Больно быть

      Хата Антона была ровной, собранной по инструкции, забыли только вложить последний лист — тот, где объясняют, зачем весь этот движ. Мягко-плотный диван, стол с острыми углами, лампа на тонкой ноге, серый плед, аккуратные стопки книг. Всё стояло правильно и неуместно.       Сидели на полу, спиной к дивану. Меж ними — бутылка «Дом Периньон», почти пустая, горлышко стало липким после поцелуя, который затянулся дольше положенного. Были пьяны не шумно, а густо, алкоголь разлился внутри и застыл.       — Не, я могу поверить, что так он и умер, — говорил Дима уже в третий раз, проверяя слово это на прочность. — В больнице. Не сразу.       Антон кивнул. Замер в коконе, полубабочкой, с тех пор, как отошли от «скорой», где водитель, пожилой мужик с усталыми глазами, выложил им всё между делом, так же, как объявляют про пробку или ненастную погоду.       — Не прям на асфальте там, — добавил тогда. — Потом, на койке своей.       Теперь это «потом» лежало заполоняющим всё подушечным мешком. Антон поднял бутылку, посмотрел на дно, ощущая себя последним мерзавцем.       — За потом, — выронил.       — За Олежу, — поспорил коротко и неприветливо Дима, стукнув бутылкой о пол. Звук вышел глухим и почти домашним.       Обнялись как-то сразу, без решения, с полуприглядки своих острых глаз. Сначала неловко, потом плотнее. Дима… От Димы, лезущего под свитер, несло «Ротмансом» или другим эрзацем. Антон ткнулся ему в шею, вдохнул. Мир качнулся.       — Ты тёплый, — сказал.       — Это меня твоё бухло согрело, — трепетно хмыкнул Дима.       Планшет на столе остался включённым на удавленной громкости, по заказу Димы, что хотел развеять их неловкую паузу. RYTP по «Гарри Поттеру», Олежа как-то раз показывал эту самую часть.       — Он же кок, Рон, — выдохнул Антон, повторяя со смешком едва отзывающийся вордмикс из видео. Параллельно расстёгивал Диме джинсы.       — Ну и как там в Египте? — почти торжественно вымолвил Дима, прижимаясь ближе.       Рассмеялись, проникая друг в друга, смешок вышел рваный, с провалами. Антон зацеловал бедовую Димину голову — сначала в щёку, потом в губы, потом в подбородок. Тот ответил сразу, не думая, рука легла Антону на затылок, пальцы запутались в волосах...       — Эй, — выдал Дима, тихо отстранившись и утерев рот ладонью. — Мы, блин, опять гачимучимся у тебя…       — Знаю, — перебил Антон. — Просто не думай сейчас.       Снова обнялись, теперь уже молча. Антон сполз ниже, улёгся, положив голову Диме на грудь. Слышал, как билось неспокойное Димино сердце — скоренько, а уверенно. Это успокаивало.       Планшет бубнил дальше, кто-то там путал имена, называл Люпина профессором Тупиным. Антон закрыл глаза.       И сразу — общага. Та же самая комната, узкая, с облезлым подоконником. Олежа стоял у окна, злой, непривычно жёсткий.       — Думаешь, это игра, твой персональный театр? — спрашивал. — Думаешь, мол, бессмертный?       — Считаю, что если молчать, ничего не изменится, — отвечал Антон тогда, слишком звучно.       — Ты только о себе и заботишься, — бросил Олежа. — Наглый популист, которого всегда спасёт богатый папаша. Я говорил тебе про политзаключённых, говорил про ублюдочные реформы, но нет, ты предпочёл кидаться лишь красивыми общими словами. Вымарывал у меня всю суть… Боялся что ли, Антон?       Нашёлся тогда не сразу, опьянённый ролью. Дипломатор — маска, алая помада вокруг глаз, драповый плащ, гордая буква «Д» желтела на груди. Вышел с этим складным стулом из ИКЕИ, поднял его над головами тысячи тысяч. Кричал что-то про разговор, про совесть. Люди ликовали, аплодировали.       А ещё помнил, как методично всё ж выследил однажды дельца Ефимыча — гладко выбритого, в дорогом пальто, отцовского дружка, что умел лыбиться на публику и не краснеть. Заявился Антон к нему в славный домик в Барвихе, в своём образе: при помаде, плаще, раздражённых глазах и колючих коленях, подошёл к Ефимычу близко, слишком близко. Стул опустился рядом, громкой точкой.       — Давайте поговорим. По душам.       И поговорили ж довольно миленько. Недолго, правда.       Дальше — обрывки. Чужие руки, удар в бок, горячо и сразу холодно. Антону снилось после, как падал, как мир становился низким.       И далее: Олежа суетился над ним в своей общажной одиночке, пока Антон страдал на жёсткой кровати под стылым жёлтым огнём немилосердной лампочки. Руки у милого Олежи дрожали, а бинтовал аккуратно. Но было больно, жутко, неправильно так больно, в момент протыкания плоти, в момент прилипающих и засыхающих кровавых сгустков, в момент подбирающейся из раза в раз тошноты, сколько б не пичкал Олежа бесполезным анальгином…       — Идиотина ты, Антон, — повторял всё. — Это очень серьёзно, ты же еле живой у меня тут…       Антон вымотанно глядел на него снизу вверх и думал, что никогда ещё не был настолько жив.       — Я был слишком гордым, — прошептал он сейчас, в своей квартире, в объятиях Димы.       — Чё? — Дима наклонился.       — Горд был быть Дипломатором. А потом…       Замолчал. Потом — это отец, кабинет, тяжёлый взгляд, слова про семью и будущее. Потом — компромисс. Яркий спикер, микрофон, сцена, а внизу крики про вора-Тупина. И в ответ им — одни помпезные «дипломаторские» речи. Без стула. Без риска.       — Я в твоих глазах мудак? — спросил Антон Диму, прерывая очередной затяжной поцелуй. — Скажи честно.       Дима фыркнул.       — Сейчас или вообще?       — Вообще. Пока я пьян… Скажу. Я ж, говоря по-твоему, сдулся.       — Антох, — Дима погладил его по взмокшей голове, неловко, по-пацански. — Заканчивай уже. В одной лодке мы, я, блин, это понял ещё, пока ты меня из могилки той вытаскивал. Ну, мажор, ну, хайпожор, но по Олеже тоскуешь знатно, я же не слепой, в конце концов…       Дима тут же приподнялся, опираясь локтем о диван, и поцеловал Антона в плечо, затем в шею, затем коротко — в губы, расставляя свои запятые.       — Ну да, Тох, ты, как выходит, был хайпожором, — заключил, без злобы. — Не бездарным, нет, харизматичным даже. Многие повелись. А всё ж…       Уже Антон фыркнул.       — Продолжай, мне нравится, когда меня раскладывают по полочкам.       — Да я серьёзно, — Дима снова поцеловал его, теперь в висок. — Ты выходил с мегафоном, а я в это время за говяжий «Дошик» листовки раздавал. На морозе. Руки коченели, нос сопливый, а всё равно стоял.       Антон улыбнулся, медленно, устало. Потянулся, поймал Диму за подбородок и чмокнул в губы сам — спокойно, без напора.       — Быть оппозиционером больно… Увы, но это так.       Взял Димину ладонь и повёл вниз, к боку. Там был шрам, тёплый и плотный. Димины пальцы замерли, потом осторожно прошлись по неровной коже.       — Вот здесь. Напоролся, если официально.       — На сук? — тихо спросил Дима. — Или как я, на шампур?       — Сказал, что перебрал на вечеринке в парке. Врачи кивали, делали вид, что верят. Ну, знаешь же, впечатления не из приятных. Перевязки, антибиотики. Ночами болело так, что хотелось орать, а я молчал. Олежа порой сидел тут рядом, считал мои вдохи.       Дима поднял глаза. Не жалость, а взрослое понимание — уже хорошо. Снова улёгся, положив голову Диме на плечо.       — Знаю, что не могу всю жизнь носить по нему траур. Я не вдова и не памятник. Но вина… она не отпустит, как бы ни старался.       Дима вздохнул.       — Ты слишком много думаешь.       — Я ещё и слишком много читаю, — Антон усмехнулся. — Помнишь «Загадочные вариации» Шмитта?       — Вообще ни хрена…       — Ни хрена… Там два мужика, разные до невозможности, и одна женщина, которой уже нет. Элен. Они говорят о ней, спорят, делят её память.       Антон приподнялся, опершись на локоть.       — И Элен там центр, вокруг неё всё крутится. Её любили по-разному, но одинаково сильно, так, что Элен между ними, даже когда её нет.       Дима молчал, переваривая.       — Хреновое сравнение, — сказал он наконец. — Но красивое.       И поцеловались, в этот раз дольше. Антону показалось, что вокруг глаз у него снова есть маска — та самая, помадная. Только теперь была влажной и тяжёлой. Моргнул, и красное поплыло, стало густым, потекло вниз, заливая зрение.       — Дим… — выдохнул.       — Что?       — Мне кажется, я опять…       Не договорил. Мир стал тёмным, липким, сердце забилось быстрее. Дима мигом прижал Антона к себе, крепко, как мог.       — Тихо, это просто в голове. Ты здесь. Я здесь.       Антон уткнулся Диме в грудь. Кровь — или то, что казалось кровью — медленно отступала.       — Я не хочу быть этим, — прошептал. — В маске.       — Тогда не будь, — мерно отозвался Дима. — Побудь просто Тохой.       Гладил его по спине, неловко и настойчиво. За окном кто-то смеялся, где-то хлопнула дверь лифта. Квартира стояла декорацией, но в ней оставалось тепло.       Антон дышал, считая вдохи. Как когда-то Олежа.       — Спасибо, — сказал негромко Диме.       — За что?       — За то, что давишь плечом.       Дима хмыкнул. Кажется, не понял. Антон в его объятьях продолжал глазеть в удушливо красное, однако теперь оно определённо отдалялось. Закрыл глаза и позволил себе просто лежать, слушая чужое сердце. Мир не стал проще, а вот возможное перемирие вновь стало возможно. Хотя бы с самим собой.