беззвучный режим

***

исландия. черный пляж рейнисфьяра.

***

плотный, соленый ветер беспощадно бьет по щекам, сбивает с ног и забирается в рукава теплой толстовки, заставляя невольно поежится, но именно это и нужно джеймсу. слишком давно нужно. он денно стоит на террасе крошечного, обитого светлым рыжеватым деревом домика, который уверенно покоится на сваях прямо посреди глади черного вулканического песка. до ближайшего человека – километры, до океана – пятьдесят метров. джеймс глубоко вдыхает морозный воздух, он обжигает легкие и заставляет закашляться, как после первой затяжки, вытесняя затхлый запах родительской квартиры, ежедневных истерик и надменности. телефон он вырубил еще в крохотном аэропорту кефлавик. просто вытащил сим-карту и, кажется, потерял где-то между дощатыми скамейками в зоне вылета. радикально, да, но это единственный для него правильный выход.  бутылка воды, той самой, общественной питьевой, холодный клаб-сендвич из автомата со снэками и виноградная жвачка. денег немного, большая часть ушла на аренду того домика, но больше ему и не нужно.   наушники с шумоподавлением не спасают. в ушах все еще звенит голос матери:  «ты эгоист. ты холодный. ты ничего не понимаешь в этой жизни и не поймешь. я для тебя слишком много сделала, а ты... » – а я исчез.  шепчет джеймс в пустоту, глядя на бугристые волны атлантики, которые с грохотом и брызгами бьются о черные скалы поодаль. здесь, на краю света, эти обвинения кажутся нелепыми. океану  абсолютно плевать, какой из джеймса получился сын, ему все равно, достаточно ли он взрослый и успешно успешный. здесь он становится просто маковой точкой, дюймом и это ощущение дарит невероятную свободу и легкость в груди, будто разум на секунду отформатировали. он возвращается в дом.  внутри тепло, пахнет хвойным деревом и чистотой. еще бы так не пахло за такие деньги. огромное панорамное окно вполне успешно заменяет телевизор, телефон и собеседников. медитативная картинка. музыки нет, она и не нужна. в тишине лучше думается и легче размышляется. тишина не требует мгновенного ответа. в стеклянный проем деревянной двери что-то тыкается. тихо, неуверенно. почти незаметно, и будь джеймс занят чем-то шумным, определенно не заметил бы. снаружи, на сырых досках террасы, сидит комок грязной, свалявшейся шерсти. маленькая, непонятной породы собака: то ли терьер, то ли просто исландская дворняга, одно ухо висит, другое стоит торчком и главное, дрожит так сильно, что кажется, сейчас рассыплется от порыва ледяного ветра. джеймс, которого всегда зовут холодным и не любящим людей, открывает дверь мгновенно.  – ты чего тут..., – он присаживается на колени как лань. собака не убегает, только смотрит на него глазами-кнопками, полными вселенской тоски, и тихонько поскуливает, время от времени подрагивая худощавым тельцем. он аккуратно подхватывает её на руки, замерзшую и мокрую и заносит её в дом, закрывая дверь ногой, оставляя вой ветра позади.  – ты тоже сбежала, собака? – спрашивает, опуская находку на коврик рядом. – или тебя тоже выгнали, потому что ты не оправдала ожиданий? животное чихает, дергая мордой и, покрутившись, укладывается в его кроссовках, благодарно прижимаясь к ним и теплому полу, но вскоре оказывается заботливо закутанной в уютный теплый плед. следующие два дня они проводят в идеальном симбиозе: джеймс не пытается её воспитывать под себя, а собака, удивительно, не требует от него внимания. они просто есть.  он сидит в кресле, завернувшись в плед, и втыкает на океан. собака, которую он так и зовет «собака», спит у него на коленях, согревая его своим живым, настоящим теплом. он не отказывает себе и гладит её жесткую шерсть, и она благодарно лижет его костяшки шершавым языком. честнее, чем все семейные встречи за последние десять лет. чувствуется, как внутри него оседает муть и как разъясняется понимание: он не плохой.  он просто другой. и нет ничего зазорного в том, чтобы быть неудобным.  третий день. шторм усиливается.  океан рвет и мечет, небо сливается с водой в единую серую массу его любимого цвета. джеймс стоит у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. мигрень одолела. спрей закончился. собака верно сидит рядом, насторожив уши. сквозь шум ветра ясно режется звук глухого мотора. по черной дороге, ведущей к дому подкатывает огромный арендованный внедорожник. фары рвут тень сумерек, подсвечивая пыль. сердце джеймса пропускает удар, но...  это не паника. это, скорее... узнавание.  только один единственный человек мог найти его здесь, только один человек знал, что исландия – это save station, когда все утекает сквозь пальцы. машина уверенно тормозит. дверь в салон открывается, и ветром её чуть было не вырывает с петель. мартин. в огромной парке, в капюшоне от худи, натянутом на глаза и рюкзаком наперевес. он вышагивает по песку к дому, наклоняясь вперед, борется со стихией и жмурится - челка падает на глаза. джеймс открывает дверь до того, как мартин успевает постучать.  приехал. ворвался внутрь вместе с клубами холодного воздуха и запахом снега, громко шмыгнул носом, захлопнул дверь и привалился к ней спиной.  оба молчат.  мартин не спрашивает: «почему ты улетел?».   не говорит: «ты меня напугал».  не читает нотаций, а просто смотрит на джеймса, сканируя его состояние. убеждается, что он спокоен, что в глазах больше нет истерики, только усталый покой северных скал. – нашел, – тихо говорит мартин, снимая перчатки без пальцев. – я не прятался от тебя, – так же тихо отвечает джеймс. мартин кивает, делает шаг вперед и просто обнимает.  крепко. надежно. как утяжеленное одеяло, которое укрывает от всего мира. ткань куртки холодная снаружи, пахнет морозом и немного его парфюмом, но внутри он по-домашнему теплый. джеймс утыкается носом в его плечо, жадно вдыхает запах дороги и мороза и выдыхает полной грудью, сглатывая ком в горле. – гав! – раздается откуда-то ниже. мартин отстраняется, удивленно глядя вниз. собака стоит в боевой стойке, опираясь на задние лапы и защищает своего нового хозяина от высокого незнакомца. – о, – мартин присеакт на корточки, протягивая руку ладонью вверх, спокойно, как умеет только он и ухмыляется. – у тебя появилась охрана? собака заинтересованно вынюхивает его пальцы задерживаясь носом между ними и пачкает их мокрым носом: мартин пахнет самим джеймсом и спокойствием, улицей и, может, сигаретами.  – она сама пришла, – отвечает джеймс, садясь на пол рядом с ними. – тоже, видимо, была ничейной. мартин смотрит на джеймса, потом на собаку, в его взгляде мелькает понимание, сопутствующее с горечью: знает ведь, как ценно для джеймса заботиться о ком-то, кто не требует ничего взамен. – значит, теперь наша, – просто констатирует мартин. – документы ей сделаем. ветеринарку пройдем. заберем с собой. джеймс поднимает на него глаза. в горло снова возвращается предательский ком, но это не те слезы. слезы облегчения.  – ты не злишься?  – за что? за то, что ты спас себя? – мартин качает головой и вскидывает брови. – никогда. я просто приехал убедиться, что тебя не унесло ветром в океан. мартин полностью садится на пол, притягивая джеймса к себе, усаживает его между своих ног, спиной к груди, пока собака тут же укладывается им на ноги, замыкая маленький семейный круг. они сидят так слишком долго, смотрят в огромное окно на бушующий океан и слушают треск электрического камина.  – здесь красиво, – говорит мартин в чужую макушку. – пусто.  – чисто, – поправляет джеймс. – мне это было нужно.  – я знаю, – мартин целует его в висок, подгребая ближе. – мы пробудем здесь столько, сколько тебе нужно. пока ты не вымерзнешь. пока не станешь снова целым.