something akin/echoes of love.

В полумраке влажной ванной комнаты холод сковывал вдову так же сильно и неотступно, как и неподвижное тело её мужа в ванне. У неё не осталось слёз, только душераздирающая пустота там, где когда-то билось её сердце. Её дрожащая и бледная рука сжимала руку обугленного трупа, словно ища в этом прикосновении последнее, ничтожное утешение, отголосок любви, которая когда-то их объединяла. Но облегчения не наступило, только жестокая реальность: её муж навсегда останется мёртвым. Её охватило чувство абсолютной беспомощности, вызванное жестокостью судьбы, которая отняла у неё самую сильную любовь, которую она когда-либо знала. Из глубины её горла вырвался сдавленный стон, в котором отразилась вся боль, которую больше не могло сдерживать её тело. За этим последовал сухой, судорожный плач, отчаянный звук, который эхом отразился от стен ванной, словно безнадежный стон. Её горе внезапно прервал скрип открывающейся двери. Кто бы это мог быть в такой нечестивый час? Отшельник, хозяин дома, перестал принимать гостей несколько часов назад и, должно быть, уже погрузился в сон. В дверном проёме виднелся силуэт соблазнительной и дерзкой женщины. Вдова смутно припоминала, что отшельник принял её в качестве квартирантки, но они так и не обменялись ни словом. В тот момент ей было всё равно. Сил у неё хватало лишь на то, чтобы стоять на ногах, не говоря уже о том, чтобы общаться. Чего хотела эта незваная гостья? Она стояла неподвижно, и от едва заметного дыхания её грудь поднималась и опускалась в пугающе спокойном ритме. Её лицо расплывчато виднелось в темноте коридора. Примитивная паника, острая и ледяная, охватила вдову. Был ли это незваный гость или что-то похуже? Неужели эта женщина хочет лишить её жизни? Инстинктивно она крепче сжала неподвижную руку мужа и зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали искры. Она приготовилась к последнему удару, к нападению, которое отправит её на тот свет, где, возможно, только возможно, она сможет воссоединиться со своим возлюбленным. Но удара так и не последовало. Вместо этого раздался щелчок выключателя, и комнату залил резкий флуоресцентный свет из ванной, причиняя боль её раздражённым, покрасневшим глазам. Теперь лицо женщины перед ней было видно отчётливо: безмятежное, почти безразличное выражение, мягкие тёмные круги под глазами, выдававшие усталость, а не злобу. Возможно, подумала вдова с проблеском ясности в голове, крайняя усталость, сковавшая её тело и затуманившая разум, заставила её слишком много думать о ситуации, превратив тень в угрозу. Поняв, что это просто ещё один человек, которому нужно в уборную, вдова устало вздохнула и вернулась к своим делам. Она крепко обхватила колени руками и спрятала в них лицо, тщетно пытаясь согреться от холода, который проникал глубже и был сильнее, чем просто физический холод. В какой-то момент она устала плакать, но печаль никуда не делась; она впиталась в её кожу, как пот, который она выделяла под безжалостным жаром, грозившим обрушиться на неё с наступлением нового дня. Она ужасно устала, как физически, так и морально, и чувствовала себя совершенно беспомощной. Но, как и в первый раз, она почувствовала, что кто-то присел рядом с ней. Неизвестная женщина заняла ту же позу, что и она, — сидела на холодном полу, обхватив руками колени. Её рыжие кудри цвета заката огненным каскадом ниспадали на длинные ноги. Веснушчатое лицо было повернуто к ней, и голубые глаза, резко контрастировавшие с теплом её кожи, смотрели на неё с обескураживающей пристальностью. В груди вдовы зародилось чувство досады и раздражения. Она была не в настроении принимать незваных гостей, особенно таких женщин, как эта, таких... нескромных, таких энергичных, что это казалось оскорбительным. Прежде чем она успела собраться с духом и попросить её уйти, женщина заговорила первой. — «Ты выглядишь обеспокоенной», — сказала она. Её голос был таким же тёплым и мягким, как и её внешность, что создавало почти сюрреалистичный контраст с суровой обстановкой и запустением в ванной комнате. Это чувство досады переросло в жгучее раздражение. Беспокоилась? Конечно, беспокоилась. Её муж погиб из-за халатности того самого государственного органа, который должен был их спасти. Мир рушился, и каждый день был шансом на выживание: умереть от руки гостя, от беспощадного солнца или от нестабильной психики домовладельца. Конечно, она беспокоилась! Было бы странно, если бы кто-то не беспокоился в таких обстоятельствах. — «Чего ты хочешь?» — прорычала вдова самым мягким тоном, на который была способна, несмотря на растущее раздражение из-за настойчивого присутствия женщины. — «Я не в настроении с кем-либо разговаривать» — «Я могу это исправить». От этих слов вдова резко повернула голову в сторону женщины, и её щёки залились румянцем. Что она имела в виду? Неужели эта женщина настолько бесстыдна, что предлагает такое решение, особенно когда в ванне лежит труп её любимого мужа? Это казалось жестокой шуткой, прямым издевательством над её болью. — «Что ты имеешь в виду?» — она решила дать ей шанс, но в её голосе слышалась злость, а терпение в словесных играх было на исходе. Женщина, стоявшая перед ней, медленно пошевелилась. Её движения были плавными и нежными, как шёлк, развевающийся на ветру. Она подняла руку и заправила прядь волос вдовы за ухо. Прикосновение было на удивление тёплым по сравнению с холодом в ванной, и это ощущение было настолько неожиданным, что, несмотря ни на что, на долю секунды показалось приятным. Сразу после этого с губ вдовы сорвалось возмущённое фырканье. Она сбросила руку и схватила женщину за запястье, замерев в этом интимном и в то же время агрессивном положении. Женщина нерешительно отпрянула, не пытаясь высвободить запястье из цепких пальцев вдовы, которая в конце концов просто отпустила её с раздражённым жестом. — «Тебе следует уйти», — заявила она, великодушно предложив ей выбор после такого неуважительного поведения. Но рыжеволосая не отступила. Напротив, она с едва заметной деликатностью сократила расстояние между ними. Тепло её тела излучалось, как скромная, но живая жаровня, контрастируя с мёртвым ночным холодом. От перепада температур у вдовы побежали мурашки по коже, а по спине пробежала дрожь. Это была инстинктивная реакция её тела, которое требовало приблизиться к этому теплу, в то время как разум считал это отвратительным и неуместным. — «Знаешь? От этого одиночества тебе станет только холоднее» — Женщина мягко улыбнулась, глядя перед собой. На мгновение она прикрыла веки, словно её звал сон. — «Разве не чудесно, что в компании мы можем забыть о трагедии, пусть даже на несколько секунд?» — Она сделала небольшую паузу и добавила тише, почти про себя: — «Или о какой-нибудь другой глубокой чепухе вроде этого». — «Я...» — попыталась возразить вдова, но она была слишком измотана, чтобы сопротивляться даже собственному негодованию. — «Чего ты хочешь?» — «Поднять сестре настроение?» — «Как забавно». — Вдова закатила глаза, не найдя в этой фразе ничего забавного, но позволив своей враждебности улетучиться. В конце концов, эта женщина ничем не заслужила её жестокости. Сон, тяжело навалившийся на её тело, сломил последнее сопротивление вдовы. Постепенно её голова склонилась, и она положила её на плечо другой женщины. Это было нежное, приятное тепло, живая мягкость, которая резко контрастировала с ледяной твёрдостью керамики ванны, на которую она привыкла опираться. Она почувствовала, как рука женщины шевельнулась, но не для того, чтобы вторгнуться в её личное пространство, а чтобы спокойно и уверенно обхватить её за талию. И она, обессиленная усталостью и глубокой потребностью, которую уже не могла отрицать, ничего не сделала, чтобы этому помешать. Тепло объятий разлилось по всему её телу, на мгновение растопив холод, который неделями гнездился в её душе. На мгновение... всего на одно короткое украденное мгновение этот жест напомнил ей о других хороших днях, о другой руке, которая вот так же обнимала её, и её сердце, разбитое и истерзанное, дрогнуло от проблеска того же тепла, которое, как ей казалось, она утратила. Возможно, подумала она затуманенным разумом, та женщина была отчасти права. С её губ сорвался прерывистый вздох. Рыжеволосая, почувствовав лёгкую дрожь, опустила взгляд. Её голубые глаза встретились с глазами вдовы, которая смотрела на неё с близкого расстояния со смесью покорности и удивления. В воздухе повисла тишина, но не та, что царит в запустении. Это была выжидающая, ощутимая тишина. Не говоря ни слова, с неторопливостью, которая давала им обоим время отстраниться, рыжеволосая девушка склонила голову. Её губы коснулись губ вдовы так же нежно, как взмах крыльев мотылька. Это был не страстный поцелуй, а поцелуй глубокого и безмолвного понимания; общий бальзам во тьме, единственная хрупкая точка тепла в ледяном мире. И впервые за долгое-долгое время на её губах не было привкуса слёз.