Рождество, поцелуи и глупый Винсент

Зимой темнеет рано: в 6 часов вечера небо уже совсем чёрное, словно глубокой ночью. Но здесь, в центре города, этого практически не заметно. Тёплый свет фонарей, стоящих вдоль улицы, огни витрин магазинов, весёлое мерцание огоньков гирлянд, что украшали здания — всё это словно и вправду согревало, погружая в атмосферу рождественской сказки. Люди в преддверии праздника суетливо сновали от одного магазина к другому, выбирая подарки для родственников и закупаясь продуктами к праздничному ужину. Вот какой-то мужчина несёт на плече небольшую ёлочку, купленную на рынке, а вот несколько ребятишек играют в снежки, резво пробегая между прохожими, скрываясь от друзей за углами домов. В этой суете все люди мельтешат, думая о своем и торопясь скорее вернуться в свои уютные дома и квартиры, и лишь пушистые комья снега размеренно падают с неба, устилая землю подобно перине. Лишь снег и один молодой мужчина. Шатен стоял под фонарным столбом, без явного интереса наблюдая за прохожими и невольно ёжась от холода. Кажется, он кого-то ждал. И вправду: откуда-то сбоку раздался звонкий мужской голос, и на горизонте появился высокий силуэт. — Аластор! — воскликнул брюнет, останавливаясь перед давним другом и стараясь отдышаться после бега. — Прости, команда опять налажала со сценарием для эфира, пришлось в срочном порядке менять ключевые моменты, — виновато произнёс Винсент, опустив ладонь на затылок. — Mon chér, ты, как всегда, появляешься в последнюю секунду назначенного времени. Стоит считать это за излишнюю пунктуальность, или же, напротив, её отсутствие? — насмешливо поинтересовался Ал, на лице которого расплылась сдержанная улыбка. — В следующий раз я приду ещё раньше тебя, обещаю! — протянул Уиттман, стыдливо опустив взгляд. Он говорил так уже далеко не в первый раз, и всё равно приходил в штык ко времени встречи. Этот парень просто неисправим. — Впрочем, неважно! — решил перевести тему телеведущий, взглянув в карие глаза напротив. — Давай лучше заглянем в кофейню. Горячий напиток холодным зимним вечером точно не помешает, — с улыбкой предложил мужчина. Аластор лишь кивнул головой в знак согласия, и Винсент, как всегда проявляя излишнюю тактильность, взял его под руку, словно они были парой, двинувшись вперёд.

***

Шатен ненавидел прикосновения, ненавидел людей, которые болтают без умолку, но его друг был исключением. Только ему было дозволено всё, только его мужчина был готов слушать, и только с ним соглашался на личные встречи не по поводу работы. И он бы определенно соврал, сказав, что когда-либо жалел о своем решении. — Знаешь, я бы никогда не подумал, что найду общий язык с кем-то, кто так яро противится современным технологиям, — насмешливо говорил Уиттман, вместе со своим спутником покидая кофейню. — А я бы никогда не подумал, что найду общий язык с тем, кто крутится в сфере телевидения, — усмехнулся кудрявый, выпуская клубы пара изо рта. — Ты помнишь, как мы ссорились из-за радио и телевидения, когда впервые встретились? Кажется, тогда я действительно выводил тебя из себя! — звонко смеялся телеведущий, улыбаясь нежно и искренне, совсем не так, как делал это на камеру. — Mon ami, ты задаёшь чересчур глупые вопросы. Как я могу это забыть? До сих пор перед глазами картина, как ты с пеной у рта доказывал, что без красивой картинки люди не станут обращать внимание, и поэтому радио мертво, — предался воспоминаниям Аластор, подтягивая краешек вязаного шарфа ближе к лицу, чтобы согреться. — Но ведь так оно и есть! Тебя спасает только то, что твой голос чересчур мелодичный, а речь хорошо поставлена! — возмутился Уиттман, уперев руки в бока. — Я рад, что ты тоже мой фанат, дорогуша, — спокойно ответил музыкант, нарочно пропустив мимо ушей возмущения коллеги. Сперва Винсент разомкнул губы, намереваясь продолжить не серьезную перепалку, а затем, тихо выдохнув, решил промолчать. Брюнет давно знал: спорить с ним бесполезно, в любом случае Аластор останется при своём мнении. И это в нем подкупало, как ничто иное. Взгляд мужчины зацепился за тонкие пальцы, придерживающие шарф, и тот решил сменить тему. — Ты замёрз? — обеспокоенно поинтересовался Винсент, уже думая, как бы это исправить. — М? — радиоведущий не понял, с чего вдруг о нем забеспокоились. — Мне более чем тепло, не стоит волноваться, — собрался уже было отмахнуться Аластор, как внезапно осёкся, замерев. Чужие руки взяли его за запястья, а затем ладони Винсента накрыли его собственные. Брюнет наклонился, пару раз дыхнув, а затем сжал ладони друга в своих, подняв взгляд на него. — Так будет теплее, — пояснил свой поступок телеведущий, немного смутившись из-за пристального взгляда собеседника. — Винсент, какой же ты ребенок, — вздохнул мужчина, прикрыв глаза, а затем приблизился к лицу Уиттмана, касаясь его губ своими в невесомом поцелуе. Аластор отстранился уже спустя пару секунд, наблюдая за тем, как на лице брюнета одна за одной сменяются эмоции: от удивления до смущения. Музыканту показалось это забавным, и он не сдержал тихого смешка. Винсент же, наконец, придя в себя, мельком огляделся по сторонам и, не заметив никого на безлюдной улице, обхватил щеки радиоведущего руками, впиваясь в его губы уже куда более собственническим и жарким поцелуем, прикрывая разноцветные глаза. Противиться шатен не стал, также опустив веки и в очередной раз позволив Винсенту нарушить его личные границы. Руки опустились на талию мужчины, когда тот прервал поцелуй, чтобы, наконец, озвучить то, что уже несколько лет не давало ему покоя. — Аластор, я люблю тебя, — тихо произнёс мужчина, отводя взгляд в сторону, готовый услышать любой ответ, будь он даже категорически негативным. Сейчас Уиттман напоминал запуганного котёнка, который ждал, что его вновь обидят, и из-за этого сравнения в сердце музыканта что-то предательски кольнуло. — Я знаю, Винсент. Давно это знаю. И, как видишь, уходить я не намерен, — вздохнул Аластор, обняв Винсента, утыкаясь носом тому в плечо, чувствуя, как по телу разливается странное тепло, не сравнимое ни с чем, что ему представлялось испытывать ранее. Посреди пустой улицы в тишине ночи двое парней замерли, крепко обнимая друг друга, и белые хлопья снега опускались с неба на землю, отгораживая их одних от всего мира.