал скорее традицией и удобным оправданием для следующих за ним действий. Они оба притворялись более пьяными, чем были, и смеялись сквозь поцелуи, чтобы придать моменту легкость и бессмысленность. Так что всё происходящее можно было объяснить, списав на алкоголь и подростковые эксперименты, если бы кто-то спросил. Не то чтобы кто-то спрашивал, но они оба мастерски преуспевали в отрицании очевидного. В тот день заходящее солнце мягко подсвечивало острые черты лица Майка, подчёркивая скулы и линию челюсти, и его глаза светились, когда он наблюдал, как Уилл передвигает ладью по доске. Он весь вечер разглядывал Уилла поверх шахматной доски так внимательно, что это уже граничило с неприличием. У Майка всегда была привычка слишком долго задерживать взгляд, и Уилл, если честно, никогда не возражал. Однако в тот вечер он в основном делал вид, что ничего не замечает, пытаясь сосредоточиться на партии. Одержать победу не представляло особо сложной задачи — Майк был довольно отвратительным шахматистом даже когда не был занят разглядыванием губ своего противника. — Шах, — произнес он тихо, делая ход конём, и Майк отодвинул своего короля на одно поле назад, так и ни разу и не оторвав взгляд от Уилла. Уилл посмотрел на него, приподняв бровь: — Ты уверен, что хочешь походить так? — спросил он, кивая на доску. Если бы Майк хоть немного следил за игрой, он бы знал, что Уилл находится примерно в одном ходе от победы, но его глаза по-прежнему были прикованы к лицу напротив. — Угу, — рассеянно промычал Майк, и Уилл подавил маленькую ухмылку, когда передвинул своего ферзя вперёд. — Ладно, тогда, — сказал он, стараясь скрыть довольные нотки в голосе. Опять же, Майк был дерьмовым в шахматах, и победить его не составляло особого труда, но всё же было приятно. — Шах и мат. Ты проиграл, Уилер. Он поднял глаза с довольным видом и замер. Майк не отвечал, всё ещё глядя на Уилла со странным выражением в глазах. Чувство триумфа тут же отступило и Уилл нахмурился: — Майк? Ты в порядке? И тогда это произошло: Майк приподнялся и чуть наклонился через стол, его тёплая ладонь легла Уиллу на щёку, медленно скользнула к подбородку, мягко приподнимая лицо. Губы Майка накрыли его собственные в медленном и осознанном поцелуе, в этот раз лишённом неловкой страсти, которая обычно сопровождала их пьяные вечера. Уилл тут же ответил на него, потому что ему даже не приходило в голову, что он может этого не сделать, и когда Майк отстранился, в этом движении чувствовалось только спокойствие и уверенность в правильности своих действий. Будто всё наконец встало на свои места и они оказались там, куда давно и неизбежно шли. Наверное, Уилла должно было это напугать. Такой поцелуй — трезвый, полный очевидного желания и нежности, без малейшего намёка на случайность — лишал их последней возможности притворяться. Он должен был бы уйти, испугаться, осознать опасность ситуации, в которой они оказались, и, возможно, положить всему этому конец, пока всё не стало слишком серьёзным и повлекло за собой плачевные последствия. Но, как и всё до этого, этот поцелуй лишь заставил его влюбиться ещё сильнее. Ладно, — подумал Уилл, немного оглушённый, растерянный и до невозможности влюблённый, — значит, это тоже то, что мы теперь делаем. Добавим в список. — Это зачем? — прошептал он, не в силах скрыть, насколько его радует сложившаяся ситуация: довольная улыбка сама собой расползлась чуть ли не до ушей и его голос прозвучал скорее игриво, чем настороженно. Майк мягко улыбнулся, и что-то встало на место в груди Уилла. — Думаю, я тебя люблю, — произнёс он так легко и буднично, словно говорил о чём-то само собой разумеющемся, как о том, что ночь неизбежно сменяет день, а за тёплым летним дождём проступает радуга, но в тишине комнаты Уилла эти слова прозвучали оглушительно. Это тоже должно было стать для него потрясением. Уилл знал, что это правда, знал уже давно, но услышать эти слова вслух, произнесённые так просто и без тени сомнения, должно было выбить почву из-под ног. Не выбило. Он лишь глубоко выдохнул, будто наконец вспомнил, как дышать, и наконец почувствовал облегчение. — Я тебя тоже люблю, — тихо ответил он и подался вперёд, прижавшись к уголку губ Майка с ещё одним невинным поцелуем. Он знал, что Майк и так это знает. Знает по украденным поцелуям за закрытыми дверьми, по переплетённым пальцам, по тому, как Уилл каждый раз прижимал ладони к его коже, исцеляя своими заклинаниями очередную рану, полученную на службе, что, к сожалению, в последнее время происходило слишком часто. Уилл никогда по-настоящему не сомневался ни в любви Майка к нему, ни в своей собственной. Вопрос был только в том, решатся ли они когда-нибудь признать это и сделать шаг дальше. В тот вечер ответ стал очевиден. Между ними возникло уютное понимание и именно оно изменило всё. Пьяные поцелуи можно было списать на вино (пусть и не слишком убедительно). Случайные прикосновения, сцепленные руки, слишком частые шутки с оттенком флирта — всё это ещё можно было отрицать, но слова «я тебя люблю», произнесённые спокойно и без оговорок, уже нельзя было забрать обратно. С этого момента дело было не в том, что некоторые детали их отношений стоит скрывать. Речь шла о том, что скрывать нужно сами отношения. И они скрывали. С помощью Эл и её магии, заставляющей придворных вовремя отворачиваться, когда Майк вылазил из окна комнаты Уилла ранним утром, когда во время совместных прогулок в королевском саду их близость становилась слишком очевидной, или когда Майк стоял чуть ближе к трону, чем позволено рыцарю, вызванному к королевской семье. Лукас и Дастин прикрывали его, если он опаздывал на тренировку или исчезал из казарм посреди ночи. В кругу друзей, для которых характер их отношений давно уже не был тайной, притворство стало излишним, но вслух эту тему никто лишний раз не поднимал. И пока слухи не доходят до короля, Уилла всё устраивает. Вот почему рассказать всё Макс — слишком большой риск. Во всём плане это самая ненадёжная его часть, потому что сейчас она ему ничего не должна. Они не женаты и даже не помолвлены. Если он откроется ей, а она откажется идти на сделку, ничто не помешает ей разнести новость по всему королевству. Разразится скандал, из которого она, скорее всего, выйдет победительницей, поднимая свой статус за счёт понижения его. Ему хочется верить, что она не сделает ничего подобного. Но он знает знает эту девушку меньше сорока восьми часов, а значит, всё возможно.