Защитник

Великий зал Камелота огласился очередным взрывом смеха. Сердце Мерлина, уже сжавшееся в комок, упало куда-то в сапоги. — ... и он говорит, — захлебывался Гвейн, облокачиваясь на стол и жестикулируя кружкой эля, — «Гвейн, а это нормально, что доспехи трут?» Нормально, Артур! Особенно если надеваешь их на ночную рубашку, принцесса! Рыцари кругом ржали. Леон кашлял, пряча улыбку в ладони, Персиваль снисходительно хмыкал. Артур же, сидевший во главе стола, лишь нахмурил брови в искреннем недоумении. Щеки его порозовели от эля и общего веселья, в котором он, кажется, даже не понимал, что является его главным источником. — Я просто хотел проверить удобство новой кольчуги в разных условиях, — произнес он с достоинством, от которого Гвейн закатился еще пуще. — Это разумный подход. — Разумный! — выдохнул Гвейн, вытирая слезу. — О да, наш король — великий мыслитель! Особенно когда Мерлин завязывает ему шнурки на ботинках, а то ведь запутается, бедняжка, и упадет. Дева в беде, не иначе! Мерлин, разливавший вино, замер. Кувшин в его руке слегка дрогнул, и темно-красная жидкость плеснулась на белую скатерть. Никто, кроме Гвейна, не заметил. Гвейн поймал его взгляд и подмигнул, довольный собой. Мол, видишь, как весело? Весело. Да. Мерлин любил Гвейна. Как брата. Как верного друга, который не раз прикрывал его спину. Он любил их всех — эту шумную, грубоватую семью в лице рыцарей Круглого Стола. Но в его душе жило что-то еще более древнее и безоговорочное. Что-то, что рычало каждый раз, когда над Артуром смеялись не с ним, а над ним. Что-то, что сжималось в тугой, болезненный узел, когда унижали его солнце, его короля, его... Артура. Артур не был глуп. Он был... неосведомлен в мирских мелочах. Он мыслил прямыми категориями чести, долга и справедливости, а мир вокруг был извилист и полон усмешек. И Мерлин был его проводником. Его щитом от этой извилистости. Он завязывал шнурки не потому, что Артур не умел, а потому, что Артур в этот момент был поглощен мыслями об укреплении границ или судьбе какого-нибудь крестьянина. Он проверял, не отравлено ли вино, не туги ли пряжки на доспехах, не слишком ли скользко на ступенях. Он делал это из любви. Из необходимости защитить самое драгоценное и, да, самое уязвимое сердце во всем королевстве. А Гвейн превращал эту заботу в повод для шуток. И с каждым днем шутки становились злее. На следующий день на тренировочном плацу Гвейн, пропустив удар Артура и сделав вид, что едва устоял на ногах, воскликнул: —Ой, чуть не сбил меня с ног ! Мерлин, иди скорей, подбодри своего короля! Артур фыркнул, снова не поняв подтекста, и пошел в атаку. А Мерлин, стоявший у края тренировочного поля с флягами, наполненными водой, почувствовал, как что-то внутри него... лопнуло. Терпение, тонкое и изношенное, как старый пояс, порвалось. Он дождался конца тренировки. Дождался, пока рыцари, толкаясь и смеясь, пойдут к ручью. Дождался, пока Артур, промокший и довольный, уйдет в замок, бросив ему на прощание: «Не мешкай, Мерлин, я голоден как волк!» И тогда Мерлин окликнул: —Гвейн. Останься. Голос у него был спокойный. Слишком спокойный. Как гладь озера перед бурей. Гвейн обернулся, бровь вопросительно поползла вверх. —Что такое, Мерлин? Артур забыл свой носовой платок? — Нет, — сказал Мерлин, подходя так близко, что их разделял лишь вздох. В его синих глазах, обычно таких ясных, бушевала сталь. — Это я хочу кое-что забыть. Твои шутки. Гвейн смущенно усмехнулся. — О, да ладно тебе. Артур же не обижается. Он даже не понимает! — Зато я понимаю, — отрезал Мерлин. Каждое слово падало, как ледяная галька. — Я понимаю, что ты смеешься не над его нелепостью. Ты смеешься над его чистотой. Ты берешь самое лучшее в нем — его прямоту, его доверчивость, его сосредоточенность на великом — и превращаешь это в повод для зубоскальства. Ты называешь его девой в беде. Но я скажу тебе, Гвейн, кто здесь настоящая дева. Он сделал шаг вперед, и Гвейн, невольно, отступил. — Настоящая дева — это тот, кто боится чужой искренности. Кто должен прикрыться шуткой, чтобы не видеть, как чье-то благородство освещает его собственные мелкие мысли. Ты издеваешься над ним, потому что его мир слишком прост и ярок для твоего запутанного ума. И потому, что ты завидуешь. — Завидую? — Гвейн засмеялся, но смех вышел сухим. — Чему? Его умению надевать рубашку задом наперед? — Ты завидуешь тому, что у него есть я, — тихо сказал Мерлин. И в этой тишине прозвучал набат. — Ты завидуешь, что он может быть таким, какой он есть, и знать, что его всегда прикроют. Что его всегда поймут. Что за ним всегда будет следовать тень, которая срежет все острые углы мира, прежде чем он о них поранится. Ты смеешься над моей заботой, потому что в глубине души ты хочешь, чтобы кто-то заботился о тебе так же. Безоговорочно. Не обращая внимания на твои шутки и колкости. Гвейн онемел. Все насмешки слетели с его лица, оставив лишь бледное, ошеломленное недоумение. — Мерлин, я... я не хотел... — Хотел, — холодно парировал Мерлин. — Ты хотел самоутвердиться. За его счет. За мой счет. Ты думал, это укрепляет твой авторитет среди рыцарей? Видеть, как они смеются, когда ты унижаешь короля? — Я его не унижал! — попытался защититься Гвейн, но в его голосе уже звучала неуверенность. — Унижал. Каждый день. И сегодня это кончается. Запомни, Гвейн. Артур — мое солнце. Моя земля и небо. Он может быть наивен в быту. Он может не понять шутки. Он может быть и глуповатый, как вы там шепчетесь. Но его сердце, его дух, его доброта — они больше, чище и сильнее, чем все ваши остроумные замечания, вместе взятые. И если твоя дружба измеряется количеством насмешек над ним, то она мне не нужна. И ему — тоже. Он просто еще не знает об этом. Мерлин отступил на шаг, выпуская Гвейна из поля своего ледяного внимания. — С сегодняшнего дня твоя территория для шуток кончается там, где начинается его достоинство. Переступишь эту черту — и ты узнаешь, на что на самом деле способна тень, следующая за твоим королем. Я не просто разношу его вино, Гвейн. Я охраняю его свет. И я смету с пути все, что пытается этот свет затмить. Понял? Он не ждал ответа. Развернулся и пошел к замку, к своему голодному как волк королю, оставив Гвейна стоять одного на опустевшем поле под нависающим небом. Прошла неделя. Рыцари заметили перемену. Гвейн стал сдержаннее. Его шутки в сторону Артура исчезли, словно их и не было. Он смотрел на Мерлина новыми, оценивающими глазами, в которых читалось уважение и доля непрошедшего страха. А Артур как-то за ужином, отложив куриную ножку, с тем же милым, невинным недоумением сказал: —Странно. Гвейн в последнее время какой-то тихий. Не заболел ли он? Мерлин,доливая ему вина, только улыбнулся, и в его глазах плеснулось золотое, драконье удовлетворение. —Не думаю, сир. Просто, наверное, наконец-то научился уважать королевское достоинство. Артур фыркнул. —Какое еще достоинство? Он что резко забыл, что он мой друг. —Именно поэтому, — тихо сказал Мерлин, и его сердце, это вечное, преданное щит, мягко качнулось в груди. — Именно поэтому.